Глава 24

Виктория

С того злополучного дня прошло больше чем полгода. Многое изменилось, особенно я.

Я стала другой. Нет больше той скромной заучки-Вики, что дарила всем милые улыбки, смотрела из-под опущенных ресниц, искренне боясь накликать на себя негатив одноклассниц. Она умерла в тот день, когда осталась одна. Исчезла, испарилась.

Мы снова собрали коробки, вызвали фургон и отправились в дальнюю дорогу. На этот раз в столицу нашей необъятной страны. И на этот раз по моей инициативе. Отец наконец-то решил остепениться и попробовать вернуться в семейный бизнес, который давно уже не семейный. Правда, по сей день его дела идут не так хорошо, как хотелось бы. Но, даже несмотря на сложность работы, он не унывает. Только изо дня в день повторяет, что ради меня и любимой внучки, которая еще не появилась на свет, горы свернет, лишь бы мы ни в чем не нуждались. Хотелось бы в это верить, но есть одно «но».

Отец совсем не горит желанием жить барской жизнью. Для него когда-то любимая клиника превратилась в нудную рутину. Балласт, от которого он хочет избавиться как можно скорее. Вырвать с корнями и забыть раз и навсегда.

Я помню, что много лет назад именно этот город, именно эта клиника стали отправной точкой в его биографии. Здесь он впервые потерял пациента и веру в себя как в врача. Он словно заковал себя в медные цепи и поклялся никогда не прикасаться к хирургическим инструментам. Возвел вокруг себя непробиваемые и непроглядные стены, лишь бы вновь не окунуться в прошлое.

Теперь я понимаю папу, как никогда.

Все это время он бежал от болезненного прошлого, пытался забыться на лекциях. Погружался в написание методичек. Тщательно исследовал свою ошибку и пытался донести до студентов, что теория не всегда работает на практике.

Только бы не возвращаться в прошлое, что продолжает безжалостно убивать.

Он мечтал излечить свою раненую душу, но не смог.

И я не смогла.

Я до сих пор бегу от прошлого, что причинило мне боль. Особенно во сне, когда просыпаюсь среди ночи в холодном поту и со слезами на глазах. Прошлое, словно зыбучие пески пустыни, пытается поглотить, задушить. Оставить свой неизгладимый отпечаток на веки вечные.

Все это время я, как последняя дура, пыталась его найти. Даже писала письма, глупо надеясь на ответ. Но слышала лишь тишину. Мысль о том, что он с семьей, возможно, переехал, исчезла сразу, как только я вспомнила его слова. «Это дом моего дедушки, дом моего папы и мой. Я не могу исчезнуть из него навсегда». Он говорил это с таким теплом, что все мои сомнения рассеялись разом.

Он не переехал. Он просто не хочет меня знать!

Единственная моя радость — дочь. Она должна появиться на свет со дня на день, и я очень хочу, просто мечтаю, чтобы она была похожа только на меня одну. Эгоистично? Плевать. Она моя и только моя дочь.

Сейчас я даже не уверена, что хочу, чтобы Женя когда-либо узнал о ее существовании. Я до сих пор не могу его простить за ту боль, что он мне причинил. Унизил. Растоптал. Но тем не менее я благодарна ему за свою малышку.

Перебирая почту, я обращаю внимание на конверт из города, в котором по неосторожности оставила свое сердце. Столичный адрес мог знать только один человек. Тот самый, кому на протяжении полугода я пишу письма, но ни разу ни в одном из них не созналась, что беременна.

«Дорогая наша девочка, прости меня, пожалуйста. Я знаю, что не вправе тебе писать, да и не от меня ты ждешь писем. Но он не напишет. Никогда.

Я прошу у тебя прощения за всю ту боль, что тебе пришлось пережить. Верю, ты любишь его. Знаю это. Но он не вернется. Прости его… и меня тоже…»

— Па-а-ап, — ору, выпуская из рук письмо и чувствуя адскую боль в низу живота, скручиваясь на полу в бублик.

Ну вот, кажется, началось.

…Оказавшись в роддоме, вижу, как медики быстро окружают меня со всех возможных сторон. Перекладывают на каталку с дребезжащими колесиками и катят по коридору, свет в котором больно бьет по глазам. Отвернувшись в сторону, краем глаза замечаю взволнованного папу и крайне спокойную маму. Она так и не смогла мне простить мою беременность.

