Глава 13

Я развернулся и пошёл обратно в расположение уже не так быстро, как шёл на КПП. Спешить теперь было некуда. Решение в голове почти созрело, оставалось только оформить его так, чтобы не вызвать лишних вопросов.

Ерёмина я поймал в учебном классе по тактике. Занятия только закончились, и рота уже выходила на построение. Капитан стоял, смотря с задумчивым видом в окно, рядом торчал старшина с тетрадью и что-то докладывал. Я остановился у двери, постучал костяшками пальцев по косяку.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

Ерёмин даже головы сразу не повернул.

— Обращайся.

— Прошу разрешить увольнение в город до вечера, в связи с прибытием отца.

Вот тогда он посмотрел на меня. Долго. Без всякого выражения. Просто посмотрел, как будто ещё раз прикидывал, что я за человек и не взбредёт ли мне в голову какая-нибудь дурь. Потом кивнул на стол.

— Рапорт пиши.

И всё⁈ Я даже немного растерялся. Так просто? Ни каких тебе вопросов, наставлений, нотаций, что увольнительная — это привилегия которую надо ещё заслужить. Впрочем, моя растерянность быстро прошла. Принцип: дают — бери, бьют — беги, действовал даже в армии.

На краю стола лежал лист бумаги. Я быстро написал, как положено: на имя командира роты, прошу предоставить мне увольнительную в город, в связи с прибытием отца, обязуюсь прибыть вовремя, форму одежды соблюдать, порядок не нарушать. Подписался, поставил дату и протянул лист Ерёмину.

Он взял рапорт, пробежал глазами, взял ручку и, не задав ни одного лишнего вопроса, прямо поперёк листа написал коротко и размашисто: «Уволить до 21.00». Поставил подпись, дату и вернул бумагу мне.

— В канцелярии оформишь. Военный билет получить под роспись. Форма чтобы в порядке была. Опоздаешь на минуту — сожру.

— Есть.

— И ещё, Серёгин.

— Я.

— Если в городе накосячишь, то тебе придется очень хреново. Но если накосячишь, да ещё и патрулю потом попадешься, сразу отчислю к чертям собачим. Спецназовец, который от патруля уйти не смог, говно, а не спецназовец. Понял меня?

— Так точно.

Вот и всё. Почти ни каких нравоучений. Правило только одно — не подвести ротного.

В ротной канцелярии меня встретил писарь — долговязый младший сержант, старослужащий, с вечно уставшим лицом и таким видом, будто вся армия лично ему задолжала. Он взял рапорт, сверился с подписью Ерёмина, открыл шкаф, повозился там и вытащил мой военный билет.

— Распишись.

Я расписался в журнале, получил на руки билет и саму увольнительную — небольшой, аккуратно заполненный бланк с печатью и подписью. Причем за Ерёмина расписался сам сержант, поставив перед его фамилией косую черточку. Бумажка как бумажка, а ощущалась почему-то почти как справка об освобождении из колонии строгого режима.

— В двадцать один ноль-ноль чтобы был здесь, — буркнул писарь — Не на КПП полка, а в расположении, и не в двадцать один ноль-одну, а ровно в ноль-ноль. На вечерней поверке чтобы уже стоял в строю. Отметку о возвращении у меня получишь.

— Понял.

— Все вы понимаете…

С этим я спорить не стал, молча вышел из канцелярии. Потом пошёл приводить себя в порядок. Вычистил сапоги, подправил ремень, стряхнул пыль с формы, заново подшил подворотничок, пригладил всё, что можно было пригладить. Посмотрел на себя в мутноватое зеркало в умывальнике и усмехнулся. Красавец!

С военным билетом и всеми моими сбережениями в кармане, с увольнительной запиской в руке, я снова дошёл до КПП. Тот же прапорщик мельком посмотрел увольнительную, сравнил подписи с образцами, что лежали у него под стеклом, поморщился, увидев черточку, но ничего не сказал. Потом поднял на меня глаза и глянул уже без прежнего раздражения.

— Военный билет.

Я подал. Он сверил, вернул, потом снова раскрыл увольнительную, шлёпнул отметку и кивнул на ворота.

— Свободен. Чтобы вовремя вернулся.

— Есть.

Я шагнул через проходную и впервые за долгое время вышел с территории полка один. Не мешкая, я тут же отправился по пыльной дороге до ближайшей автобусной остановки. Я шел, наслаждаясь свободой, пусть она и была у меня всего лишь до вечера.

