30

Телефонный звонок остался без ответа.

Надо было уйти.

Впервые Денис не находил в себе силы на какие-то активные действия, такие, чтобы потом расхлёбывать и включать дебила, оправдываясь.

Оглянулся на дверь.

Он просто не мог решиться нажать на дверной звонок или постучать.

Дверь, конечно, та же, замок дебильный. Название одно. И то и другое. Можно открыть с пинка.

Денису надо увидеть Аду. Надо отдать ей крестик её мамы, пусть у него ничего и не останется тогда. Или может она разрешит оставить? А он купит ей другой. Он думал об этом, даже заходил ювелирку в Сан-Хосе.

Сорокин ткнулся обречённо лбом в дверь и… снова не хера не закрыто!

Он шагнул в дом, где, на самом деле, поймал в свои руки тепло, такому, как он, неположенное, незаслуженное. Словил кошечку свою, маленькую, напуганную и шипящую, но стоило только обнять, прижать, как он затарахтела ласково и нежно…

Его Ада, его!

И он застыл. Дениса перекрыло от увиденного. Наверное, он был в том состоянии, когда можно бы натворить столько всего, что хватит не на одну спущенную нах жизнь, повторить подвиги папаши? Только Аделаида спасала его, спасала. Как-то без осознания этого – просто она была в его жизни и он очень сильно хотел уберечь её от всего жуткого, даже от себя самого, по итогу.

Ида выдохнула очередной утонувший в напоре мужа протест, жмурясь от обиды, что последний близкий человек, не слышит её, да и не услышит никогда, а в следующий момент Паша исчез. Она потеряла равновесие, слабые пока ещё ноги подкосило, и матрас, ставший наказанием последние недели, пока не могла нормально вставать с него, спас от падения на пол.

— Она сказала “нет”, – громыхнул Сорокин.

— Ты кто такой, – откуда-то из коридора гневно отозвался Павел.

— Съебал, нах, Павлик, – хрипер Денис и держался за воздух, реально.

Перекошенную недовольством рожу Зарецкого хотелось отрихтовать по полной. Но только – снова увидеть страх внутри Ады… Дэн не смог бы проварить это… не смог бы!

— Ты чё реально ёбыря себе нашла? Сучка, Ида… – дальше она не слышала.

Денису понадобился всего шаг, чтобы смести плюющегося ядом Зарецкого, а потом второй шаг, чтобы оттеснить его к двери.

— Ещё раз погонишь на мою бабу, уёбок, я сделаю так, что ты до конца своих дней будешь изъясняться с помощью карандашика и бумажки, уяснил? – немного пережми Сорока, так Павел уже сейчас не очень болтливым бы стал.

— Твою бабу? – попытался всё же что-то выдавить из себя он.

— Но только если не решишь к ней тянуть свои руки, – продолжил Дэн, игнорируя возглас, а больше всего хотелось лбом въебать в переносицу этого мудня, — или покажешься мне на глаза. Тогда и карандашик не поможет. А теперь скажи спасибо, что жив, Павлик, и иди ебать свою малолетку.

Разница в комплекции была достаточно внушительной, только Сорока никогда не имел дурной привычки, недооценивать противника, потому попытку Зарецкого прописать ему в корпус отсёк, всего одним движением оттолкнув от себя. Сила оказалась достаточной, чтобы муж Ады долетел до лифта, где ухватился за проём, останавливая своё падение.

Кажется ещё раз попытался спросить у Дениса, кто он такой. Но взгляд Сорокина, перекошенное лицо и бешенство осязаемое – разумное в Зарецком пересилило и, развернувшись в сторону лестницы, он свалил.

Дэн со злостью захлопнул дверь, так же в два шага преодолел расстояние отделявшее его от сжавшейся на полу возле своей кровати Аделаиды.

— Кошечка, тише, малыш, – он сел на корточки перед ней, протянул руки, коснулся и она вздрогнула, подпрыгнула в истерике, вцепилась в него в ужасе, отталкивая. — Это я, Ада, Денис, девочка моя…

По крайней мере у него получилось прижать её к себе. Расплакавшуюся. И Сорокин отпустил, принимая слёзы, давая ей возможность выплакать испуг, стащил одеяло, укутывая её и устраиваясь так, чтобы ей было удобно у него в руках. Надеясь, что, когда она придёт в себя, не попросит его уйти.

Потому что Денис не сможет.

В нём была решительность согласия с ней. Раньше.

Вот тогда, когда у него не было выбора, когда ему надо было сесть в ебучий самолёт, чтобы лететь через океан и играть в хоккей.

