Глава 20

Илья

У меня есть ребенок.

Простые слова. Всего четыре штуки. Одно короткое предложение. Правда, которая делит ее жизнь на до и после. И которая почти два года назад так же разделила мою. Подарила новый смысл жизни, отобрав шальную мечту, которой жил прежде.

Я чувствую, как Полина напрягается. Всем телом. Как замирает на целое мгновение, словно становясь фарфоровой статуэткой. Хрупкой, холодной. Не живой.

Я представлял себе этот разговор сотни раз. Даже тогда, когда был уверен, что мы больше никогда не увидимся. Когда вычеркнул себя из ее жизни, прислав уведомление о разводе.

Поля тянется к халату, я отчетливо вижу позвонки под ее тонкой кожей.

- Нет... не знала, - ее голос звенит.

Она поспешно одевается и садится на край кровати. Зябко обнимает себя руками. Сразу какой-то маленькой становится, беззащитной.

- Почему не сказал раньше? - оборачивается. Ее глаза бегают. Она напугана.

- Подходящего момента не было. Это вовсе не секрет. Я не афишировал на работе, чтобы не плодить слухи. Вокруг меня ходит много слухов, но я скажу тебе правду. Если ты захочешь узнать.

Она может не захотеть. И скорее всего, не захочет. Моя Полина. Я ведь знаю ее как облупленную. Самая ревнивая девочка на свете. Недолюбленная в семье самым жестоким образом. Очень быстро ставшая для меня номером один. Во всех смыслах. Желающая всегда быть номером один.

Когда я узнал, что стану отцом, я понял, что потерял ее навсегда.

Смотрю на нее. Жду реакции.

- Сколько ему? Ей? - выдавливает она из себя хрипло.

- Ему. Жека. Евгений. Ему десять месяцев.

- Он... - она тщательно подбирает слова. Переплетает пальцы, потом скрещивает руки, следом кладет ладони на колени. Не знает, куда деть себя. - Остался в Питере?

- Нет, он здесь, в Красноярске. Приехал со мной. Я воспитываю его один, Поля. Вот так сложилась моя жизнь. Кто бы мог подумать? Ты знаешь... ты-то точно знаешь, что я планировал иначе. Ты верно сказала, я фанатик своего дела, и я занимаю должность, к которой всегда стремился. В остальное время я забочусь о сыне.

Она вскакивает с кровати и начинает ходить по комнате.

- А мать? - спрашивает. - Где его мать?

- У меня есть круглосуточная няня. Может быть, ты помнишь Аню, дочку друзей моих родителей? Мы росли вместе. Она приехала в Питер, когда Жеке было два месяца. И с тех пор помогает мне. Они отлично ладят.

До этого мне помогала мама. Родители настроились на переезд в Питер, но я попросил с этим не торопиться. Северная столица никогда не казалась мне домом.

- А мать? - Полина повторяет вопрос, ответ на который не услышала.

- Мать Женю в последний раз видела в родильном зале, - говорю чуть резче, чем планировал. Запретная территория. Лучше не входить. Полина это чувствует и напрягается. - Она жива, разумеется, никакой драмы. У нее был выбор уехать работать за границу или остаться в России и видеть ребенка. Она его сделала.

- Может, вернется.

- Не вернется.

А если вернется, то пожалеет.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока Полина не опускает свои. Я не хочу подавлять ее в этот момент, но и истерик я больше терпеть не стану. Тот эпизод с выкриком про изнасилование был последним подобным.

Мне такое не подходит. Больше — нет.

И да, Полина всегда будет для меня особенной. Номер один в моем сердце. Единственная в своем роде, совершенно незабываемая. Но теперь в моей жизни два особенных человека. Я люблю их по-разному, но одинаково сильно. И если Полина потребует выбирать, я выберу не ее.

Пять лет — это целая жизнь. Блть, смешно даже думать о том, чтобы мириться при наших исходных данных.

Ничего не исправить. Поздно. Да и было ли для этого хоть когда-то время?

Что ж меня так тянет-то к ней, несмотря ни на что?

Тянет словно веревкой, невидимым тросом. Сколько раз ни пытался его обрубить, разорвать, зубами перегрызть — по хрену. Крепче прежнего.

Где бы ни был, чем бы ни занимался. Тянет. И днем и ночью. Да и не Красноярск мой дом, в общем-то. По сути, мне все равно, где жить, лишь бы иметь доступ в оперблок. А вот к ней — тянет. Она - дом. Мягкое тепло, не раздражающая ласка. Мой покой, мой мир.

Ну что ж.

Под моим прямым взглядом Полина снова начинает метаться туда-сюда. Для нее это слишком. Я помню, как рушилась моя мечта. Как я держал в руках бланк УЗИ и понимал, что как прежде уже не будет.

После нашего развода Полина ни разу не приезжала к моим родителям, да и я сам сказал им о будущем внуке далеко не сразу. Ближе к родам. Я особо никому не говорил.

Когда появляются дети — взрослеешь мгновенно. Пусть этот ребенок от нелюбимой женщины, но это мой родной ребенок.