До остановки я не добрался. Красно-белый ЛАЗ тормознул рядом со мной, когда до цели мне оставалось всего метров тридцать. На лобовом стекле автобуса красовался номер сто одиннадцать, и надпись «Ташкент-Чирчик».

— В город? — Спросил меня пожилой водитель узбек, когда дверь открылась.

— Да

— Запрыгивай.

Я зашел в душный салон полупустого автобуса, и потянулся за деньгами.

— Эээ. Совсем молодой ещё? Первый раз из части? — Жестом остановил меня водитель — Военным проезд бесплатный. Садись дорогой, денег не надо.

Я спорить не стал, и послушно плюхнулся в мягкое кресло возле окна. Автобус тронулся.

Чирчик располагался на юго-западе от нашей части. Дорога к городу шла вдоль канала, мимо бетонных заборов с колючей проволокой и бесконечных рядов пирамидальных тополей. Ехали мы совсем не долго, и вскоре оказались в пригороде Чирчика. Автобус проехал мимо Троицкого, где старые глинобитные дувалы сменялись советской застройкой, и оказался в городе. Над Чирчиком, как башни старинной крепости, находящейся в осаде, возвышались трубы какого-то промышленного предприятия, из которых густо валил дым.

Первое ощущение от города — это неприятный запах аммиака и зелень. Дым из господствующей над городом труб, в безветренную погоду, или когда ветер менялся, накрывал его густой пеленой, и этот «аромат» казалось въелся повсюду. При этом город, несмотря на химозный запах, просто цвёл от множества деревьев, растущих буквально везде. Было тут сильно прохладнее, чем у нас в части. Вдоль улиц тянулись глубокие арыки с горной, холодной водой, спасавшие от жары. А жара давила под тридцать градусов, несмотря на то, что на дворе стоял октябрь месяц.

— Тут на шестнадцатый пересядешь — Автобус тормознул у очередной остановки, и водитель вновь обратился ко мне. — Он до базара идёт. Там поешь нормально, плов, шашлык, лепёшки… В центр не советую ходить, там комендатура. На базаре конечно патрули тоже есть, но обычно офицерам лень через весь город переться и доставлять задержанного, так что там чаше вашего брата просто поругают и отпускают.

— Спасибо отец — Я послушно встал и направился к выходу, при упоминании еды у меня, как у собаки Павлова активно начала выделятся слюна. — А где можно искупаться тут у вас?

— На Комсомольском озере можно — Улыбнулся водитель — Там пляж есть, с кабинками для переодевания и лодочная станция. Оно не далеко от центра. Но всё же не советую туда ходить, патрулей там тоже хватает, а если солдат в трусах, то значит не по форме одет. Захотят — докопаются. Ты лучше на канал Зах сходи. Он через весь город идет и возле базара тоже проходит. Где увидишь пацаны купаются, там и ты купайся. Только осторожно, течение там сильное. Ну всё, удачи сынок.

Дверь автобуса закрылась, он поехал дальше, а я остался стоять на пустой остановке, в тени огромного тополя. Ну что же, базар так базар, конкретной цели у меня не было, а то что там можно было вкусно пожрать, как говорил водитель, уже стоило того, чтобы его посетить.

До базара я добрался через полчаса. Это был классический восточный рынок: бетонные крытые павильоны с длинными рядами прилавков, окруженные хаотичными открытыми площадками. Вокруг базара стояли ряды желтых автобусов и грузовиков, с которых торговали прямо «с борта». Несмотря на будний день, тут было людно, и казалось, тут перемешалось всё: национальности, время и разные культуры. Женщины в модных платьях, местные старики в чапанах и тюбетейках, узбеки, русские, корейцы, татары. В основном гражданские, но и военных полно.

Весь базар был завален огромными горами арбузов и поздних дынь. Рядом — ящики с янтарным виноградом и ярко-оранжевой хурмой. Стеллажи с сухофруктами и орехами, пестрили разнообразием ассортимента. Над базаром стоял густой аромат жареного мяса, специй и свежего хлеба. У входа стояли огромные тандыры, из которых доставали лепешки — пышные, с золотистой корочкой и посыпанные кунжутом.

Мой желудок буквально свело, от всего этого вкусного изобилия. Жрать хотелось просто невыносимо.

