Глава 4

Каптёрка оказалась не такой уж большой. Узкая комната, заставленная стеллажами, на которых лежали мешками с чем-то хозяйственным, стопками аккуратно сложенного пастельного белья и ящиками, на которых белой краской были выведены номера. В углу — стол, на нём графин с водой, кружка, какие-то ведомости. Под потолком тусклая лампа, хотя на улице ещё не совсем стемнело. Воздух в каптёрке стоял плотный — табак, хлорка, сапожный крем.

И сержанты.

Их там было пятеро. Сидели и стояли так, будто давно уже ждали не просто молодого с залётом, а маленькое вечернее развлечение. Воронцов тоже был здесь. Рядом с ним — тот, что в столовой меня кошмарил. Ещё двое мне были незнакомы. И пятый, которого я заметил сразу, стоял у шкафа, прислонившись плечом к дверце, и на его фоне остальные как-то сразу стали казаться обычными.

Явно кавказец, огромный, мускулистый. Вот это был шкаф так шкаф. Ростом под метр девяносто, а то и больше, плечи — как у культуриста, шея толстая, как у борца. Руки длинные, кисти здоровенные. Нос чуть сбит, уши прижаты неестественно — борец или рукопашник, не иначе. Лицо при этом спокойное, почти ленивое. Но именно от таких обычно и прилетает больнее всего.

Я зашёл, дверь за мной прикрыли.

— Ну что, молодой, — сказал тот самый сержант из столовой, развалившись на табурете. — Самый голодный оказался?

Я пожал плечами.

— Не объяснили.

— Чего тебе не объяснили? — сразу вскинулся другой.

— Что жрать можно только по команде.

— А башкой подумать не судьба было? — спросил Воронцов.

Я посмотрел на него.

— А мне откуда знать, какие тут у вас порядки? Я первый час в роте. Меня с плаца в столовую привели. Кто-то хоть слово сказал? Нет. Зато залёт уже мой.

В каптёрке стало чуть тише. Не потому, что я их поразил, а потому что ответ им не очень понравился.

— Ты, я смотрю, дерзкий, — сказал тот, что сидел у стола.

— Я смотрю, вы тоже, — ответил я.

— Чего? — он аж вперёд подался.

— Того. Молодых строите, как будто они с вашими местными обычаями родились. Если косяк — объясните сначала. А так это не косяк, а подстава.

Слева кто-то хмыкнул. Не весело, а скорее удивлённо. Видимо, не каждый молодой в первый вечер так разговаривал.

— Подстава, значит? — переспросил Воронцов уже тише. — Ты ещё скажи, мы перед тобой виноваты.

— Виноваты в том, что требуете то, чего не объяснили, — сказал я, чувствуя, что уже завожусь, но назад сдавать не хочу. — Я не отказываюсь подчиняться. Но когда человека тыкают мордой в правило, о котором он вообще не знал, это херня, а не воспитание.

— Слышь, философ, — процедил коренастый с лицом боксёра, — ты где это так разговаривать научился?

— Там, где за слова отвечают, — сказал я.

— А тут, думаешь, не отвечают? — спокойно спросил он.

— Вот сейчас и посмотрим.

Последние слова я, наверное, всё-таки зря сказал. Потому что в комнате сразу будто воздух потяжелел. Никто не вскочил, не заорал, не ударил. Наоборот. Всё стало тише и от этого неприятнее.

Кавказец отлепился от шкафа и медленно шагнул вперёд.

— Слышь, маладой, — сказал он негромко, с мягким акцентом, и от этого прозвучало ещё страшнее. — Ты или очень смелий, или очень глюпый. Скорее второе.

Я посмотрел на него снизу-вверх. Да уж, рядом с ним я сам себе показался малышом из ясельной группы детского сада.

— Может, и так, — сказал я. — Но прогибаться за то, в чём не виноват, не собираюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Харошо. Тогда будет учебный разговор. Без обид. Одын на одын. Проверим, какой ты непрогибаемый.

— С Горгадзе выйдешь, — добавил кто-то сзади, уже почти с удовольствием. — Он у нас любит несговорчивых убеждать.

— Только аккуратно, — сказал Воронцов грузину. — Сильно не ломай нового. Он нам ещё пригодится.

Сказано это было вроде с усмешкой, но я прекрасно понимал: шансов у меня нет. Ноль. Славка не врал. На фоне Горгадзе любая драка уже заранее смотрелась как ошибка. Я медленно выдохнул. Ладно. Значит, будет так.

Горгадзе уже начал снимать ремень, когда дверь каптёрки резко открылась. На пороге стоял Морозов.

