Глава 2

Сопротивляться сейчас бесполезно. Я знаю это. Вижу в его глазах. Там полыхает: только дернись и я за себя не ручаюсь.

Поэтому, когда подходит тот самый здоровенный бородатый мужик и рывком ставит меня на ноги, я молчу. Так же ни слова не произношу, когда Макс по-хозяйски хлопает по моим карманам и вытаскивает телефон. Еще один боевой трофей, который он забирает себе. Но это сущие мелочи по сравнению с тем, что я забрала у него.

Кирсанов настолько изменился, что у меня внутри все стынет, стоит только столкнуться с ним взглядом. Там кипит бешеный коктейль, и одновременно с этим ширится пустота.

— Где скрывается вторая змея?

Он действительно думает, что я скажу, куда уехала Сашка?

Не скажу.

— Ладно. Сами найдем. Она уже засветилась.

Я не знаю, где подруга могла засветиться. Не знаю, где я сама засветилась. И понятия не имею, как Макс смог найти меня в этом бедламе.

Вплоть до сегодняшнего дня я была уверена, что это невозможно. И теперь, когда мое «невозможно» стояло напротив и было мрачнее самой страшной грозовой тучи, на меня накатила слабость. Дикая и всепоглощающая. Я не привыкла чувствовать себя беспомощной, но сейчас испытывала именно это. Беспомощность. Мне нечего противопоставить взбешенному Кирсанову. Я сама раздраконила его, сама вытащила наружу демонов, и теперь поздно жаловаться.

Я все спрашиваю себя, можно ли было поступить иначе? Отпустить прошлое и подарить нам настоящее и будущее? Это вопрос терзает меня по ночам, одолевает, когда остаюсь наедине с собой и разрывает сердце вхлам.

Я до сих пор не могу поверить, что из-за чувств может быть так больно. Думала, что все это бред, сказочки романтичных дур, которым не хрен делать и они сами выдумывают для себя проблемы.

Как же я ошибалась…

Самая чудовищная ошибка в моей жизни, если не считать ту, когда упустила Алену из виду, и она нарвалась на богатого равнодушного мерзавца.

Замкнутый круг.

Я устала. Жара, беременность, нервы — все это наваливается на меня, лишая остатков сил. И я делаю то, что никогда прежде не делала. Валюсь в обморок.

Последнее, что вижу, прежде чем серый мрак засасывает в себя — это хмурый Макс. Последнее, что чувствую — это его руки, успевшие подхватить меня за миг до падения.

Глупо, но я рада, что хоть так могу почувствовать его прикосновение.

Видать, не так сильно я отличаюсь от романтических дур, любящих сказки.

Муть не выпускает меня из своих объятий. Кажется, вот-вот вырвусь, но потом отшвыривает обратно. Раз за разом, не позволяя открыть глаза и сделать вдох полной грудью.

Во рту сухо. В ушах гул. Он то гаснет, то становился оглушающим, но ни на миг полностью не прекращается. И только позже, когда все-таки получается разлепить тяжелые веки, я понимаю, что это за гул.

Мы в небольшом частном самолете. Я лежу в полуопущенном кресле, на мне плед. А напротив меня сидит Кирсанов и что-то смотрит на планшете.

Не шевелюсь, едва дышу, рассматривая его из-под опущенных ресниц. Серьезный, мрачный, с жёсткими складками вокруг рта. Даже на расстоянии я чувствую холод, волнами расходящийся от него. А дурацкая память внезапно заполоняется фейерверком воспоминаний о том, как мы жили раньше. Как смеялись, как просыпались в одной постели, как ездили отдыхать или просто сидели молча рядом, и никто нам больше был не нужен. Наверное, это и было счастье.

Но разве мы имели на него право после того, что случилось с Аленой? После того, как одна не уследила, а второй растоптал?

Нет.

Думать об этом так мучительно, что ошметки груди снова начинают кровоточить. Сжимаются сильно-сильно, замирают, а потом толкаются, застревая где-то в горле. Я судорожно вдыхаю, и в тот же момент в меня впивается ледяной взгляд.

— Очнулась.

В голосе ноль эмоций. Только холодная констатация факта.

Я подтягиваю плед ближе к подбородку и тихим стоном сажусь. От неудобной позы затекла спина, и ноги стали совсем ватные.

— Не припомню, чтобы ты раньше валилась в обмороки, — произносит как бы между прочим, — Давно ли такой неженкой стала?

С тех пор, как под сердцем зародилась новая жизнь.

Конечно, вслух я этого не говорю. Только жму плечами.

— Куда мы летим?