— Ассалому алейкум уважаемый. Где покушать можно отец, подскажи пожалуйста? — Я тут же подошел к первому же попавшемуся торговцу, и задал вопрос, который беспокоил меня сейчас больше всего.

— Ваалейкум ассалом! — Заулыбался пожилой узбек — Ай молодец! Правильно ко мне подошел. Сразу за торговыми рядами чайханы есть. Только ты куда попало не ходи, ты к Фархаду ходи! Синий навес у него, не ошибешься. У него самый вкусный плов. Пальчики оближешь!

Я поблагодарил старика и пошёл туда, куда он показал, ориентируясь на синий навес. Чайхана нашлась быстро. Под навесом, на террасе стояли низкие столы, возле которых лежали мягкие коврики и подушки. Есть тут видимо предполагалось исключительно лежа. Над чайханой висел такой запах, что у меня аж в глазах потемнело. Жареный лук, мясо, зира, свежая лепёшка — после учебки всё это било по мозгам сильнее любого спирта.

— Садись, солдат, — кивнул мне полный, усатый хозяин. — Плов будешь? Шашлык? Лагман?

— Всё буду, — честно ответил я.

Он засмеялся, но без насмешки, по-доброму:

— Вот это правильно.

Через пару минут передо мной уже стояла глубокая миска с пловом, а над ней подымался ароматный пар. Сверху куски мяса, жёлтая морковь, блестящий от жира рис, рядом салат из лука с помидором, который по моему называется Ачик-Чучук, лепёшка и чайник зеленого чая. Потом ещё принесли два шампура шашлыка с кольцами свежего лука, и я на какое-то время вообще перестал быть человеком разумным.

Я просто ел.

Медленно сначала, потому что от первого запаха и вида у меня аж руки дрожали. Потом быстрее. Потом снова медленнее, уже с удовольствием, растягивая момент. После казарменной баланды это было не просто вкусно. Это было почти оскорбительно вкусно. Я ел и чувствовал, как вместе с горячей едой из меня понемногу уходит то внутреннее напряжение, с которым я вышел из части.

Ну его к чёрту, думал я, дожёвывая мясо. Сегодня я вообще ни о чём думать не буду.

Ни о тех уродах, что нашли меня даже здесь. Ни о родителях. Ни о том, откуда у них паспорт отца и как глубоко они уже успели влезть в мою прежнюю жизнь. Ни о Ерёмине, ни о марш-бросках, ни о том, что вечером всё равно возвращаться в казарму.

Хватит. Хотя бы один день, точнее полдня, я хочу просто пожить как человек. Поесть нормально. Пройтись по базару. Купить себе нужную мелочёвку — нитки, бритвы, мыло, сигарет про запас. Потом искупаться где-нибудь на канале, смыть с себя эту учебку вместе с пылью и потом уже, на обратной дороге, взять фруктов, сладостей, может, лепёшек — в казарму, парней угостить. Им выход в город похоже не светит до конца обучения, да и самому приятно будет принести в казарму что-то неуставное, человеческое.

От этой мысли мне даже легче стало. Я допил чай, заказал ещё один чайник и вторую лепёшку. Потом съел шашлык, откинулся на лежанке и впервые за долгое время просто лежал, ничего не делая. Слушал базарный гул, крики торговцев, звон посуды, детский смех, ругань возле прилавков, и понимал, что действительно расслабился.

Потом не спеша прошёлся по рядам.

Купил зубную пасту и щетку, мыло, новый бритвенный станок и пару пачек хороших лезвий, крем после бритья, нитки с иголкой, новую расчёску, тетрадей, ручку, сигареты. Потом долго выбирал сладости. Взял халвы, карамелек, каких-то местных конфет на развес. Изюм, взял, немного урюка. Фруктов тоже набрал: виноград, хурму, гранаты. Всё это мне аккуратно завернули в оберточную бумагу, и я даже поймал себя на том, что иду по рядам почти довольный жизнью.

Потом действительно вышел к каналу. Вода там шла быстрая, холодная, прозрачная, с зеленоватым отливом. По берегу уже сидели местные пацаны и несколько таких же, как я, хитрожопых военных, решивших, что раз рядом воды полно, то грех не смыть с себя пыль. Я нашёл место потише, разделся до трусов, быстро нырнул и чуть не зашипел сквозь зубы — вода была ледяная. Зато сразу как заново родился. Постоял немного на солнце, обсох, оделся и вдруг понял, что день реально удался. Почти.