Тот самый лейтенант. Днём он ещё казался мне просто молодым, неопытным офицером, которого самого сюда загнали не по доброй воле. Сейчас вид у него был другой, и форма тоже, да и звание… Вместо мятого кителя офицера стройбата — ладно подогнанная афганка с погонами старшего лейтенанта. На груди орден Красной звезды, значок об окончании училища, парашютный значок, и офицерский знак классности, с буквой М, вверху, справа, красная нашивка. На правом рукаве красная повязка, с надписью: «Дежурный по роте». Увиденное меня поразило до глубины души. Я видел тут пока всего двух офицеров, и оба с ранениями и с орденами…

Сейчас вид у старлея был усталый и злой, но явно не на нас, а на весь белый свет. Невооруженным взглядом было видно, что он очень недовольный тем, что вместо нормального отдыха после служебной командировки его поставили дежурить. Хотя… А чего он хотел? От него даже когда мы в часть въезжал, несло перегаром так, что я сам в душном УАЗике едва не поплыл от спиртовых паров. У любого начальника, увидевшего подчиненного в таком виде, пукан разрывать начнёт.

Он обвёл каптёрку взглядом, увидел меня, сержантов, Горгадзе с ремнём в руках, и даже не удивился.

— А-а, — сказал он. — Воспитательная работа.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — сразу отозвался Воронцов. — Молодой залетел в столовой. Разбираемся.

Морозов вошёл, прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку.

— Ну разбирайтесь, — сказал он равнодушно. — Только без фанатизма. И Горгадзе…

Грузин обернулся.

— Да, таварыщ лейтенант?

— Ты поосторожнее. Мне на сборном пункте про этого кадра интересное рассказывали.

В каптёрке кто-то хмыкнул.

— Про кого? — не понял Воронцов.

Морозов кивнул в мою сторону.

— Про Серёгина. Чемпион области по боксу. В личном деле — удостоверение КМС. В военное училище документы подавал. На экзамены не явился, потому что уехал на соревнования и там первое место взял. Так мне в военкомате и объяснили, когда я спросил, что за фрукт такой весь в синяках на лавке дрыхнет.

Тишина после этих слов была такая, что стало слышно, как где-то за стеной, в умывальнике капает из неплотно закрытого крана. Удивились все, а я так вообще в осадок выпла. Я стоял с тем же лицом, что и секунду назад. Даже бровью, кажется, не повёл. Только внутри у меня в этот момент всё перевернулось.

Чемпион области. КМС. Военное училище. Первое место. Да что за херня твориться? Это про меня?

Я чуть не выругался вслух. Вот же Лёха, сученок… Вот же паскуда изобретательная. Они получается с этой своей Катей не просто подправили мне бумажки. Они, похоже, нарисовали такое личное дело, что меня с ним можно хоть в космонавты, хоть в члены ЦК КПСС. Ещё немного — и выяснится, что я олимпиаду выигрывал и лично Горбачёву руку жал.

Сержанты переглянулись. Уже совсем по-другому.

— Серьёзно, что ли? — спросил тот, что сидел за столом.

— Нет бля, пошутил я, — лениво сказал Морозов. — Мне-то зачем врать? Военком ещё удивлялся, что такой спортсмен в военное училище зачем-то поперся, раз для него чемпионат области важнее вступительных экзаменов.

Воронцов уставился на меня уже без прежней снисходительности. Не с уважением пока, нет. Скорее с интересом.

— Чё, боксёр? — спросил он.

Я пожал плечами, но откровенно врать не стал.

— Драться приходилось.

Это я сказал максимально нейтрально. Ни подтвердить толком, ни соврать в лоб. Но после слов Морозова отрицать уже было глупо.

Горгадзе медленно улыбнулся. Не по-доброму.

— Тогда ещё лучше, — сказал он. — А то совсем скучно было бы.

— Скучно ему… смотри сам не отхвати сержант, — бросил Морозов, — И давай без членовредительства. И в голову сильно не бей. Если документы не врут, он нам на занятиях ещё пригодится.

Слово «нам» он выделил чуть заметно. И от этого мне стало ещё интереснее. Что значит — пригодится? Куда я вообще влез благодаря шаловливым ручкам Лёхиной любовницы?

— Так точно, товарищ лейтенант, — сказал Горгадзе, не сводя с меня глаз.

Морозов посмотрел на меня.

— А ты, Серёгин, если правда боксировал, тут губы не надувай. Здесь не ринг, здесь всё по-другому, это тебе не боксерский поединок. Понял?

— Так точно, — ответил я. — И в мыслях не было понтоваться, я никому ничего не говорил даже, вы сами рассказали.

