34

Золотое игристое шипит у меня в бокале пузырьками.

Я прижимаюсь к Павлу плечом, ловя его тепло сквозь дорогую шерсть смокинга. Его терпкий одеколон с нотками дерева и мускуса сводит с ума.

Он наконец немного оттаял после Миры.

Повернул голову, и в его глазах — не привычная усталость, а искра. Та самая, хищная, за которую я и влюбилась. Улыбается моему шепоту. С легким снисхождением.

— ...мы с тобой помиримся этой бранчой ночью, Паш... — мое дыхание горячее на его шее. — Я буду очень долго просить у тебя прощение. — Моя рука под тяжелой скатертью скользит по его бедру. Мышцы напряжены. Чувствую жар его кожи даже сквозь ткань брюк. Касаюсь ширинки. Там — твердый бугор. Теплый. Живой. — И я готова, чтобы ты меня наказал…

Павел тихо хмыкает.

Глубоко, из груди. Возбуждение.

Я знаю этот звук. Знаю этот отклик плоти.

С такими мужиками, как он, все просто: дай им слить дурное семя, скуку после выброса адреналина, раздражение. Я же именно этим и зацепила Павла. Тем, что умею подгадать правильный момент.

Главное — Мира исчезла. Сбежала. Проиграла.

Я ловко закидываю в рот клубнику с нашего стола. Ягода сочная, сладкая, чуть кислит. Сок разливается по языку.

— Отойду в уборную, милый, — шепчу, нарочито медленно облизывая губы. Подмигиваю. — Освежиться перед нашим танцем…

Павел смотрит на меня. Его взгляд — голодный. Знакомый. Тот самый, каким он окидывал меня в кабинете, когда я приносила отчет в коротком платье.

Он милостиво кивает. Знаю — последует за мной. Сейчас. Как только я выйду. Внизу живота сладко ноет, предвкушение жжет.

Встаю. Пышный подол проклятого платья шуршит шелком и тюлем, цепляясь за ножки стула. Отодвигаю его с легким скрипом. Окружающий гул голосов, фальшивое пение моего дяди со сцены, звон бокалов — все это фон. Т

олько он. Моя рука скользит по его шее, касается коротко остриженного затылка. Какой он горячий, будто у него лихорадка.

— Со мной ты узнаешь, что такое настоящая любовь, Павел, — шепчу, наклоняясь так близко, что наши щеки почти соприкасаются. Запах его кожи, его дыхание с нотками виски смешиваются. — Мы проживем долгие годы. И на рубиновой свадьбе ты скажешь всем... что я была твоей судьбой.

Он прищуривается. Глаза — темные бездны. В них мелькает не умиление, а... азарт? Цинизм? Уголок губ дергается в усмешке.

— Посмотрим, — тихо роняет он. Голос низкий, обволакивающий.

Это Обещание? Или издевка? Неважно, ведь через минут пять он вновь будет моим. Он полюбит меня через удовольствие, через дикую близость…

Разворачиваюсь, готовая плыть к выходу, к тишине уборной, где он прижмет меня к холодной кафельной стене...

Двери с грохотом распахиваются.

Звук дерева о мрамор оглушителен. Кажется, что люстры покачнулись над нашими головами.. Весь зал вздрагивает.

Музыка и пение дяди обрывается. Гости замирают с поднятыми вилками, поворачивая головы.

В дверя— мой бывший Иван. Высоченный, в черном спортивном костюме… Он выглядит одновременно жутко и жалко на фоне пафосного зала с шикарными богачами за круглыми столами.

Лицо бледное, горят и нацелены нацеленные прямо на меня.

— Ваня, это ты, что ли? — сипит моя мама, а после вскрикивает в панике. — Охрана! Охрана! Тут посторонний! Охрана!

Он тяжело ступает по полированному мрамору, его грязные кроссовки оставляют мокрые следы. Каждый шаг — глухой удар.

Бум-бум-бум…

Тишина повисает звенящая. Даже тамада не вякает свои тупые шутки. Иван останавливается и скидывает с бриой головы капюшон.

Его бас, хриплый и мрачный, рвет тишину, долетая до лепнины на потолке:

— Не ждала, любовь моя?

Ухмыляется.

— А когда он успел откинуться? — кто-то спрашивает из наших родственников.

— По удо, что ли, вышел?

— Господи…

— Охрана! — верещит моя мама.

Через весь зал к Ване шагают пять молчаливых охранников, но Паша вскидывает руку, и они отступают.

Проклятье.

— Слышь, ты, кучерявый, — Ваня медленно переводит бычий взгляд на удивленного Пашу, — выйдем-побеседуем за мою бабу-то?

Паша вскидывает бровь, и я не чувствую в нем страха. Он удивлен и только.

— Это самая лучшая свадьба на моей памяти, — кто-то хихикает. — Такие страсти… Такого даже в кино не покажут…

— Ваня… — моя мама срывается с места, — милый мой… хороший мой… уходи…

— А ну, села! — гаркает Иван. — Я вернулся… — переводит на меня темный взгляд, — к моей любимке, — и криво улыбается.

Павел неожиданно смеется. Тихо и зловеще. После резко выдыхает и приглаживает волосы и откидывается на спинку стула, глядя на Ваню,как на диковинное животное.

А я пошевелиться не могу. Мира не была проблемой. Нет.

— Я тебя, кучерявый, порешу за мою бабу, — Ваня вновь смотрит на Пашу,в котором теперь искрит восторг от абсурдности ситуации.

— И опять сядешь, Ванюш, — печально вздыхает в микрофон дядя. — Надолго.

— Ну, я даже не удивлена, — обращается мать Миры к моей новоиспеченной свекрови и аккуратно складывает салфетку, — что ваши новые родственники связаны с зэками.

— Тут мне уже нечего ответить, Виктория, — свекровушка огорченно вздыхает и губы с осуждением поджимает.

— За мою бабу… — он зыркает на молчаливых охранников, а после смотрит вновь на Павла, — буду на смерть стоять. Ты меня своими шавками не пугай. Если мужик, то пошли побеседуем один на один.