Да, он хотел играть. Он столько сделал для того, чтобы оказаться там, чтобы играть на равных с одними из лучших… В основном составе, а не быть отправленным в фарм-клуб, или сидеть на скамейке.

И Денису отчаянно надо было иметь возможность выброса той невыносимой боли от потери, бурлящей ярости понимания, что быть может важнее и нужнее человека в его жизни не случится. И ещё это дикое принятие – он впервые не шёл против, а смирился с кем-то, склонил голову, потому что верил, что ей, его Аде, будет правильнее без него.

Она успокоилась, перестала плакать. Очнулась и дёрнулась из рук Сорокина.

— Т-ш-ш-ш, – погладил по спине, волосам и не пустил.

Всё это время он тонул в осязании обретённого вновь тепла, вдыхал нужный, как воздух запах, рассматривал её – изменившуюся.

Ада стала меньше, худее, волосы она не красила больше, они за эти месяцы отрасли – все седые, но ей шли. Он бы сказал, что невероятно красивая… его злючка-кошка.

Только в руках у него маленькая, разбитая вдребезги, женщина.

— Денис? – шепнула она, притрагиваясь к щеке, не веря, что он реальный.

— Эй… – с болью заставил себя улыбнуться.

— Что ты тут делаешь?

— Я тебе звонил, сообщение наговорил… я пришёл крестик вернуть, – проговорил он сипло, не то, что хотел. Совсем не то. Абсолютно.

Показал на шею, где носил украшение Ады.

— Я думала, что потеряла, – она провела пальцем по перекладине. Закусила губу.

— Я нашёл, в форме. Ты наверное, когда снимала… – Ада едва заметно, будто в трансе, согласно повела головой. — Я носил. На играх он меня берёг.

— А травма? – спросила она и Денис понял, что следила за играми, или быть может за новостями про него.

— Я не надел. Замок сломался, – зачем-то оправдался Сорокин. — И…

— Мама говорила, что он счастливый, – прошептала Ада, причиняя боль, невыносимую, и оглушая.

— Я бы не отдал, – вытолкнул из себя признание Денис. И его прорвало. — Это только предлог, чтобы тебя увидеть, – он обнял её лицо, всмотрелся в глаза. — Я подыхаю без тебя, понимаешь? Загибаюсь. У меня ничего не осталось, только фотки в телефоне, где тебя не видно, фотка со стенда десятилетней давности и этот крестик… я бы тебе его не отдал!

— Фотка со стенда? – почему-то зацепилась за это Аделаида. Нахмурилась.

— Да, я забрал из той коробки, помнишь? И… Ада, поехали, поехали со мной, домой, пожалуйста! – у него защипало глаза, когда она всмотрелась в него, снова начиная плакать и замотала головой.

— Я не могу, Денис, я не могу, – болезненное отрицание.

Ида правда не могла. Она на него смотрела, он её обнимал, и сердце громыхало – он пришёл, пришёл, она же так ждала.

На самом деле ждала.

Это его пальто дурацкое – не снимала, спала в нём, особенно, когда Марго не стало. Иде было так плохо, так отчаянно плохо, а эта вещь Дениса спасала, она рыдала и очень хотела, чтобы её просто обняли. Нет, чтобы ОН её обнял, как делал это, и пошутил. Пошутил. Нелепо и пошло. Заставил улыбнуться.

— Ада…

— Я же старая, Денис, десять лет, и дальше, – она так хотела, чтобы он понял, чтобы услышал.

Это же безумие, что он предлагает. Она инвалид. Переломанная. Ей зачем портить ему жизнь? Она сопротивлялась этому тогда, когда была нормальной, куда ни шло, здоровой. А сейчас?

— Ещё десять и мне уже будет пятьдесят, а ты… ты… У меня, знаешь, отнялись ноги. Нервное. И сейчас легче, но врачи говорят, что такое может повторится, понимаешь? А если меня не отпустит?

— Плевать, Ада, малыш, я же сам… вот я мог не встать и, кто ещё из нас через десять лет ползать будет? – снова шутка дурацкая и этот его пофигизм. — Это не важно, слышишь?

— Нет, – упрямый мальчишка, что ж такое! — Я была у психотерапевта, понимаешь? Из-за ног, – пояснила она, когда увидела в глазах Сорокина недоумение, — мне прописали терапию, психотерапию. И… вот… она мне сказала, что мы с тобой, я и ты – я просто компенсирую отсутствие ребёнка, Денис, это… не правильно… не нормально.

Сорокин расплылся в такой дикой и радостной улыбке. Потом попытался скрыть её, но не смог и рассмеялся. Открыто. Как Ида невероятно скучала по его смеху – так никто не смеялся. Только он.

