Глава 21

– Прости, что гуляем так поздно, я стараюсь найти помощника, но пока слабо выходит.

Мы сидим с Алёной на скамейке рядом с детской площадкой. Уже стемнело, но вечер тёплый, и дети носятся, как угорелые с криками и воплями, играя в «тай-тай-налетай». Наташа тоже там, нашла себе друзей.

– Ну можешь потерпеть, пока я окончательно приду в себя и смогу помогать. Может, я и сейчас на что сгожусь? – предлагает Алёна с улыбкой.

По сердцу растекается теплота, и я глажу щёку Алёны нежно, и наклоняюсь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на губах.

– Не хочу тебя этим озадачивать. Тебе надо отдыхать и восстанавливаться.

– Именно этим и занимаюсь. Но думать я тоже люблю и задачи решать.

– Вода есть? – это Наташа подлетает к нам, хватает бутылку, протянутую Алёной, осушает половину и снова уносится на площадку.

Я рассказал Алёне про Надю и её финт с ДНК. Решил, что между нами не может быть тайн. Она очень злилась на бывшую неподругу , но согласилась, что нам надо пройти через эту процедуру ещё раз и официально, чтобы ни у кого больше не возникло желания действовать тайно и незаконно.

Мы наблюдаем, как Наташа весело играет. Она съезжает с горки, смеётся и общается с другими детьми, и я вижу, как её лицо светится от радости.

– Смотри на неё, – говорит Алёна, её голос наполнен нежностью. – Она такая счастливая. Ей не хватает общения со сверстниками. Иногда я переживаю, что долго держала её в изоляции. В смысле в садик она почти не ходила из-за… постоянных переездов.

Алёна вздыхает и смотрит на Наташу с гордостью, но я замечаю в её глазах тревогу.

– Что такое?

– Да родители, – отмахивается. – Звонила им сегодня. Вернее, пыталась. Трубку не берут. Обиделись.

– Дай им время прийти в себя, – стараюсь поддержать. – Дурман, которым их окутал Паша, рано или поздно спадёт. Они ведь не могут вечно оставаться в этом состоянии.

Алёна вздыхает и бормочет, что ей слабо верится.

– Они поймут, что обманывались, – говорю с нажимом. – Если не тебе и не мне, то медицинскому заключению точно поверят. Врачи подтвердят, что ты здорова, и это должно их успокоить. Они же не могут игнорировать факты.

– Очень хочу в это верить. Паша – это паук, он оплёл паутиной всю мою жизнь. И пытался мне внушить, что я больна. Это знаешь, когда тебе говорят, что ты что-то делал, а ты этого не делал, а потом тебе сочувствуют, и предлагают провериться, вдруг у тебя дебют шизофрении в двадцать два по невыясненной причине. А потом одним утром ты просыпаешься и понимаешь, что реально не помнишь, что было вчера, потому что витамины, которые ты принял накануне делают голову тяжёлой, а движения медленными и заторможенными.

– Сволочь. Тварь, – сжимаю кулаки, прибил бы Сокольникова вот этими руками.

Алёна открывает рот, чтобы что-то добавить, но внезапно мы слышим пронзительный крик. Я вскакиваю на ноги, понимая, что кричит Наташа.

– Наташа! – во всю силу лёгких орёт Алёна. – О, господи, отпусти её!

Она пытается бежать, но… не может. Хватается за бок, хнычет…

Я вижу мужчину, который схватил Наташу и тащит её в сторону густых деревьев.

Кто-то пытается ему помешать, но оказывается на земле. Мужчина, а, вернее, Сокольников, потому что я уверен, что это он, бьёт его резко.

Ноги уже сами несут меня в сторону Наташи и её похитителя.

Та, завидев меня, начинает громко орать:

– Папа! Папа! Помоги!

Пока рот её не накрывает рука и не заставляет замолчать.

Если бы смелая Наташа не вертелась, не упиралась пятками в землю, не пыталась вкрутиться из рук похитителя, я бы мог не успеть.

Но я успеваю…

Налетаю на мужика, отталкиваю от него Наташу и бью кулаком по скуле и в солнечное сплетение, пытаясь его отбросить подальше.