Я не уверена, что Макс ответит, и тем не менее ответ все-таки звучит:

— Домой, любимая. Отдохнула и хватит. Пора возвращаться.

Черт. Я не знала, что слово «любимая» может звучать, как самое страшное ругательство. Вроде буквы те же, а смысл совсем другой.

— Зачем я тебе?

Насмешливо вскидывает бровь.

— Хочешь, чтобы я вернула тебе деньги?

Вскидывает вторую.

Я не сдаюсь:

— В деньгах дело, да? Тогда можешь выкинуть меня из самолета прямо сейчас. У меня их нет. Я все потратила на…

— Благотворительность? — участливо подсказывает бывший муж, — не переживай, я в курсе вашей впечатляющей щедрости.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Я с тихим ужасом думаю о том, в курсе чего он еще может быть. Деньги — это ведь не самое страшное из того, что я сделала.

Серые глаза опасно сверкают.

Точно в курсе.

— Мне плевать на деньги. Будем считать, что тоже поучаствовал в жизни бедных сироток. Что скажешь?

Я ничего не могу сказать. Потому что стюардесса приносит поднос, на котором одна чашка кофе.

Макс берет ее, отпивает глоток, не сводя с меня ничего не выражающего взгляда:

— Ммм, мой любимый. С кардамоном. Но ты и так это прекрасно знаешь.

Мне точно хана.

* * *

Самолет бодро ныряет на один из частных аэропортов. Мне приходится закрыть глаза и задержать дыхание, потому что тошнота подкатывает к горлу. По спине холодный пот. Я цепляюсь скрюченными пальцами за подлокотник, сжимаю его до боли и молюсь.

Прошу только об одном — пусть Кирсанов ничего не заметит. А если заметит, то не поймет.

— Давно ли ты боишься летать?

Все-таки заметил…

— С этого дня, — хриплю, не открывая глаз.

Пусть думает, что мой страх связан с ним. Пусть верит в это, как в таблицу умножения. Пусть что угодно делает, но даже взгляда не смеет опускать на мой живот.

Чтобы как-то перебить его внимание я задаю логичный вопрос:

— Что будет дальше?

Улыбается.

И ни черта это не добрая и не ласковая улыбка. Так смотрит белая акула на пловца, свалившегося с доски для серфинга.

Макс ничего не отвечает, и от этого мурашки по коже бегут в два раза быстрее. А в голове пульсирует: он меня ненавидит, ненавидит, ненавидит!

Я бы тоже на его месте ненавидела.

Я столько сделала в погоне за местью, что теперь не отмыться.

Может извиниться? Сказать, прости меня Максимка дуру грешную, натворила я дел, но больше не буду. Честное слово.

От таких мыслей становится смешно. Прекрасно осознаю, что сейчас не место и не время, но не могу удержать дебильную улыбку, которая тянет в стороны уголки губ.

— Кому-то весело?

Кому-то капец как страшно и одиноко.

— Ни капли. Это нервное.

— Еще рано нервничать, милая. Все самое интересное начнется позже.

Его слова, как раскаленный кол между лопаток. В них холод, равнодушие и вместе с тем лютое обещание.

Он ведь не такой на самом деле. Совсем не такой. Я его знаю… Знала…

Поджимаю губы, чтобы он не заметил, как они трясутся, и отворачиваюсь к иллюминатору, за которым стремительно приближается земля. Сначала вижу квадратики домов и резкие росчерки улиц, потом различаю отдельные деревья, потом ветки на них. То там, то тут сверкают золотые прошлепины посреди уставшей зелени — верные признаки набирающей обороты осени.

Шасси с громким шорохом врезаются во взлётную полосу, и самолет, трясясь и подрагивая, несется вперед, постепенно замедляя ход.

Я вернулась туда, куда никогда не собиралась возвращаться. Тут слишком много ошибок и пахнет кровью. Слишком больно и на грани.

Я не дура, и не тешу себя надеждой, что удастся вот так запросто улизнуть из-под носа у Кирсанова. То, что я провернула в прошлый раз, было возможно только по причине его безграничного доверия. Сейчас от него не осталось и следа. Только пепел, горький, пропитанный ядом и сожалениями.

Все, что я могу сделать — это притихнуть и ждать, надеясь, что, когда шанс предоставится будет еще не слишком поздно.

Не знаю, чего я жду. Кровавой расправы или рева полицейских сирен, но когда раздается холодное кирсановское:

— На выход, — не могу заставить себя и пальцем шевельнуть.

Форменный паралич, будто кто-то за долю секунды выкрутил все мои силы на минимум.