— Вот и отлично. Продолжайте.

Он уже хотел выйти, но задержался у двери и, видимо передумав, встав облокотившись на стену, а потом добавил:

— И да, Серёгин. В следующий раз сначала смотри, что делают остальные. Потом делай сам. Это полезная привычка не только в столовой. Продолжайте, а я посмотрю.

В каптёрке опять стало тихо. Сержанты смотрели уже иначе. Не как на очередного салагу, которого сейчас для профилактики поваляют по полу. Теперь у них появился интерес. Настоящий. Им уже хотелось не просто наказать молодого. Им хотелось проверить, что там за зверёк приехал с таким личным делом.

А я стоял и думал только об одном: если Лёха с подругой действительно оформили мне бумаги так, как сейчас выясняется, то дальше меня тут явно ждёт ещё немало сюрпризов.

Горгадзе шагнул вперёд, не отрываясь смотря на меня.

— Ну что, чемпион, посмотрим, чему тебя там учили.

Я смотрел на Горгадзе и понимал предельно ясно: если сейчас полезу драться с ним по-честному, по-спортивному, то меня просто размажут. Без вариантов. Он был тяжелее, выше, крепче, наверняка умел драться не только руками, но и всем остальным. А я никаким боксёром не был. Ни КМС, ни чемпионом области, ни даже разрядником. Спортом я вообще никогда толком не занимался. Но драться приходилось часто. Не на ринге, не по свистку, и не в перчатках. А там, где если уж завертелось — то или бей первым, или потом сам будешь лежать. И сейчас у меня в голове было только одно: честно не получится. Значит, честно и не надо.

Горгадзе вышел на свободное место между шкафами и столом. Снял ремень, афганку стянул через голову, остался в тельняшке. Плечи у него под ней ходили, как у быка. Он покрутил шеей, пару раз сжал кулаки и глянул на меня спокойно, почти лениво. Для него предстоящая драка и правда была как разминка.

Я тоже шагнул вперёд. Сердце билось часто, но голова вдруг стала ясная, как стекло. Ни страха, ни лишних мыслей. Только холодный расчёт. Если дам ему начать — всё, конец. Значит, начинать надо самому.

— Поехали, — сказал кто-то.

И в ту же секунду, не дожидаясь ни стойки, ни обмена взглядами, ни вообще чего-либо, я рванул вперёд.

Горгадзе, похоже, ждал, что я буду кружить, примеряться, может, попробую боксёрскую стойку изобразить. А я и не собирался. Я с ходу сократил дистанцию и со всей силы, снизу, носком сапога врезал ему между ног.

Удар вышел глухой, тяжёлый. Горгадзе даже не вскрикнул — просто мгновенно сложился пополам, воздух у него будто разом выбило из груди. И в тот же момент, пока он ещё не успел ни закрыться, ни отшатнуться, я вложился всем телом и снизу влепил ему коленом в лицо.

Хрустнуло. Не громко, но так, что в тесной каптёрке все услышали. Грузин мотнулся назад, как будто его сбил самосвал, задел плечом шкаф, сполз по нему и тяжело грохнулся на пол.

Всё. На этом драка закончилась, толком не начавшись.

На секунду в каптёрке наступила такая тишина, что слышно было только моё хриплое дыхание. Я сам стоял, чуть пригнувшись, готовый, что сейчас на меня кинутся все остальные. Но никто не двигался. Воронцов смотрел на меня так, будто я у него на глазах плюнул на знамя полка и тут же нагадил посреди плаца. Тот сержант из столовой вообще застыл с открытым ртом. Кто-то из сидевших на ящиках медленно поднялся.

— Ты… — только и выдохнул один.

Горгадзе не шевелился. Из носа у него уже пошла кровь. Глаза закрыты, руки раскинуты. Он был не мёртвый, конечно, но в полном отрубе. И тут за спиной раздался голос Морозова:

— Во-о-от это я понимаю. Ха! Красава Серёгин. Правда похоже без членовредительства не обошлось, как раз члену и досталось больше всего.

Я резко обернулся. Старший лейтенант стоял в дверях, смотрел на всё это и, похоже, был не то что не в ужасе — он был откровенно доволен.

— Учитесь, орлы, — сказал он, проходя вперед и вставая между мной и сержантами. — Молодой-то у нас с головой. Сразу понял, что не в спортивную секцию попал.

— Товарищ старший лейтенант… — начал Воронцов, всё ещё не сводя глаз с лежащего Горгадзе.

— Что «товарищ старший лейтенант»? — перебил его Морозов. — Бой был? Был. Один на один? Один на один. Молодой победил? Победил. Какие вопросы?

