36. Конор

Уходя с кампуса после пары в четверг, я вижу два пропущенных звонка от Макса. Я знаю, что больше не могу его избегать, но блин, я продолжаю пытаться. Когда я только признался во всем ему и маме, то был в слепом ступоре вины и паники. Теперь, когда у меня в голове появилась хоть какая-то ясность, я понимаю, что ничто во мне не хочет грядущего разговора. Особенно сегодня.

Я протащил Тейлор через ад из-за этой идиотской истории с Каем. Единственное, что меня сейчас волнует, – как устроить ей идеальный день рождения. Я знаю, что у нее никогда раньше не было серьезных отношений, и из этого я делаю вывод, что всякая типичная романтическая ерунда для нее в новинку. Значит, цветы.

Огромное количество цветов.

Массовый урон экологии.

Я пытаюсь донести до флориста в Гастингсе это задание, но почему-то оно сложнее, чем я ожидал.

– По какому случаю? – спрашивает женщина средних лет. Она похожа на хиппи из Вермонта, и в заведении одурманивающе пахнет. Цветочным наркоманским магазином.

– День рождения моей девушки. – Я хожу по помещению, изучая готовые композиции и букеты в холодильниках. – Мне нужно много цветов. Очень большой букет. Или, может быть, несколько букетов.

– Какие у нее любимые цветы?

– Не знаю. – Мне кажется, розы подойдут, но, возможно, нужно что-то более уникальное. Менее ожидаемое.

Говорящее: «Прости, что я кинул тебя из-за того, что боялся, что ты больше не будешь меня уважать, если узнаешь, что я лжец и преступник, но оказалось, что я тебя люблю, поэтому прими меня обратно, а? А еще секс с тобой просто фантастический, и мне хотелось бы продолжать им заниматься».

– Любимые цвета?

Черт, я не знаю. Она носит много черного, серого, синего. Кроме тех случаев, когда она работает в школе. Тогда все наоборот. Наверное, после двух месяцев отношений я должен такое знать. Чем, черт возьми, я все это время занимался? Лизал ее киску, по большей части.

Видимо, чувствуя мой дискомфорт, женщина говорит:

– Она телец, поэтому розовый и зеленый – хорошее сочетание. Ей понравится что-то земное, но изысканное и утонченное. – Леди Хиппи показывает на разные цветы по всему магазину, касаясь их всех, наклоняясь к ним ухом, как будто прислушиваясь. – Львиный зев, – объявляет она. – Наперстянки и розовые розы. С суккулентами. Идеальное сочетание.

Я не имею ни малейшего представления, что это такое. Но я понимаю слово «розы».

– Звучит здорово. Букет должен быть большим, – напоминаю я ей.

Над входной дверью звенит колокольчик, когда хиппи уходит в заднюю комнату. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что вошедший – не кто иной как тренер Дженсен.

– Здравствуйте, тренер.

Он нервничает так же, как на семейном ужине. Странно его таким видеть: в раздевалке или на льду он просто сама уверенность. Вот что с нами вытворяют женщины.

Он издает тяжелый вздох.

– Эдвардс.

Да, наши отношения после печально известного пожара не улучшились. Я понимаю. Когда сезон не в разгаре, тренер предпочел бы не иметь дело со своей неуправляемой бандой отбросов. Натолкнуться на него в городе – словно увидеть учителя в торговом центре на летних каникулах. Как только завершается сезон и заканчивается семестр, они не хотят нас знать.

– Пришли из-за Айрис? – спрашиваю я. – Тейлор говорила мне, что у нее с мамой дни рождения выпадают на одно число. – Что еще больше подтверждает мою теорию о том, что Тейлор – на самом деле продукт русского эксперимента по инженерной психологии, целью которого было создать что-то вроде суперского «крота». Она ни подтверждала это, ни отрицала.

– Нет, – ерничает он, – мне просто нравится заходить сюда несколько раз в неделю, чтобы взять лепестки для ванны с пузырьками.

Мне нравится думать, что сарказм – способ тренера проявить заботу. Или этот парень охренеть как меня не выносит.

– У вас большие планы?

Он поворачивается спиной, изучая композиции в корзинах.

– Ужин в Бостоне.

– Что ж, будьте осторожны, детишки, и не гуляйте допоздна. Не забудьте: вернуться надо живыми.

– Не пытайся быть заботливым, Эдвардс. У меня еще осталось мусорное ведро с твоим именем.