На базаре и возле него я провел весь день. Уже вечерело, я снова покушал у Фархада, и с пакетами в руках, сытый, чистый, даже немного разомлевший от солнца и сытости, я выбрался обратно к дороге, собираясь потихоньку двигать в сторону остановки.

И вот тут, уже на выходе с базара, я увидел знакомый «Москвич». Он стоял чуть в стороне, под деревьями, вроде бы как просто припаркованный. Тот самый цвет, тот же кузов, те же ташкентские номера.

Негу, в которой я прибывал почти весь день, как рукой сняло. Сытость, расслабленность, довольство — всё исчезло в одну секунду, будто и не было ничего. Внутри сразу стало сухо и холодно.

Я не дёрнулся, не остановился резко, только шаг чуть замедлил. Глаза сами скользнули по машине, по стёклам, по сиденьям внутри. Вот тебе и «сегодня ни о чём не думать», Серёга. Похоже, за тебя уже подумали.

В салоне и возле машины никого не было видно. Это как раз и было самым плохим. Если бы они сидели внутри, всё было бы проще. Значит, ждут в лоб, нагло, с уверенностью, что никуда я не денусь. А так — пустой «Москвич», вечер, базар уже редеет, народ расходится, тени становятся длиннее. И сразу ясно: они где-то рядом.

Я не стал задерживаться ни на секунду. Не ускоряясь заметно, свернул с основной улицы во двор между двух двухэтажек. Двор был обычный — бельё на верёвках, песочница, пара лавок, старухи у подъезда, арык вдоль тропинки, кривые деревья. Прошёл насквозь, потом ещё через арку, ещё в один двор. План был простой: уйти быстро и тихо, затеряться, выйти к другой улице и уже оттуда двигать к остановке. Без геройства. Без лишнего шума. Но не вышло.

Я свернул в очередной дворик, и это оказался тупик, а потом я услышал сзади быстрое, тяжёлое шлёпанье ног по пыли и обрывок матерка. За мной шли. Я только успел резко обернуться.

Их было трое. Тот самый мужик — впереди, уже без своей спокойной усмешки. Лицо жёсткое, злое. В правой руке нож. За ним двое помоложе. Один узбек, жилистый, с узким лицом, тоже с ножом. Второй русский, белобрысый, широкий в плечах, тащил в руке кусок арматуры, как дубинку. У узбека в левой тоже что-то металлическое блеснуло — баллонный ключ.

Вот теперь всё встало окончательно на свои места. Не поговорить они приехали. И даже не просто попугать.

Я швырнул пакеты в сторону ещё до того, как они добежали. Фрукты, сладости, мыло, сигареты — всё полетело в пыль. Жалко было до бешенства, но держать это в руках сейчас, означало сдохнуть как последнему идиоту.

— Ну что, Серый, — выдохнул тот мужик почти без запинки, — добегался? Я же говорил, что форма тебе не поможет. Вот сейчас поговорим уже нормально, на наших условиях

Отвечать я не стал.

Русский с арматурой рванул первым. Наверное, рассчитывал, что я отскочу назад. Но я шагнул ему навстречу. Не думая уже ни о чём, просто как на рефлексе, вбитом инструкторами на тренировках, как на занятиях по рукопашному бою. Удар прутом прошёл вскользь, чиркнул по плечу, я врезался в него всем телом, сбивая темп, и сразу снизу коротко влепил кулаком в горло. Он захрипел, согнулся, и я, не давая ему опомниться, рванул арматуру на себя.

Сбоку уже налетел узбек. Я еле успел уйти от ножа корпусом. Лезвие полоснуло по рукаву, ткань треснула, кожу тоже зацепило, но неглубоко. Боль только вспыхнула, по-настоящему я её даже не почувствовал. Развернулся и ударил арматурой наотмашь. Попал ему в висок или в ухо — не понял. Он качнулся, заорал что-то по-своему и отлетел к арыку.

Мужик в это время действовал умнее всех. Не лез сломя голову. Зашёл с другого боку, нож держал низко, по-рабочему. Вот он-то был действительно опасен.

— Гаси его! — рявкнул он белобрысому, который уже снова поднимался.