Как такое произошло? Как вообще это было возможно? Шестнадцать лет контрацепции и один-единственный сбой. И вот у меня есть Женя. И он классный. Хорошо, что он у меня есть.

Я смотрел на младенца в роддоме и чувствовал себя другим человеком. Потому что мое «я» и мои желания навсегда отошли на второй план. Впредь прежде, чем принять какое-то решение, я должен был убедиться, что последствия не навредят моему ребенку.

- Ты поэтому развелся? - спрашивает Поля.

Киваю.

Я взял билеты домой. Наконец-то. Надо было раньше, но раньше не получилось. Я был полностью свободен уже два месяца. Навел справки, Полина тоже оказалась свободна. Стоит - не стоит? Маялся. Сомнительно. Но тянуло. Все время тянуло. Канатами.

Мама рассказывала, что Поля ждет, что девочка раскаивается. Три года прошло, а она ждет. С ума сойти, кто бы мог подумать? Любит. К тому времени я добился многого, вернулся в профессию, но... в глубине души я просто хотел домой. Пусть даже моего дома вроде как и не существовало больше.

Как хирургу мне дали нужные рекомендации. Я был полон надежд все вернуть — жену, работу. Не представлял как, но чувствовал в себе силы попытаться.

Почти три года прошло с нашей последней встречи с Полиной, но она на развод так и не подала. И я тоже не собирался. Что-то держало. Особенное. Мы с Полей... Кем мы были пять лет назад? Адаптирующийся к мирной жизни военный врач и девочка-мажорка. Но мы умудрились создать в нашем браке нечто особенное. То самое, что, как ни мыкались позже по углам, восполнить так и не получилось. Оно манило, звало.

Тогда-то я и узнал, что стану отцом. Нарисоваться перед женой с таким вот сюрпризом было уму непостижимо. Развод по почте должен был поставить точку. Полина должна была меня возненавидеть и начать новую жизнь.

Так было правильно.

Мой план удался. Все эти два месяца, что я в городе, она смотрела на меня, как на монстра, чудовище, предателя, источник боли. Изредка только с восхищением, когда работали вместе.

Нам надо было поговорить. А потом, в ее квартире, все пошло не по плану. Потому что под кожей она у меня, в сердце. Не вытравить ни злостью, ни разлукой, ни здравым смыслом.

Да, бросила, как подлая сука. Вещи тайно вывезла в самые херовые дни моей жизни. Мои друзья ее тварью последней назвали, конченой продажной мразью. Я, блть, одному в пылу ссоры за это морду набил. Сломанными руками, да. Рты затыкал, идиот. Не верилось. Пришли с допроса, а в квартире бардак, как после налета. Ограбление? Соседка заверила, что Полина приходила, своим ключом открывала. С какими-то людьми. Привела посторонних домой, они в обуви ходили не стесняясь. Накурено в комнатах. Пздц как меня бомбило.

Но как же не верилось, что она просто бросила меня в таком состоянии! По хрену, что из-за ее семьи со мной все это случилось. Это неважно. По хрену, что не поверила сразу и молчала, когда ее сестра орала, что я убил Барсукова. Допустила мысль, что я специально ему помощь не оказывал. Словно не трахалась со мной до этого полтора года, словно не доверяла всю себя. Будто я непредсказуемый мудак.

А может, и правда не доверяла? Зачем тогда лгала? Зачем был штамп в паспорте и все остальное?

Ладно, по хрену. Запуталась. Но...

Она... сидела в своей крепости из золота. Неделю за неделей. Пряталась за спинами охранников. Я деньги на операцию собирал по друзьям, с которыми до этого из-за нее разругался. Побирался. Надо было быстро и много. Нищий, никому не нужный инвалид. Я злился на нее, когда не мог помыться и переодеться из-за поломанных пальцев. Когда в поезде просил сумку расстегнуть, потому что пальцы после гипса не слушались и собачку молнии не мог ухватить. Когда в больнице пытался как-то есть местную дрянь и никто не позаботился принести домашней еды.

Ее не было рядом. Просто не было. Она, блть, моя жена! Она должна была мне помочь помыться и из сумки кружку достать. Она должна была быть рядом в то время, когда мне сдохнуть хотелось.

Как моя мать с отцом. Когда он получил травму и уволился со службы, она собралась безропотно и вернулась в Сибирь из Гамбурга. И работать пошла, и по дому все делала, хотя прежде ни одной тарелки руками не помыла, — у нас полный дом техники был. Она его не бросила и ни разу не попрекнула.

Мне все говорили, что связь с мажоркой меня уничтожит. Избалованная, инфантильная, порывистая. Не для меня.

К концу лета, за все четыре месяца полного игнора с ее стороны, безразличия и обманутых надежд, я ее ненавидел за все свое бесконечное одиночество. Ненавидел каждый день, когда без рук пытался сам кое-как устроить свой быт. Когда общался с наставниками, и они мне сочувствовали и рассказывали, что взяли нового хирурга на мое место. Из-за бабы карьера пошла по пи**е. И где баба теперь? Мои родители столько сил вложили в мое образование, они смотрели на мои руки и молчали. Я не то что оперировать, я ложку поначалу ко рту поднести не мог. Все расплескивалось.