При этих словах мой анус тут же сжимается.

– Да, сэр.

Мы несколько минут стоим в неловком молчании, притворяясь, что осматриваем крошечный магазин, пока ждем, когда вернется флористка. Не представляю, каково парню Бренны Джейку. Ему повезло, что у них отношения на расстоянии, пока он играет за Эдмонтон, потому что тренер представляется мне тем человеком, который может чистить ружье за кухонным столом, когда к его дочери приходит парень. А потом, наверное, Бренна выходит за дверь, поцеловав его в щеку, с полным карманом патронов.

С Айрис было легко, если сравнивать с ужастиками про знакомство с родителями. Ну, что такое небольшой семейный пожар, да?

– Какие у тебя планы с Тейлор? – спрашивает он так резко, что я задумываюсь, не показалось ли мне.

– Сначала ужин. Только мы вдвоем. Потом встреча с друзьями «У Малоуна».

– Ага, – говорит он и откашливается. – Не появляйтесь за столом рядом с нами, ты понял?

– Без проблем, тренер.

Флористка наконец-то возвращается с полной охапкой цветов в огромной вазе. Идеально. Эта чертова штука размером почти с меня. Мне придется пристегнуть ее ремнем.

Тренер переводит взгляд с цветов на меня и закатывает глаза. Композиция такая гигантская и громоздкая, что он в итоге помогает мне пронести ее через дверной проем до припаркованного у бордюра джипа. Только я успеваю пристегнуть цветы к переднему сиденью, как вижу на другой стороне улицы одно лицо. Его обладатель не из местных. И он тоже видит меня.

Блин.

Он ждет, когда проедет пара машин, и бежит к нам. Мое сердце подскакивает до горла, и я всерьез задумываюсь о том, чтобы прыгнуть на водительское сиденье и рвануть.

Слишком поздно.

– Конор, – говорит он. – Наконец-то я тебя застал.

К черту мою жизнь.

Взгляд на тренера.

– Здравствуйте. Рад познакомиться. – Он протягивает тренеру руку, и они оба смотрят на меня в ожидании ответа.

– Тренер Дженсен, – говорю я, чувствуя себя так, как будто сейчас подавлюсь собственным языком. – Это Макс Сабан, мой отчим.

– Очень рад с вами встретиться, тренер. – Макс все время чертовски милый. Я этому не верю. Никто столько не улыбается. Это охренеть как странно. Любой, кто постоянно пребывает в хорошем настроении, что-то скрывает. – Конор много рассказывал о вас своей матери. Он просто обожает вашу программу.

– Чад, – представляется тренер. – Рад встрече. – Он бросает на меня вопросительный взгляд, из которого я могу только сделать вывод, что он чует неловкость этой дерьмовой ситуации и задается вопросом, какого черта его еще сильнее втягивают в мои личные проблемы. – Конор – прекрасное пополнение в нашей команде. Мы рады, что в следующем году он к нам вернется.

Ха. Если бы он знал. Я не могу заставить себя встретиться взглядом с Максом, чтобы понять его реакцию.

– Что ж, мне надо идти, – говорит тренер, оставляя меня одного на этой дрейфующей льдине. – Приятно познакомиться, Макс. Удачи. – Тренер шагает обратно в магазин, и мне больше негде и не за кем спрятаться.

– Когда ты прилетел? – спрашиваю я Макса. Я оставляю тон небрежным, потому что он теперь здесь, и я больше не могу его избегать. Последнее, что я хочу, – чтобы он увидел, как меня кроет.

Поэтому я подавляю нервозность. Я научился этому, когда был ребенком, следуя за Каем по брошенным зданиям и темным переулкам. Ввязываясь в передряги, которые меня пугали, при этом зная, что нельзя показывать слабость, а то мне надерут задницу. Это маска, которую я надеваю каждый раз, когда выхожу на лед, выступая против парня, готового к матчу. Ничего личного, но какую-то смуту мы вносить должны. Боль – часть игры. Если бы мы боялись потерять зубы, мы бы сидели дома и занимались вязанием.

– Этим утром, – отвечает Макс. – Я сел на ночной рейс.

Черт, он взбешен. В своей тихой язвительной манере. Чем мягче он говорит, тем очевиднее, что твоя жизнь в опасности.

– Зашел к тебе домой, но тебя уже не было.

– По четвергам у меня рано начинаются пары.