Да только поздно. Белобрысый хрипел, одной рукой держался за шею, второй тянулся к арматуре, которую я уже успел перехватить как надо. Он попытался вскочить — я шагнул и двинул его прутом в колено. Глухо, мерзко хрустнуло, и он рухнул уже по-настоящему, с воем.

Мужик тут же пошёл на меня. Во дворе сразу стало тесно, будто стены сдвинулись. Я видел только нож у него в руке, его плечи, шаги, и краем глаза — второго, который уже поднимался у арыка. Они явно не ожидали, что я полезу в драку так резко, но теперь это уже ничего не меняло. Их всё равно трое. И если зазеваюсь хоть на миг, меня просто завалят.

Мужик резанул снизу-вверх. Я отбил его руку арматурой, но он тут же пошёл вторым движением — быстро, без паузы. Лезвие едва не достало меня, прошло в миллиметрах от груди

И вот в эту секунду во мне что-то щёлкнуло. Не страх даже. Какая-то холодная, злая ясность. Либо сейчас я отобьюсь, либо всё, конец.

Он опять пошёл вперёд, уверенный, что дожмёт. И тут я сам сократил дистанцию. Почти в него влетел. Он явно этого не ждал. Ножом накоротке махнуть не успел как следует. Я подставил левое предплечье, лезвие скользнуло по ткани, и тут же со всей силы врезал ему лбом в лицо.

Хрустнуло. Он отшатнулся, потерялся на миг, и этого мне хватило. Арматура пошла сверху вниз, коротко, жёстко. Он рухнул на колени. Я добавил ещё раз — уже в плечо, выбивая нож, и тот отлетел к стене.

Слева снова мелькнул узбек. Я только повернулся, а он уже прыгнул, почти вцепился в меня, пытаясь ткнуть ножом сбоку. Мы оба рухнули в пыль. Он был легче, быстрый, как шавка. Пахло потом, железом, пылью и арычной водой. Я перехватил его кисть двумя руками, нож ходил в нескольких сантиметрах от лица, он шипел что-то сквозь зубы, дёргался, бил коленом.

Я ударил его головой в переносицу. Раз. Другой. Хватка у него ослабла. Я вывернул кисть до хруста, нож выпал, и сразу же, не вставая, вмазал ему локтем в челюсть. Он обмяк и скатился с меня на бок.

Несколько секунд я просто стоял на четвереньках, пытаясь вдохнуть. Во дворе опять стало тихо. Только где-то наверху хлопало бельё на верёвке, да белобрысый подвывал, держась за ногу.

Я поднялся. Мужик лежал у стены, сплёвывая кровь и явно не собираясь больше геройствовать. Узбек скрючился у арыка, стонал и зажимал лицо. Русский вообще только мычал.

Победитель, мать твою. Только радости от этой победы не было ни на грамм. Меня трясло. Рукав порезан. Бок саднит. Плечо ноет от удара арматурой. В пыли весь. И главное — времени на размышления нет. Сейчас кто-нибудь крикнет, выглянет из окна, позовёт милицию или патруль. И объясняй потом, почему курсант сержантской роты устроил во дворе побоище с тремя гражданскими.

Я быстро подобрал свой военный билет, который вылетел из кармана во время драки, поднял грязные и порванные пакеты с земли. На ножи даже смотреть не стал. И только тогда, уже отходя к арке, услышал сзади сиплый голос того мужика:

— Это… не конец… Серый…

Я не обернулся. Потому что и сам уже это понимал. Я быстро шел к остановке, намереваясь убраться отсюда как можно скорее. Только на этом мои неприятности не закончились.

— Товарищ ефрейтор, ко мне! — Слова прозвучали неожиданно, как гром среди ясного неба, как раз в тот момент, когда я вернулся к базару.

Я медленно обернулся, и смачно выругался, не стесняясь в выражениях. Метрах в десяти от меня стоял патруль. Лейтенант и два бойца, с красными повязками. А перед ними нарисовался я, хрен сотрешь. Боец в грязной, помятой форме, растрепанный, с порезом на рукаве, который уже слегка пропитался кровью, да ещё и со странными пактами в руках. Стопроцентный кандидат на гарнизонную гауптвахту.

— Да пошли вы все в жопу! — Выдохнул я, и рванул что есть сил куда глаза глядят.

— Стоять!

Крик лейтенанта я уже слышал, стуча сапогами по выщербленному асфальту вечернего Чирчика, но останавливаться не собирался. Я хорошо помнил наставления ротного,