— Ждешь особого приглашения?

Ничего я не жду. Просто не могу и все.

Макс подхватывает меня под руку. В этом жесте ноль галантности, только жесткое раздражение. Мне почти больно, на грани, но я поднимаюсь, не проронив ни звука и покорно позволяю себя вести.

У самолета нас ждет две машины. Одна принадлежит Максу, вторую я никогда не видела, но ведут меня именно к ней. А Кирсанов, ни слова ни сказав, направляется к своему автомобилю.

Он не оборачивается, не притормаживает, чтобы наградить прощальным взглядом. Просто садится за руль и громко хлопнув дверью, уезжает.

Почему-то становится страшнее, чем прежде.

Кому он меня отдал? Что теперь?

Незнакомый мужчина усаживает меня на заднее сиденье, сам садится на водительское, и первое, что делает — это блокирует двери.

Я опомниться не успеваю, как машина срывается с места и покинув территорию аэропорта, несется в противоположную сторону от города.

— Куда вы меня везете?

Он даже не думает отвечать.

— Куда. Вы. Меня. Везете, — цежу каждое слово.

Вряд ли Макс велел вывезти меня в лес и закопать под какой-нибудь сосной. Он не настолько зол… или настолько?

В зеркало заднего твида меня цепляет твердый, проницательный взгляд предупреждая едва заметным прищуром, чтобы не делала глупостей.

— Я требую ответа!

— Куда надо, туда и везу.

Вот и все. И сколько бы ни вопила, сколько бы не качала права, больше никаких подробностей не звучит. А машина тем временем сворачивает с загородной трассы на узкую дорогу с битым асфальтом. Ракитовые кусты постепенно уступают место березам, потом соснам и, наконец, мы и правда въезжаем в лес. Он плотной стеной подступает к дороге, нависает, закрывая и без того тусклое осеннее небо.

И кроме нас никого…

В голове мигом всплывают все просмотренные фильмы ужасов, и сердце тут же заходится в диком бое.

— Высадите меня! — требую, дергаю ручку двери. По-прежнему заблокировано, — немедленно выпустите меня!

Мужику хоть бы хрен. Он полностью игнорирует мой писк, продолжая вдавливать педаль газа в пол.

Мне на самом деле начинает казаться, что сейчас мы заберемся в непроходимую чащу, мне всучат лопату и отправят копать яму самой себе. Особенно это ощущение усиливается, когда с асфальта скатываемся на едва заметную, петляющую среди густого орешника, грунтовую дорогу.

Я пытаюсь вспомнить какие-то приемы самообороны, вспомнить как должна вести себя женщина, если ее насильно увозят, но мысли скачут бешеными сайгаками.

Я беспомощна, как младенец! Подавлена и мне чертовски страшно

И в тот момент, когда нервы не выдерживают, и я уже готова наброситься на этого мужлана и будь что будет, автомобиль выворачивает к высокому забору с колючей проволокой поверху. Из-за него выглядывает зеленая крыша незнакомого дома.

Ворота распахиваются, стоит нам только приблизиться, и машина неспешно въезжает во двор.

— Приехали.

— Что это за место?

— Это? — как ни в чем не бывало переспрашивает мужик, — твоя тюрьма.

* * *

Ну хоть не могила…

С тюрьмой как-нибудь разберусь.

Машина останавливается под навесом на заасфальтированном пятачке.

Тот, кто меня привез, выбирается наружу и приветственно машет встречающему. Еще один мужчина, то же незнакомый, но немного помоложе первого. Я не встречала их раньше в компании Кирсанова. Нанял? Или я не всех знала в его окружении?

Вопросов много, но вряд ли кто-то собирается на них отвечать.

Дверца с моей стороны распахивается:

— На выход.

Одарив своих конвоиров угрюмым взглядом, я молча выбраюсь из машины.

На улице еще тепло, но уже наносит осенней сыростью. Пахнет мхом, сопревшими листьями и хвоей, а еще почему-то грибами.

Пока меня ведут к дому, я тайком, стараясь не крутить головой, осматриваюсь по сторонам. Участок большой, забор окружает не только придомовую территорию, но и часть леса, теряясь где-то вдали между деревьев. Широкий передний двор в идеальном порядке — местами тронутая желтизной трава коротко выкошена, кусты подстрижены, а редкие сосны горделиво поднимают свои ветви к серому осеннему небу. Под ногами шуршит гравий дорожек, а где-то за пределами видимости сердито кричит лесная птица. Мне почему-то кажется, что она тоже ругает меня. В ее криках звучит упрек.

