14

Дня два Оливия думала о словах домового, но ничего конкретного так и не придумала, а новый жилец пока даже и не показывался на глаза.

Она рассуждала: что если ей уезжать по какой–то причине? Будь это замужество или её самостоятельное решение покинуть эту деревню, то ей придётся почти весь дом вывозить. На новом месте всё ей понадобится.

Только одна мысль не давала девушке покоя: неспроста домовой намекнул об отъезде.

А это значит, что какие–то перемены произойдут в её жизни. И ей очень хотелось, чтобы они были хорошими.

Оливия уже морально подготовилась к замужеству, только волнение и страх иногда накрывал её с головой.

Тимофея она знала, пусть и не так основательно, но была уверена, что он не обидит её и будет беречь, тем более между ними любовь.

А другой? Как бы не ошибиться в своём выборе и избежать ошибки в выборе мужа.

А то попадётся такой, с которым и жизнь будет, как в аду.

У него же не будет при встрече написано на лбу «я — хороший человек и не обижу».

А замужество подразумевает не только разговоры, но и тактильный контакт, которого она немного побаивалась.

«Не зная человека и — в постель! Ну почему здесь такое практикуется. Древность!» — возмущалась Оливия в душе.

И она понимала, что придётся смириться с таким положением вещей, и придётся решать все проблемы по ходу их поступления.

И надеялась, что время для сбора у неё будет, так что отставила эти мысли в сторону и стала заниматься повседневными делами.

Зачем расстраиваться над ещё несуществующими трудностями, о которых не знаешь и даже не предполагаешь об их существовании?

И о даре она также не стала волноваться: раз кто–то решил одарить её, то знает только он — для чего и почему.

Всё равно она ответов на эти вопросы не получит. Тем более каких–то дополнительных тревог её дар не требовал: хорошо вокруг, так пусть так и будет.

Кроме того, главная забота её ждала в городе и, договорившись с Архипом на завтра о поездке в город за коровой, девушка вечером сидела за столом и пила чай, обдумывая, что ещё можно прикупить в дороге.

Иван оставался старшим в доме: она наготовила им на полтора дня еды и знала, что дети голодными не будут.

Приготовила деньги, собрала и себе в дорогу продуктов. Добрыня пообещал присмотреть за ними. Может, что и забыла?

Свеча тихо горела, отбрасывая тени на столе, а девушка потихоньку пила чай, не замечая, что он уже остыл.

Оливия отсутствующим взглядом смотрела то в тёмное окошко, где лился лунный свет, освещая тусклым светом пространство, то на свечу.

Из забытья её вывел тихий скрип половиц, и она, подумав, что это кто–то из детей проснулся и решил попить воды, подняла голову.

В тёмном проеме стоял мужчина. Мгновенно вскочив со скамьи, она схватила нож и выставила перед собой.

— Ты кто такой? — грозно спросила она его.

— Хм. Решила ножом от меня защищаться? Храбрая, но глупая, — Оливии даже показалась, что он издал смешок.

— Что тебе надо? И выйди на свет, чтобы я тебя видела! — потребовала она.

— Не боишься? — он приблизился к столу, и девушка увидела воина, одетого в тёплую рубаху и меховую безрукавку.

Аккуратно подстриженная борода, волнистые волосы и тёмные глаза излучали насмешку и веселье.

— Оливия, вам надо быстро собраться и уходить отсюда. Тебе грозит опасность. Я помогу вас вывести отсюда, — прошептал он.

— А почему я должно тебе верить? — она тоже спросила шёпотом.

— Они не нашли в твоём доме бумаг, но ты видела того господина в городе, а он не любит свидетелей. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Понимаю, — сглотнув вязкую слюну, прошептала она, чувствуя, что волна страха прокатилась по телу.

Руки задрожали, а ноги так и подкашивались, но она смогла совладать с панической атакой и только ухватилась руками на стол.

Оливия помнит встречу, когда ездила последний раз в город. Среди людей она сначала заметила разбойника, который спокойно прогуливался по базару.

Окинув её взглядом, мужчина ехидно улыбнулся и, как ни в чём не бывало, пошёл дальше.

Оливия не стала заострять на нём внимание и продолжила осматривать товар.

Но подняв голову, встретилась с леденящим взглядом, от которого её пробрал мороз.