– Сука, – сплёвывает Сокольников кровь, всё-таки устояв на ногах.

Он, конечно, сильно изменился. Из парня в мужика. Но всё ещё красавец. Он всегда был рослым и крепким, что-то скандинавское в нём проскальзывало. Светлые волосы, синие глаза, широкая улыбка. Но гнилое нутро проступило наружу. И вместо улыбки на лице его оскал.

– Думал Алёнку у меня украсть. Не выйдет, – мотает головой и встаёт в стойку, будто собирается драться.

– Уходи… и не смей приближаться к Наташе и Алёне. Они мои.

– Они мои! – ревёт он, так что его голос разлетается по двору, эхом отражаясь от стен домов. – Мои, сука!

Его лицо искажает ненависть, в глазах сверкает безумие.

В голове у меня лишь одна мысль – защитить свою дочь и свою женщину.

Не успеваю среагировать, как он бросается на меня, выхватывая нож. Я инстинктивно делаю шаг в сторону, но Паша слишком близко. Лезвие проникает мне в бок, и я ощущаю резкую боль. Охнув, прижимаю пальцы к ране.

А Сокольников отскакивает и ухмыляется.

– Ещё добавить? – уточняет издевательски.

Я слышу крик Алёны, но не позволяю себе отвлечься.

– Рискни, – выдаю с усмешкой.

А сам чувствую, как кровь начинает сочиться сквозь пальцы, но это не останавливает меня. Я знаю, что должен действовать, должен дать отпор здесь и сейчас. Иначе это никогда не закончится. Сокольников, словно самец, решивший заявиться на чужую территорию.

Что ж… раз мы скатились до животных инстинктов, пусть валит и знает, что я своё не отдаю!

Он пытается сделать новый выпад, но на этот раз я более внимательный. Лезвие стремительно приближается, а инстинкт самосохранения берёт верх. Резко отступаю вбок, избегая удара, и одновременно хватаю Сокольникова за запястье, выбивая нож из его руки.

Оружие падает на землю, а я чувствую прилив адреналина и несколько раз даю ему коленом в живот. Он складывается пополам и падает на землю.

Во дворе раздаются звуки сирен. Полиция. Кто-то вызвал, видимо. Сокольников, осознавая, что ситуация выходит из-под контроля, пытается вырваться и то ли убежать, то ли уползти, но я не пускаю до тех пор, пока не приходит полиция.

– Надо в больницу, – бормочет Алёна, когда Сокольникова уводят. – Тебе срочно надо в больницу.

– А?.. – вспоминаю о своей ране и тело взрывается болью, да такой, что не могу сдержать стон. – Да, Алёнушка, надо. Идите домой, я доеду.

– Ещё чего, мы с тобой.

– У тебя швы.

– Ну и что! Я Альбине позвонила. Она сейчас приедет, нас всех заберёт.

И точно, вскоре приезжает Альбина, которую мне совсем не хочется беспокоить.

– Папу, спасите папу, – просит её Наташа со слезами на глазах.

Вижу, что она плакала. Это из-за страха и ужаса, который она пережила.

– Папу? Вот как? – приподнимает Альбина бровь и смотрит на меня.

– Да, папу, – киваю с улыбкой, которая быстро исчезает, когда я тревожу рану, усаживаясь в машину.

– Может, посмотрим? Здесь? – спрашивает Альбина с тревогой на лице.

– Нет, поехали. Можем до травмы, в принципе.

– Ещё чего. У нас самые лучшие специалисты. Сам же в курсе.

– Быстрее, – подгоняет её Наташа, а сама жмётся к Алёне.

Её ещё потряхивает, но, думаю, Алёне придётся с ней долго разговаривать насчёт случившегося. Может, даже к психологу сводить.

– Ну поехали, Наташенька, будем папу твоего спасать и перевязывать. Может быть, даже зашивать.

– В операционной?

– Ну нет, это не так серьёзно, как с мамой было, но тоже должен осмотреть хороший доктор.

– Папа самый лучший доктор. Он маму спас, – заявляет Наташа.

А Алёна сжимает мою руку и шепчет:

– Он всех нас спас. Всех.