Сам дом в два этажа, сложен из добротных бревен, с большими окнами и открытой террасой на втором этаже. Эдакий рай для лесника, мечта интроверта, уставшего от людского гомона.

— Выступать без спроса за порог — запрещено, — совершенно ровным голосом сообщает тот, что помоложе после того, как поднимаемся на крыльцо.

Он распахивает дверь и, не думая о галантных манерах, первый заходит внутрь. Хлопает ладонью по выключателю.

— Что встала?

Тот, что позади бесцеремонно подталкивает меня вперед.

— Вас не смущает, что это похищение и насильное удержание?

— Нет.

Им похер. Они даже не пытаются этого скрывать.

— Когда я отсюда выберусь…

Если выберусь…

Одного взгляда на их равнодушные лица достаточно для того, чтобы растерять запал. Они тоже сомневаются в том, что я покину этот дом.

Интересно, чем руководствовался Кирсанов отбирая цепных псов и сколько заплатил им, чтобы безропотное подчинение? Вряд ли мне удастся как-то их уболтать и склонить на свою сторону.

— На второй этаж.

Второй этаж это такая себе новость — слишком высоко, чтобы выбраться через окно. Стараясь не показать своего разочарования, я послушно поднялась по широкой, добротной лестнице с тяжелыми лаковыми периллами.

Однако мой страх, относительно того, что через окно не выбраться, вообще оказался бессмысленным, потому что меня отвели самый конец коридора и запустили в крохотную комнату — три на три метра. Там была узкая низкая кровать, стол, стул, резная вешалка с тремя крючками, но не было окна.

Проклятье.

— Подъем в шесть. Еда по расписанию. Если надо в туалет — кричи, — хмыкнул сопровождающий, — если услышим — отведем.

Свиньи.

— Когда приедет Кирсанов?

Молчание.

— Мне нужно знать, когда приедет Максим!

Я стараюсь говорить твердо, но голос гадко подрагивает, выдавая слабость и испуг.

— Как посчитает нужным, так и приедет.

С этими словами дверь закрывается, и я остаюсь одна в своей новой комнате.

И правда тюрьма.

Сажусь на жесткую кровать, и пригорюнившись, упираюсь локтями на свои колени. Мне все меньше нравится происходящее, и все меньше веры в то, что удастся сбежать. Внутри кипит, хочется что-то сделать, совершить какой-то прорыв. Сокрушить угрюмую тюрьму и с флагом наперевес умчаться в закат. А еще больше хотелось истерить и бить кулаками в дверь с требованиями, чтобы меня отпустили.

Мне с трудом удается обуздать эти эмоции. Слишком нервные и бестолковые, чтобы быть полезными. Надо собрать себя воедино, успокоиться и хорошенько все обдумать, решить, что делать дальше.

Прежде всего надо бы осмотреться в этой обители зла. Узнать, есть ли тут еще люди, кроме этой парочки. Сколько выходов из дома, сколько выездов с огороженной территории.

Силюсь вспомнить, а щелкал ли замок, когда дверь заперли и не могу. Не обратила внимания. Поэтому поднимаюсь к кровати, крадусь к двери и тихо тяну за ручку.

Открыто.

Мне некогда думать о том, почему так вышло. Выскальзываю из комнаты, крадусь к лестнице, и на верхней ступени замираю, прислушиваясь к тому, что внизу. Голосов не слышно, но явственно раздается звон ложки по тарелке. Кто-то из них в кухне-гостиной. Мимо не проскользнуть — можно и не пытаться, но обратно я не спешу. Слушаю.

Спустя пару минут раздается скрип входной, и на одного персонажа становится больше. Они глухо переговариваются, я не могу разобрать все слова, но четко улавливаю:

— Ее надо покормить. Отнеси.

Черт! Сейчас еда — это последнее, что меня волнует. Аппетита ноль.

Но мне приходится поспешно ретироваться и вернуться в свою комнату. В конце аккуратно прикрываю дверь, чтобы никто ничего не заметил, и плюхаюсь на кровать лицом к стенке.

Вовремя!

Буквально спустя минуту на лестнице раздаются тяжелые шаги, потом в комнату входит один из моих тюремщиков и ставит на стол поднос.

— Тебе надо поесть.

— Не буду, пока не приедет Кирсанов, — я даже не оборачиваюсь.

— Голодовка может затянуться.

— Плевать.

— Как знаешь.

Он уходит, и я, прислушиваясь до посинения, снова не слышу, чтобы замок захлопнулся. А это значит, что надо выждать удобный момент, подгадать, когда никого из них не будет внизу, и покинуть этом место.