Девушка узнала того богатого господина. Разбойник что–то говорил ему, но она быстро отвернулась.

И не понимала, почему сейчас им понадобилось с ней расправляться?

Встреча была по осени и уже прошла зима. Столько времени прошло — пора забыть о ней.

— Я даю пять минут, чтобы вы собрались. Буду ждать у большого окна. Возьми только необходимое.

— А ты знаешь, что у женщины необходимое? — прошипела она, чувствуя, как адреналин заставляет учащённо биться сердце.

—…., — увидела немой вопрос.

— Весь дом!

— На весь дом времени нет. Пять минут, и время пошло, — прозвучало грозно, и он исчез в темноте.

Скинув оцепенение, она подбежала к детям и разбудила их.

— Мам, что случилось? — спросонья спросил Иван.

— Всё потом. Одевайтесь быстро в тёплые вещи и возьмите самое необходимое. Встречаемся в моей комнате, — прошептала Оливия и побежала собирать вещи.

Спустилась в погреб за деньгами, которые она прятала в корзине с овощами.

Оливию подгоняла только одна мысль: «быстрей, быстрей!»

Покидав всё в корзину, она, как на автомате, оделась и схватила корзину, где лежало её рукоделие.

Залетела на кухню, что–то положила, даже не задумываясь, и тут вспомнила:

— Добрыня, пойдём со мной. Куда я, туда и ты. Вроде так как–то говорят. Ты слышишь?

— Я готов.

И девушка побежала к себе в комнату, к окошку, где их нетерпеливо поджидал незнакомец с другой стороны.

Отдав корзины в его руки, она даже не задумывалась, что доверяется чужому человеку.

Спустив Марьюшку в руки незнакомца, она заметила, что сына нет рядом. Она растерянно посмотрела назад и уже хотела бежать в его комнату, но:

— Где Иван? — спросила она, наклоняясь через окно.

— Мам, я тут, — прозвучало за окном, и она с облегчением вздохнула.

Спустившись на землю и подхватив корзины, они гуськом направились через огород. Незнакомец вёл только ему известной тропой.

В деревне лаяли собаки, вдали играла гармонь, и даже слышался смех девчат, но за домом было темно и ничего практически не видно. Она несколько раз спотыкалась, чувствуя, как нога утопает в мягкой земле.

И с сожалением подумала, что в этот раз она простоит впустую и не примет ни одного зерна. И с горечью осознала, что столько труда они положили, вскапывая поле с сыном.

Вскоре они зашли в лес, где их ждала подвода. Погрузив небольшой скарб и усадив их, незнакомец вскинул вожжи, и лошадь начала свой путь.

Оливия с тоской смотрела в сторону покинутого места, и вдруг увидела взметнувшееся пламя.

— Горит, — прошептала она. — Дом горит!

— Тихо! Оглашённая. Тихо! — и он придавил её рукой, уже порывавшуюся бежать и спасать своё имущество, а то, что это её дом горит, Оливия и не сомневалась.

Так и проехали некоторое время: она, прижатая его сильной рукой и всхлипывающая, и дети, обнявшие её с двух сторон.

Оливия тихо плакала о доме, который ей стал родным: где она нашла своё место в этом мире, где девушку поддерживали, и где она обрела свою семью.

Сколько любви и заботы Оливия вложила в этот дом, а сейчас всё это уничтожается огнём!

И промелькнула мысль, что если бы чужой человек не протянул им руку помощи, то, возможно, что она с детьми погибла бы в этом пожаре.

И Оливия сильнее прижала к себе детей и благодарила Триединого, пославшего помощь.

А в это время в деревне около её пылающего дома горели такие же горячие страсти.

Тимофея облепили мужики, не давая ему возможности броситься в горящий дом. Он их скидывал, но на него наседали другие, удерживая его от необдуманного шага. Все понимали, что он погибнет там, если войдёт в дом.

Пока сбежалась вся деревня, деревянный дом был весь объят пламенем, и было видно, что крыша сейчас вот–вот рухнет.

Но обезумевший Тимофей ничего не хотел видеть и слышать: он рвался в дом спасать Оливию.

Раскидав мужиков, он сделал шаг к дому, но тут на его шее повисла Фроська, крича и плача.