— Денис? – тем не менее нахмурилась. Смешно ему…

— Прикинь, ты прикинь, – всё не мог успокоится. — Я же тоже ходил, ну, к мозгоправу. Контроль гневом, уссаться… словно я не умею его контролировать. Дебилы… но, пох, не то! Прикинь – я сказал про тебя, ну не конкретно. Бля, как у них получается всё это вытаскивать? Бля… Короче, он мне загнал, что типа это у меня, ну скучаю по тебе, хочу к тебе, чувства мои – потому что материнского внимания не хватило, поэтому встало на женщину постарше. Слышь?

И он снова загоготал, и слёзы эти из глаз уже просто без контроля.

— Су-у-ука, Ада, бля, мы же идеальная пара, пиздец, два ебанутые на всю бошку! Одиночества! Мамочка и сын?

Аделаида сначала захлебнулась в какой-то обиде, горькой и наивно-детской, но потом её потянуло за Сорокиным – это просто истерика, пережитое, стресс и… она тоже рассмеялась.

Уткнулась в Дениса и смеялась в голос.

— Ада, эй, Ада, – он снова обнял её лицо, заставил посмотреть на него. Серьёзный. Очень. — Срать на всех? И на то, что это там такое по их мнению. Мне без тебя плохо. Я… я же обещал, что буду держать тебя. Ноги – херня, я тебя буду носить на руках. И… не поедешь со мной, я буду на коврике спать, потому что дверь у тебя дерьмо. Не дам никому тебя обидеть. Слышишь?

— Охранять собрался? – всхлипнула она, снова погладив крестик.

— Да, да! А крестик не отдам, – он говорил ерунду, но так грозно.

— А я тебе тогда пальто не отдам… – шепнула она, устраивая ладони на широкой груди.

— Что? – не понял Денис, теряя запал суровости и решительности.

— Ну или… надо в химчистку отнести, а то оно всё в слезах и соплях, – прошептала Ада. — Но и зачем тебе пальто в Калифорнии твоей?

— Чё? – он помотал головой, упрямо. — Я остаюсь, я никуда не поеду. Я говорю. Без тебя точно не поеду. Я тогда хотел сказать “поехали со мной”, но ты…

— Я даже не могу развестись, потому что… – последнее, что она могла бы сказать, пустой довод, упрямый скорее. Глупый.

Денис напрягся всем телом.

Ида ничего не слышала из того, что случилось между Сорокиным и Зарецким – её оглушило непониманием, как такое с ней могло случится, что Паша, её Пашка, родной, любимый, так с ней хотел поступить… а потом она оказалась в руках Сорокина и отпустило. Словно лавиной сошло, снесло все стены, за которыми она пряталась. Пыталась. Безуспешно.

— Это я исправлю, – обрубил, прижимая к себе.

Только в его руках можно спрятаться?

— Ебать… это снег? – выдохнул Дэн.

Аделаида глянула в окно.

— Зацени, снег, бля в мае, это я удачно вернулся, да? Зимой не дождался, а тут…  – Сорока ухмыльнулся, слегка тряхнул женщину в своих руках, — как говорят? Никуда теперь тебе не деться, понимаешь? Мне там сверху снега насыпали в конце весны, где моё пальто?

И Сорокин встал с ней на руках.

— И нах коврик, у меня правда в квартире нет ничего кроме кухни и кровати, но уж лучше твоей, точно, – он болтал, заворачивая её в своё пальто, а Ида стояла и давилась счастливыми слезами, глядя на него. — Это было первое, что купил. Я ещё, когда улетал, в квартиру вложился, на стадии котлована, прикинь. Вернулся, а тут оказывается можно не у кого-то кантоваться, а у себя. Ада?

Денис застыл, всматриваясь в неё. Он осознал, что снова жмёт, снова напирает. Ничем не лучше мужа её, долбака.

Как не убил… правда же, как у Сороки получилось не прибить его и даже не покалечить. Но ей бы плохо было, да? И сейчас – ему надо было, чтобы она согласилась.

— Мне тоже было очень плохо без тебя…

Из квартиры он её вынес. Закрыл дверь, утаскивая Аделаиду с собой. И лишь невероятно жалея, что не сделал это тогда второго января… только сейчас точно знал, что теперь никуда её не отпустит.

Это знала и Ада, когда Денис вынес её из подъезда, поставил возле машины и уставился в небо, а она обняла его, чувствуя себя счастливой.

Он обнял её в ответ.

“Я буду держать тебя… даже, когда не смогу стоять!”