И дело не в жалости. В то время я не чувствовал отчаяния, оно накинулось на меня позже, когда трудился в другой стране. А в то бесконечно длинное лето я не размышлял о суициде. Знал, что справлюсь. И я справился. Но если прикинуть на будущее — нах*я мне жена, что только в радости?

До знакомства с Полиной я, оказывается, никого никогда не ненавидел по-настоящему. Но и, судя по всему, не любил тоже. Даже речи не шло о нашем с Полиной воссоединении в ту осень, когда я уезжал миротворцем. Если бы я откликнулся на ее жалобное «прости», я перестал бы уважать сам себя.

У меня рядом с ней кожа загорается. И сердце на разрыв колотится. Только с ней так было с первого дня. Такое не забыть, не выкурить.

Но как же дорого это счастье обходится!

- Она красивая, Илья? - спрашивает Полина. И я прикрываю глаза. Это ожидаемо. Самая ревнивая девочка на свете начнет крушить мир, который оказался неидеальным. - Тебе с ней так же хорошо было, как со мной? Вот как сегодня? Да? Или лучше? А она слышала твой акцент?

Я опускаю голову и зажмуриваюсь.

В глубине души Полина совсем не изменилась. Та же самая искренняя, ранимая, эмоциональная девушка. И я бы радовался этому. Я бы... ее простил за все. Сейчас бы наша жизнь была другой — лучше. Я старше, у меня больше возможностей. И я бы никогда не попал в такую ситуацию, в которой оказался пять лет назад. Я бы позволил себе Полину. Потому что хочу ее, хочу с ней быть. Надо мне это. Вот надо, и всё. Ни пять лет, ни десять, ни пятьдесят это не изменят.

Но я больше не один. И мне нужна женщина, которая примет моего ребенка. Остальное все — интрижки и секс без обязательств.

- Ладно, не отвечай, - говорит Полина. - Несложно догадаться.

Вот и поговорили. Надо одеваться и ехать. Мне еще ребенка купать и укладывать. Мне вот это всё больше некогда.

- Я знаю, что шокировал тебя, - стараюсь говорить мягко. - Если ты после этого не сможешь со мной работать — я пойму. Будешь стоять с другим хирургом. Если не захочешь больше приезжать со мной сюда — я тоже, несомненно, пойму. Поля... Полина, не плачь, пожалуйста. Если тебе будет нужна какая-то помощь или поддержка — просто знай, что я в городе и я тебя не оставлю. Что бы ни случилось. Наверное, я именно для этого и вернулся. Мешать твоей жизни я тоже, разумеется, не стану.

Как бы там ни было. Тоже опускаю глаза. Даже надеяться было глупо. Абсурдно смело.

- Илья, - она вдруг подходит ко мне, садится рядом и берет мою руку. Сжимает. - Так у него, получается... - она смотрит на меня огромными глазами. Бездонными. Ее прекрасные глаза наполняются слезами. - У Жени нет мамы? Я только сейчас поняла. Вообще нет?

- У него есть я. Бабушка с дедушкой и тетя Даша. Хотя моментами тетя Даша больше в минус. Шучу, конечно. Тетка из Даши вышла что надо. И няня Аня.

- А мамы, получается, нет? Илья, - слезы катятся по ее лицу. Я не ожидал, что разговор выйдет в это русло. Сжимаю ее пальцы в ответ. - Ты люби его сильно, слышишь? Вот прям изо всех сил. Несмотря на то, что эта женщина, его мать, тебя, может, разочаровала. Я не знаю! Но его ты люби. И за маму, и за папу. За всех.

Я мешкаю. И снова киваю.

- Я его люблю, Поля. И забочусь о нем так, как только могу.

- Ты должен делать больше, - она начинает тараторить. - Ты не понимаешь просто, как это важно! Когда растешь без мамы, - она вытирает слезы. - Боже, я же перестала быть плаксой! У меня стальные нервы, но, когда я думаю об одиноких малышах... - она прижимает ладонь ко рту. - Женя всегда-всегда должен знать, что ты его любишь. Поверь мне, это самое главное. Быть для кого-то номером один, что бы ни случилось.

Внутри всё обрывается.

- Поля, я это понимаю. Всё свое свободное от работы время я провожу с сыном. Ты — это первое, что я позволил себе с момента его рождения. Что-то, что я позволил только для себя. Это правда. Мне поэтому уже пора ехать, отпустить няню до десяти.

Она много и часто кивает. Соскакивает на ноги и бежит в ванную.

Мой пульс учащается.

- Илья, я в душ на две минуты. И едем.

- Не спеши, время еще есть.

Одеваться смысла нет, я пойду мыться следом за ней. Так и сижу на кровати в халате. Во взрослой жизни сожаление недопустимо. У нас обоих все в порядке, это самое главное. Мы продолжаем жить дальше. Ну и что, что порознь. Ну и что, что нутро узлом скручивается.

Пульс скоро выровняется. Это временный бунт организма. Здравый смысл разгонит демонстрацию взбесившихся чувств.

Должен разогнать, вот только этого не происходит. У Полины снова получилось меня удивить.