Он бы и её отбросил, как кутёнка, только раздался треск, и крыша рухнула. Все охнули, а он встал, как вкопанный, и в отблеске пламени его лицо было искажено болью, и застыло страшной маской.

Посмотрев невидящими глазами на Фроську, он отнял её руки от себя и с силой оттолкнул. Она упала на землю и смотрела на него растерянно.

—Постылая, — зло выплюнул Тимофей ей. Развернулся и медленным шагом направился сквозь толпу, которая уступала ему дорогу.

Фроська сидела на земле и выла, поняв, что этим словом он поставил крест на их семейной жизни.

Ничего у неё не будет: ни семьи, ни детей, ни мужа. И только сейчас она поняла опрометчивость своего поступка и расплату за своё упрямство и зависть.

Было тихо, все были шокированы разыгравшейся семейной трагедией, и только жар и треск пожара говорил, что можно разрушить в одно мгновение всю жизнь.

И в этой тишине прозвучал осуждающий голос Дарьи:

— Такую любовь загубили на корню.

Фроська, поддерживаемая отцом, с опущенной головой прошла сквозь толпу, будто шла на эшафот.

Никто в это раз не сочувствовал ей, увидев, как Тимофей бросался в огонь за своей любимой.

Никто не ожидал такой любви между двумя людьми, и многие искренне пожалели, что осуждали их.

Но внимание переключилось на пожар, который мог перекинуться на другие дома.

Только их опасения были напрасны: ветра не было, и остаток огня вскоре затушили, оставив обгоревшие брёвна во дворе, которые ещё много времени будут напоминанием об искренних чувствах, о людской зависти и подлости, и о разыгравшийся трагедии.

А Тимофей в это время брёл по лесу и не видел, куда идёт. Он ничего не соображал, боль в груди встала, как кол, не давая вздохнуть полной грудью.

Он рванул рубашку, порвав её, и стал тереть грудь рукой, стараясь убрать боль или хотя бы ослабить натиск, но она не проходила, и от этого он тихо стонал, желая освободиться и дать свободу этому чувству.

Его мотало из стороны в сторону, будто он только что вышел из кабака, пьяный и ничего не соображающий.

Ноги заплетались, плечи поникли, но он упрямо шёл, не видя ничего вокруг.

И только ноги знали путь и привели его к их укромному месту, где они встречались и расстались с Оливией.

Горькие скупые слезы беззвучно текли по щекам, и борода останавливала их бег, и они оседали мелкими капельками.

Тимофей со стоном упал около дерева, обхватил руками голову и просидел до зари, вспоминая и проживая все мгновения своей жизни, которая была до его женитьбы.

То, что было после, он даже не воспринимал за жизнь, — это было только жалкое подобие её.

Он вспоминал каждый взгляд, улыбку своей любимой. Проживал все чувства, которые они дарили друг другу.

Он чувствовал вкус её губ, запах волос, податливое тело и ласковый голос, зовущий его: «любимый!»

— Нет, нет, не покидай меня! Люба моя! Не покидай! Ты жива! Жива, жива…, — тихо шептал, как молитву.

И он не хотел верить, что девушка погибла, сердце не принимало эту действительность, и оно билось с надеждой на лучшее.

Может, просто сердце не хотелось смириться с потерей? С потерей той единственной любви, которая дарила счастье, силу, крылья для него всё это время?

Он винил себя, что не смог уберечь её, не смог решиться и уехать с ней в другое место, не смог сохранить дар, данный ему Триединым.

Сможет ли он полюбить так же как любит он её, — нет, не сможет.

Она ему была дана, только она!

И тишину леса нарушали стон и тихий шёпот, зовущий свою любимую.

Тимофей поднялся с первыми лучами солнца и направился в путь, — куда, он и сам не знал.

В разорванной рубашке, угрюмый, он шёл, подставляя лицо под утренний прохладный ветер.

Ветки деревьев так и норовили ударить его по лицу, но он только отклонялся от них, ощущая их лёгкое прикосновение.

Тяжёлые тучи наползали на голубое небо, обещая дождь, но он упрямо шёл вперёд, не думая об укрытии.

После той ночи никто не видел Тимофея, — в деревню он не вернулся.

И поиски его ничего не дали, хотя вся деревня приняла участие в его розыске. Фроська так и осталась — и не женой, и не вдовой.