Меня быстро определяют в родильную комнату, акушер-гинеколог быстро напоминает, как дышать. С новым болезненным спазмом, от которого хочется выть, я понимаю — началось. Боль, скручивающая все тело, душераздирающие крики и мольба о том, чтобы все это поскорее закончилось, сопровождают меня на протяжении родов.

Я не была готова к такому, хотя много и читала за роды. Теория не практика, здесь все по-другому. Но все меняется, когда я слышу ее крик. Кряхтящий, постепенно набирающий обороты. Из последних сил поднимаю голову и вижу ее… свою дочь, а затем меня поглощает тьма. Вязкая, тягучая. Находясь во тьме, я на ощупь ищу свет, хоть один лучик, чтобы выбраться как можно скорее и взять на руки свою малышку. Но в ответ темнота. Оглушающая. Беспросветная.

Я не могу сказать, сколько провожу времени в небытии, сколько ищу таинственный выход к дочери сквозь густую тьму, но будит меня яркий луч света, что заглядывает в одиночную палату и заставляет жмуриться. И пожилая медсестра, что пытается сделать укол или поставить капельницу… все равно.

Пытаясь привстать, снова падаю. Голова мутная, до одури тяжелая. Прикусив губы, надеясь, что пульсация в висках хоть немного уменьшится, смотрю на медсестру. Она молчит, взгляд бегает. Ее поведение не может ничего не значить. Не понимая, что происходит, невольно касаюсь живота и замираю. Его нет.

Сразу всплывают картинки. Боль, слезы, крики, срывающие горло. И она. Моя маленькая девочка с таким же родимым пятном на пояснице, как и у нее отца.

— Где моя дочь? Где? Скажите мне, пожалуйста, где моя дочь?

Горло саднит, больно что-либо говорить, но я продолжаю, крепко сжимая по краям простынь. Я чувствую, что здесь что-то не так.

Лицо медсестры покрывается пятнами, она резко отступает и отводит взгляд в сторону. Ее нервное состояние наводит на меня дичайший ужас, а фантазия подкидывает самые что ни на есть ужасные картинки.

Какого черта здесь происходит?!

— Одну минуту. Сейчас к вам подойдет доктор, — произносит, немного заикаясь, и слишком быстро покидает палату.

Страх ядовитой змеей сжимает горло, становится тяжело дышать. Перед глазами постепенно начинает расплываться картинка. Моргаю. В конце понимая, что во всем виноваты слезы.

— Только не дочь… только не она… — шепчу бессвязно, тяжело всхлипывая.

— Виктория Андреевна, добрый день, — произносит женщина беспристрастным тоном и присаживается рядом на стул, сложив руки на коленях, словно английская королева. — Прошу вас не волноваться…

— Где моя дочь? — перебиваю, приподнимаясь на локтях, игнорируя головную боль и смотря на нее не моргая.

Не знаю, но каким-то внутренним чувством мне сразу не понравилась заведующая родильным отделением. Холодная. Отстраненная. Чужая. Прав был папа, надо было выбирать другой роддом. И зачем мы только поддались на уговоры мамы?!

— Ваша дочь… она не дышала. Простите.

Холод. Пустота. Ни капли сочувствия в глазах.

— Я вам не верю! — произношу твердо, сжимая кулаками простыню.

Точно помню, перед тем, как отключиться, оказаться в вязкой, оглушающей темноте, я слышала плач своего ребенка. СВОЕГО! Плакала моя дочь, звала меня. Маму! Она не могла умереть и точно не могла родиться мертвой.

Она кричала!

— Мы сделали все, что могли. Мне очень жаль. — Вранье! Ничего ей не жаль и никого.

Она продолжает что-то еще говорить, но я уже не слушаю. Тьма, плотная и вязкая, снова захватывает меня в свои сети. Мне хочется кричать от боли, что разрывает меня изнутри, но получается только хрип. Болезненный. Отчаянный.

— Нет! Нет! Не-е-ет! Она жива, слышите? Жива. Я чувствую ее. Чувствую…

— Успокойтесь, прошу вас, — холодная рука с неприятной дряблой кожей касается моей. Дергаюсь, словно обожглась.

— Она жива… жив-ва… — произношу, снова отключаясь от укола, сделанного тайком.