– Что ж, – говорит он, кивая на кафе в нескольких зданиях от нас. – Я хотел взять кофе, прежде чем попробовать зайти к тебе попозже. Раз уж мы здесь, присоединишься ко мне?

Я же не могу отказать, так ведь?

– Да, конечно.

Мы садимся в кабинку у окна, и официантка тут же подходит, чтобы наполнить наши чашки. Я не люблю кофе, но выпиваю свой слишком быстро, слишком рано, обжигая язык, потому что не знаю, что еще делать со своими руками, и потому что так у меня не дергается колено.

– Наверное, начну, – говорит он.

Вторая самая надоедливая черта Макса – он всегда выглядит так, словно сошел со съемочной площадки семейной комедии начала 2000-х. Он один из тех вечно веселых отцов с модной стрижкой, рубашкой в клетку и жилеткой от дорогого бренда спортивной одежды, хотя ты никогда не видел, чтобы этот мужик ходил в поход.

Может быть, это взаимосвязано: я не могу воспринимать его всерьез, когда он похож на персонажей из сериалов, которые я никогда в детстве не смотрел, потому что у нас не было кабельного телевидения. Один из тех пап, которые заставили нас по-другому взглянуть на настоящих мужчин, отсутствовавших в нашей жизни. Такие дети, как я, были воспитаны на лжи, рассказываемой сценаристами и воплощающей фантазии их собственного поломанного детства.

– Очевидно, я прилетел сюда, потому что у нас с тобой не получалось связаться по телефону, – продолжает Макс. – Еще я подумал, что, возможно, этот разговор нам лучше провести с глазу на глаз.

Это не к добру. Теперь я думаю, что надо было сначала поговорить об этом с мамой. Вполне возможно, что, учитывая мое нежелание идти на контакт, у нее не было другого выбора, кроме как оставить меня на милость Макса. Перестать помогать финансово, больше никакой учебы, больше никакого дома. Перестать плыть по течению на моем самодельном плоту.

– Я знаю, что мы за эти годы не так много общались, Конор. В есть моя вина. – Не совсем такое вступление я предвидел. – Для начала я хочу сказать: хоть я и не одобряю те действия, которые ты предпринял, я могу понять, почему ты сделал такой выбор.

Что?

– Я знаю, как сильно в этом возрасте эмоции берут над нами верх, и иногда, когда давление со стороны оказывается на больной точке, мы принимаем решения и поступаем так, как в другом случае никогда бы не стали. Ты совершил большую ошибку. Ты солгал. Мне, но, что важнее, своей матери. Из твоего первого звонка я понял, как сильно это не давало тебе покоя. Но меня обнадеживает то, что хоть тебе понадобилось для этого намного больше времени, чем нам бы хотелось, ты все же признал свою ошибку. Теперь предстоит самое сложное, – говорит он с нерешительной улыбкой. – Взять на себя ответственность.

– Должен сказать: ты воспринимаешь это лучше, чем я ожидал, – говорю я ему. – Я бы понял тебя, если бы ты сильнее разозлился.

– Признаюсь, моей изначальной реакцией было удивление. Потом, может быть, злость. Затем я вспомнил, как вел себя в девятнадцать. – Официантка возвращается, чтобы опять наполнить наши кружки, и он делает длинный глоток кофе, а мне остается гадать, какие проблемы Макс мог найти на свою голову в Брайаре в дни своей юности. – В общем, я хотел сказать, что мы все имеем, черт возьми, право на несколько проколов.

Я выдавливаю из себя улыбку, услышав, как он ругается. Ты как будто впервые осознаешь, что папа из ситкома «Полный дом» снимался в пошлейшей стендап-комедии.

– Я рад, что ты рассказал нам правду, Конор, и, на мой взгляд, мы можем просто забыть об этом и двигаться дальше.

– И все? Серьезно?

– Ну не может же твоя мать посадить под домашний арест двадцатиоднолетнего парня с другого конца страны, – говорит он с усмешкой.

Это кажется ловушкой.

– Я думал, вы заставите меня уйти из университета или хотя бы перестанете платить за учебу.

– Это было бы контрпродуктивно, ты так не думаешь? Каким образом прерывание твоего высшего образования было бы действенным наказанием?

– Я думал, что у тебя будет желание перестать мне помогать. Финансово. – Это было бы более чем справедливо, учитывая, как я с ним поступил. Все мое благосостояние завязано на банковском счете Макса. Он поддерживает нас всех. Можно было без натяжки предположить, что он пересмотрит эту договоренность.

