Глава 2

Невозможно взять и отключить эмоции, но я постараюсь это сделать. Иначе ничего не получится.

Я тщательно мою руки и совершаю все необходимые приготовления, прежде чем войти в операционную. Это то, что доведено до автоматизма.

Алёна лежит на столе, к ней подключены необходимые приборы. Её грудь едва заметно приподнимается, а аппарат, замеряющий сердечный ритм, пищит.

Люди и крепки, и хрупки одновременно.

Я всякое повидал, но оперировать человека, который тебе небезразличен – это двойная ответственность. Очень сложно отключить эмоции.

Алёна моя первая любовь. Сколько планов было построено. И ни одному не суждено было сбыться.

– Бедная девочка, – вздыхает операционная медсестра. – Она сидела в автобусе спереди со стороны двери, на неё пришёлся основной удар. Говорят, там весь перед всмятку. Зажало между фур.

Я киваю.

Такие сильные травмы, наверное, ещё и оттого, что она закрыла собой дочь, – думаю про себя.

Я ведь сам заметил, что на Наташе ни ссадинки, а Алёна… Алёну придётся штопать и собирать. Придётся мне!

Но как можно сосредоточиться, когда в сердце такая буря эмоций?

Воспоминания о прошлом накрывают меня, как волна: смех, моменты счастья, те дни, когда мы мечтали о будущем, как её глаза светились радостью и озорством. Потом, конечно, было и другое. Подозрения, недоверие, жестокие слова. Но память удаляет весь негатив, подчищает неприятные воспоминания. Нам проще помнить только хорошее. Иначе можно захлебнуться в яде недоверия ко всему миру.

Сейчас всё, что между нами происходило, кажется таким далеким и недостижимым.

– Алёна, ты не одна. Ты только держись, – шепчу еле слышно.

И слышу, как её сердце начинается биться чуть-чуть сильнее.

Да нет… это ерунда из фильмов. Не может она понимать, что я рядом. Она без сознания.

Но всё-таки добавляю.

– Всё будет хорошо. Ты только постарайся. Один я не справлюсь. Мне нужно твоё полное участие. Твоя Натали очень просила меня помочь.

Операция длится больше двух часов. Я стараюсь отставить личное в сторону, быть только профессионалом, но это очень сложно.

К счастью, сердце Алёны работает стабильно, ничего критичного не происходит. Но это и потому, что я стараюсь действовать бережно.

Обычно, сделав основную работу, я ухожу, оставляя ассистентам и медсёстрам завершающую часть.

Но сегодня я до финала в операционной.

Дожидаюсь момента, когда Алёна готова к переводу в реанимацию.

– Если к четвергу станет лучше, а я надеюсь, что ей станет лучше, то переводим в обычную палату. Кладите на хозрасчёт. Отделение переполнено.

– А если оплату заведующая попросит?

– Я оплачу.

Персонал с недоверием смотрит на меня.

Да, им не понять, что за аттракцион невиданной щедрости в адрес незнакомой пациентки.

– Я её дочке обещал маму спасти.

– Вы бы поаккуратнее с такими обещаниями, Даниэль Максимилианович, – качает головой медсестра. – А если бы не вышло.

– Но ведь вышло, – обрубаю. – Занимайтесь пациентом.

Я стягиваю перчатки, выпутываюсь из одноразовой робы. Смываю скопившийся на лице пот. Напряжение было колоссальным. И выхожу из операционной.

За порогом которой меня поджидает Полозков.

– Ну ты и гад, Дэн, – выплёвывает он. – Этой мой пациент! Я должен был проводить операцию. Не ты.

Его лицо искажено от злости. Полозков молодой и амбициозный. Идёт вверх по карьерной лестнице. Как-то, я слышал, он хвастался, что планирует стать зав отделением чуть ли не к двадцати семи годам. Да, его наставник крутой хирург, что не говори, но это не даёт ему право так себя вести.

– Ты бы шёл, Игорёк, помог бы кому-нибудь другому. Тут много пострадавших.

– Зачем ты вперёд полез?

– Уймись, – кладу руку ему на плечо. – Не о том споришь.

– Не люблю, когда мешают.

– Не люби.

– Ты тут никто. Временно.

– Нет ничего более постоянного, чем временное.

Очень хочется съездить по роже Полозкову, но я сдерживаюсь.

Да, работа в больнице – не моя основная. У меня всего два выхода в неделю. Я работаю здесь, потому что это что-то вроде социальной ответственности. Я учился на хирурга, я буду помогать людям. Но так вышло, что бизнес – сетка аптек – отнимает почти всё свободное время. Там планы грандиозные по расширению. И денег это приносит в разы больше, чем дежурство в больнице.

Но тут – отдушина, а там – средство получения прибыли.

– Даниэль, зайди ко мне? – бросает профессор Иванов, проходя по коридору и смотря на нас с Полозковым тяжёлым взглядом. – Игорь, ты чего застыл? Там народу тьма. Все срочные операции проведены, теперь остались среднесрочные. Иди, работай. Нам рук не хватает.

Тот что-то бормочет, вяло оправдываясь, но я его не слушаю.

Иду в кабинет к профессору, а у самого перед глазами неподвижное тело Алёны. И её бледное лицо.