— Он не по правилам…

— А кто вам сказал, что у нас тут Олимпиада? — усмехнулся Морозов. Потом ткнул пальцем в лежащего грузина. — Этого в санчасть. Быстро. И чтобы врачам не врали, скажете — на занятиях по рукопашке неудачно столкнулся с тумбочкой. Нет, лучше с двумя тумбочками сразу.

Сержанты всё ещё стояли пришибленные, но команда есть команда. Двое тут же склонились над Горгадзе.

— Живой? — спросил Морозов.

— Живой, — ответил один, тронув шею. — В отключке.

— Ну и прекрасно. Значит, очухается, и мозгов может прибавиться, — кивнул Морозов. Потом посмотрел на меня и вдруг расплылся в почти весёлой ухмылке. — А ты, Серёгин, молодец. Быстро соображаешь. Понял, что не выгребешь, и придумал решение. Одобряю.

Я молчал. Только дышал тяжело и чувствовал, как внутри ещё дрожит напряжение, которое пока не отпустило.

— Вольно, — бросил он мне. — Иди в расположение. Сегодня с тебя хватит.

Я не сразу поверил, что это всё. Но Морозов уже переключился на сержантов:

— Чего стоите? Подхватили его и пошли. И кровь тут потом вытрите, а то старшина увидит — решит, что вы в каптёрке свиней режете. Или ещё хуже — что вы все бабами стали, и у вас месячные. Всех на кукан натянет, даже я помочь не смогу.

Я подобрался, поправил вылезшую из штанов тельняшку и пошёл к двери. За мной проносили Горгадзе. Огромное тело теперь выглядело как-то странно беспомощно. Один сержант взял его под плечи, другой под ноги. Голова у грузина безвольно мотнулась. На тельняшке и подбородке темнели пятна крови.

Когда я вышел из каптёрки в коридор, у меня было ощущение, что всё это мне сейчас снится. Но самое интересное началось дальше.

В расположении уже явно ждали. Не то чтобы все высыпали в проход, но вся рота внутренне была настороже. Кто подшивал воротничок, кто писал письмо, кто просто сидел на койке — и при этом одним ухом, одним глазом все были там, у двери.

Я вышел из каптёрки сам. Целый. На своих ногах. Даже почти спокойно. И в ту же секунду в казарме будто кто-то выключил звук. Разговоры оборвались. Кто-то замер с иголкой в руках. Кто-то так и остался стоять с ремнём, не застегнув пряжку. Максим, сидевший на койке, сначала увидел меня, уже собрался что-то сказать — и тут за моей спиной показались сержанты, которые выносили Горгадзе. Вот тогда тишина стала уже совсем мёртвая.

Здоровенного грузина, которого здесь, похоже, боялись и уважали все, тащили на руках, как мешок с новозом. Голова болталась, лицо в крови, глаза закрыты. Воронцов шёл рядом мрачный, как на похоронах. Морозов замыкал процессию и выглядел так, будто увидел что-то крайне для себя забавное.

Никто не сказал ни слова. Вообще никто. Только где-то в дальнем конце казармы у кого-то из рук на пол упала фляжка и звякнула так громко, что все вздрогнули.

Я прошёл к своей койке, чувствуя на себе взгляды всей роты. Не просто любопытные. Ошарашенные. Неверящие. Как будто в часть только что привезли не обычного салагу, а какого-то психа, который в первый же вечер опрокинул местный порядок с ног на голову.

Максим медленно поднялся мне навстречу.

— Ты… — начал он и осёкся.

Я сел на койку и только теперь почувствовал, как руки слегка дрожат.

— Живой, — сказал я.

Он перевёл взгляд мне за спину, туда, где сержанты уже исчезали в коридоре с Горгадзе.

— А это тогда что было?

Я посмотрел на него.

— Короткий разговор.

С другого конца казармы кто-то тихо выдохнул:

— Ни хера себе пополнение нам подкинули…

И это было первое, что кто-либо помимо Максима сказал вслух после моего возвращения. Потом казарма будто медленно начала отмирать. Где-то зашевелились, кто-то закашлялся, кто-то сел обратно на табурет. Но прежней атмосферы уже не было. Все смотрели на меня по-другому. Даже сержанты, не участвовавшие в воспитательной беседе. А я сидел, чувствовал, как по спине медленно катятся капли пота, и думал только об одном: вот теперь мне точно начнут объяснять, что я был не прав. Только уже совсем другим тоном. Горгадзе рано или поздно выйдет из санчасти, и наверняка не простит мне своего поражения, и подлых приемов, которые я применил в драке, да и остальные сержанты тоже.