– Конор, возможно, и был бы прок в том, чтобы велеть тебе найти работу, трудиться восемьдесят часов в неделю, при этом все равно не получая достаточно денег для аренды и завершения учебы, – будь ты кем-то другим. Но тебе не нужно, чтобы кто-то объяснял, какой это сложный мир и сколько стоит доллар. Тем более я. – Он ставит кружку. – Вы с твоей матерью пережили достаточно лишений. Если повесить на тебя еще больше, то никакой пользы это не принесет, и, сказать по правде, какой бы финансовый ущерб ни нанесла твоя ошибка, это незначительная сумма по сравнению с той ценностью, которую имеете для меня вы.

– Я не знаю, что сказать. – Макс раньше никогда со мной так не откровенничал – ни про семью, ни про то, как мы с мамой жили до его появления. Я вообще не уверен, что мы говорили друг другу столько слов за все время нашего знакомства, сколько уже сказано за сегодня. – Я не думал, что ты так считаешь.

– Семья – самое важное в моей жизни. – Он смотрит на свою кружку, и его поведение меняется, на лице проступает торжественность. – Знаешь, у меня умер папа, когда я был в Брайаре. Мне было сложно, но еще сложнее было матери. После этого остались только мы вдвоем и пустоты, которых после папы никто не мог заполнить. Когда кто-то умирает, все становится напоминанием о том, что его тут нет. Праздники и особые случаи, понимаешь? Потом умерла мама, когда я был в аспирантуре, и у меня возникло в два раза больше пустых воспоминаний.

Что-то сжимает мне грудь. Может быть, сожаление. Ощущение родства. Мне никогда не приходило в голову, что мы с Максом можем быть похожи. Да, есть большая разница между сбежавшим отцом и примерным, но безвременно умершим, но мы оба знаем, каково смотреть на мучения своей матери и быть не в силах ничего исправить.

– Я хочу сказать, что, когда я встретил твою мать, я испытывал глубочайшее уважение к тому, сколького она добилась, воспитывая тебя в одиночку. И я сочувствовал твоим невзгодам. Когда мы с Наоми поженились, я пообещал, что моей главной обязанностью будет всегда заботиться о вас обоих. Следить, насколько это в моих силах, за тем, чтобы вы были счастливы. – Его тон смягчается. – Я знаю, что в том, что касается нас с тобой, я не всегда выполнял это обещание.

– Справедливости ради, – говорю я, – я никогда особо не давал тебе для этого шанса. – С самого начала я видел Макса эдаким «инструментом» в костюме. Тем, кому я никогда не буду родным, поэтому незачем и пытаться. – Я думал, что ты пришел за моей мамой, а я был вынужденным компромиссом. Что ты был из совсем другого мира, поэтому считал меня лузером, который не стоит твоих усилий.

– Нет, Конор, совсем нет. – Он отставляет кружку с кофе в сторону и ставит локти на стол.

Не могу отрицать: у него есть некий магнетизм. Мне кажется, когда он сидит напротив тебя в конференц-зале, невозможно не поверить, что то, что он продает, сделает тебя богатым.

– Слушай, я пришел с нулевым представлением о том, как надо. Я не знал точно, кем пытаться тебе быть – отцом или другом, – и провалился и в том, и в другом. Я так боялся сильно встрять между тобой и твоей матерью, что, возможно, не приложил достаточно усилий для того, чтобы построить отношения с тобой.

– Я не облегчил тебе задачу, – признаю я. – Я подумал, что если ты терпеть меня не можешь, то и я могу тебя ненавидеть. Мне кажется… – Я натужно сглатываю, отводя взгляд. – Я не хотел быть отвергнутым еще одним папой. Поэтому отверг тебя первым.

– Почему ты так подумал? – Он откидывается назад, искренне удивленный.

– Ну посмотри на нас. Мы вообще непохожи. – Конечно, это уже не совсем правда, раз я теперь знаю, что что-то общее у нас есть, но я все равно не могу представить, чтобы он нашел ко мне подход, если я был незнакомцем с улицы. – Я знаю, что ты считаешь, что я должен быть похожим на тебя, интересоваться бизнесом и финансами, работать в твоей компании и идти твоей дорогой, но, если честно, мне все это чертовски скучно. Одна мысль об этом убивает радость всего моего существования. И я остаюсь с ощущением, что никогда не буду достаточно хорош. Я не отвечал эту неделю на твои звонки, потому что мне было стыдно, и я не нуждался в подтверждении, что все, чего я в себе боюсь, правда.