Всё должно быть хорошо, – успокаиваю сам себя. – Ты сделал всё, что в твоих силах. Восстановление – в её собственных руках. Она должна хотеть жить. У неё ребёнок. Она хочет.

– Даниэль, я насчёт должности зав отделения, – шеф садится за свой письменный стол, заваленный бумагами.

На нём, кажется, убирались лет сто назад. У Иванова в работе всегда порядок, но в кабинете – хаос.

– Полозков спит и видит её, – пожимаю плечами.

– Да при чём тут Полозков, – недовольно. – Я о тебе, Даниэль. О тебе. Тебе её предлагаю. И буду за тебя ходатайствовать. О твоём назначении. Только мне согласие получит нужно. А то странно, я буду распинаться, а ты откажешься. Не дело, Даниэль Максимилианович, не дело, – мотает головой.

– Так я же тут никто. Временно, – повторяю слова Игоря.

– Это к делу не относится. И временно ты тут по своей прихоти. Выходи на полную занятость. Я знаю, что ты загружен, но у тебя талантливые руки, такие не должны пропадать. И народ тебя любит. И пациенты. Ты хорошо сохранился. А кто-то сухарь, едва вышел из интернатуры. Вот ведь как бывает. Ты, короче, подумай. А подумав, ответь. Но я надеюсь, на положительное решение, конечно.

Иванов вздыхает, откидываясь на спинку кресла.

Он ведь и сам сегодня оперировал. Все были заняты. И начальство, и подчинённые. В такие дни мы все выступаем единым фронтом.

После того, как выхожу от Иванову, заглядываю на пост к Мире.

– Где она? – спрашиваю про девочку.

– В ординаторской. Спит, кажется.

И точно, спит. Натали лежит на диване, сжавшись в комочек. Две сотрудницы сидят за столом.

– Ужинаете? Приятного аппетита.

– В третьем часу ночи, Даниэль Максимилианович?

– Тогда завтракаете? – переспрашиваю с улыбкой.

– Так кто его поймёт, – обе тихо хихикают, потом кивают на девочку. – Утомилась, малышка. Утром вызовем социальную службу.

– Я сам её вопросом займусь. У неё дедушка с бабушкой имеются. Надо только вызвонить их.

– Ну это мы не знаем. Пусть специалисты разбираются.

Я достаю из шкафа дежурный плед, сажусь на диванчик рядом с Наташей, укрываю её. Она крепко спит, тихо посапывая, и её светлые волосы, растрепанные, кажутся золотыми в мягком свете комнаты.

Как у Алёны, – думаю я. – Почти копия мать.

А кто отец?

Как сложилась судьба Алёны?

Я ведь не знаю, что с ней было. Мы расстались и связь не поддерживали, а если общие знакомые заговаривали о ней, я даже слышать ничего не хотел, настолько эта тема меня раздражала.

Пока смотрю на Натали, ощущаю, как в груди закипает что-то теплое и нежное. Я вдруг задумываюсь: а что, если бы она была моей дочерью? Возраст ведь подходящий? Может ли такое быть по-настоящему? Если ей пять? Или шесть. Ближе к шести?

Приходится напрячь память, чтобы отмотать время назад и более детально подумать о цифрах и датах.

Мысли о том, что я мог бы быть её отцом, наполняют меня неожиданным волнением. Если она моя… если так… выходит я столько всего пропустил?

Почему Алёна скрыла? Почему не сказала?

Ты сам прекрасно знаешь, почему! – указывает внутренний голос.

Я закрываю глаза и откидываю затылок на валик дивана.

Усталость накатывает тяжёлой волной. Руки-ноги отказываются двигаться.

Бу-бу-бу от женщин за столом убаюкивает. Как и сопение Наташи.

В следующий раз я возвращаюсь в реальность резко и с болью в шее. Неудобная поза, и мышцы одеревенели. А ещё… на меня кто-то смотрит.

– Мама? Как мама? Я хочу видеть маму? – Натали дёргает меня за рукав.

Видимо, это меня и разбудило.

– Погоди, малышка, – тру глаза и зеваю. – С мамой всё в порядке. Хм… надо же… как я крепко вырубился. Когда устаёшь, готов спать даже стоя.

– Я хочу к маме.

– Прости, но к маме пока нельзя, она в специальной палате, туда заходят только врачи.

– Мамочка… – слёзы наворачиваются на её глаза.

Ладошки взлетают к лицу, накрывают его и худенькие плечики вздрагивают.

– Я хочу к маме… к маме… хочу к маме.

Теперь я тру затылок, думаю, а какое у нас меньшее из зол: нарушить запрет и провести Натали в реанимацию, чтобы издали показать маму? А может, это ещё больше её испугает? Может, она начнёт плакать без перерыва? Что я знаю о детях?

Ни-че-го.

– Не плачь, пожалуйста, не плачь.

– Мамочка…

Натали сама обнимает меня руками, и я замираю.

– Пожалуйста, я хочу увидеть м-маму, – дрожащим голосом просит.

А я борюсь с водоворотом непонятых чувств и эмоций, атаковавших меня.

Что же мне делать с этим ребёнком? Оставить в больнице, я не могу. Отдать социальному работнику – тоже не вариант.

Это дочь Алёны.... дочь Алёны, – долбит в голове.

Я не могу её бросить!