Я сутулюсь на диване, держа ладони на коленях, желая просочиться в пространство между подушками и осесть там навечно вместе с пылью. Сейчас хотя бы все высказано. Что бы ни произошло дальше, это не будет так унизительно, как сам этот момент. Хуже уже некуда.

Макс долго молчит. Я не могу понять его реакцию, и с каждой проходящей секундой я воспринимаю его молчание как согласие. Я понимаю его. Он не виноват, что оценивает успех не так, как я. Мы просто разные люди, и нам бессмысленно сравнивать одно с другим. Мне было бы лучше, если бы мы договорились оставить всякие попытки.

– Конор, – наконец говорит он. – Мне давно надо было это сказать: ты никогда не был «недостаточно хорош». Я всегда видел тебя, как минимум, смешным, очаровательным, умным парнем, который станет выдающимся молодым человеком. Ты прав, мне как родителю нравится мысль о том, чтобы быть твоим наставником, ролевой моделью. Привести тебя в компанию и сделать из тебя своего преемника. Но если к этому не лежит твое сердце, то я это принимаю. Наверное, я должен был немного раньше понять намек, да? Что бы ты ни решил делать со своей жизнью и карьерой, мы с твоей матерью тебя поддержим. Как команда. Как семья. Потому что мы знаем, что ты сделаешь для себя верный выбор. Если я смогу помочь, то буду рад. А если нет, – говорит он со самоуничижительным смешком, – я не буду стоять у тебя на пути. В любом случае я хочу, чтобы ты знал, что я чрезвычайно тобой горжусь.

Я тихо смеюсь.

– Ну ладно, давай не будем сходить с ума.

– Я тобой горжусь, – повторяет он, вытаскивая из кармана телефон.

Я с подозрением смотрю, как он заходит на сайт, где выложена фотография с ним, сидящим за письменным столом. Один из тех корпоративных пиар-снимков. Он кладет телефон на стол между нами и увеличивает изображение. За ним, рядом со всеми наградами и почетными дощечками, видна фотография в рамке со мной и мамой.

У меня сбивается дыхание, и я надеюсь, что он этого не слышит. Это снимок с их медового месяца, спустя пару дней после свадьбы. Мы все отправились на Гавайи, и в наш последний вечер там Макс сфотографировал, как мы смотрим на закат. До этого я никогда не был за пределами Калифорнии. Не летал на самолете. Я был все время в дерьмовом настроении, потому что они вели себя как парочка, а мне было не с кем тусоваться, но тот вечер на пляже с мамой был моим лучшим воспоминанием с этой поездки.

– Я всегда тобой гордился, – хрипло говорит Макс, а у меня щиплет глаза. – Я всегда буду тобой гордиться, Конор. Я люблю тебя.

– Вот черт, – говорю я, откашливаясь – в горле предательски пересыхает. – Какой же я засранец.

Он смеется, пока мы оба тайком трем глаза и по-мужски издаем гортанные звуки, которые никак не связаны со слезами.

– Не знаю точно, что теперь сказать, – признаю я. – Хреново осознавать, что мы все это время так странно друг с другом себя вели. – Я не собираюсь набиваться ему в друзья или называть его папой, но последние несколько лет прошли бы куда легче, если бы этот разговор случился у нас раньше.

– Хоть это и звучит жалко, но я буду рад, если мы сможем начать все с начала, – говорит он. – Попробуем быть друзьями?

Бывают вещи и похуже.

– Почему бы и нет.

Я собираюсь предложить ему заказать какую-нибудь жратву, но потом вспоминаю, что у меня на переднем сиденье засыхает букет размером с большого ребенка и мне еще надо кое-что уладить, прежде чем заехать за Тейлор и отправиться на свидание.

– Как долго ты пробудешь в городе? – спрашиваю я.

– Планирую полететь обратно завтра утром. А что?

– Ну, сегодня у моей девушки день рождения, и у нас с ее друзьями планы. Но, если ты не против остаться тут чуть подольше, может, мы поужинаем втроем завтра вечером? Я сказал маме, что моя девушка летом приедет ко мне в гости в Калифорнию.

Лицо Макса расплывается в широкой улыбке, которую он силится спрятать, кивая.

– Не проблема. Я могу поменять билет. Просто дай мне знать, где и когда. Я буду очень рад с ней познакомиться.

Я не могу не думать о том, что Тейлор сейчас бы мной гордилась.