Глава 24

Голова идет кругом, а колени становятся пластилиновыми. В последний момент успеваю схватиться за стол, иначе бы рухнула прямо на пол. Дышу с хрипами, перед глазами темная пелена, не могу шевелиться, с трудом удерживаясь в сознании.

Эхо выстрела до сих пор звенит в ушах.

Зайка все-таки нажала на курок?

Она убила его? Она…

Сквозь пелену, обволакивающую со всех стороны, доносится шум, истошные визгливые вопли племянницы, захлебывающейся в истерике, и мужские голоса. Среди которых слышу Вадима.

Живой… Боже, спасибо, что он живой.

И очень злой.

Хочу выйти к ним, убедиться, увидеть собственными глазами, что все в порядке, но не могу сделать и шага. Что-то внутри меня ломается, с надрывным треском рассыпаясь на осколки, какая-то часть, которая позволяла держаться наплаву в последние полчаса.

Я плавно сползаю на пол, обхватываю живот руками и начинаю реветь, повторяя как ненормальная:

— Все позади, все позади, все позади.

Раздается нетерпеливый стук в дверь, а я даже не могу отреагировать. Меня захлестывает темной волной, унося все дальше и дальше.

Стук превращается в размытый гул. Кажется, Вадим, воводя Зою на улицу, захлопнул дверь на замок. Надо открыть

Это последняя мысль, которую я успеваю ухватить. Измученный организм говорит, все, хватит, отъезжаем, и меня отрубает.

Прихожу в себя, когда за окном уже глубокая ночь. В гостиной, на диване, укутанная в мягкий плед, с любимой подушкой под боком. Неподалеку, на неразложенном кресле спит Алиса. Ноги закинула на один подлокотник, спиной ко второму, плечом — в спинку, голова безвольно упала на грудь. Наверное, ей неудобно. Я хочу ее позвать, но в горле такая засуха, что голос подводит. Издаю невнятное бульканье и захожусь в едком кашле, от которого она и просыпается.

— Привет, — распрямляется со стоном, разминает шею и выглядит очень потрёпанной.

Впрочем, вряд ли я выгляжу лучше. У меня такое ощущение будто меня катком переехало и размотало тонким слоем

— Ты как? — она протягивает стакан с водой.

Жестом обозначаю ни то ни се, хотя это и близко не стоит с реальным положением вещей.

— Вадим?

— Все в порядке. Стрелок из Зайки оказался никакой, даже вскользь не зацепила. Он ее обезоружил, она попыталась сбежать, но тут уже подпели остальные. И Карпов. И Зотовские ребята.

— Где он?

— В участке. Они все там, и вряд ли скоро вернутся. Ты бы видела Вадима. Он был в такой ярости, что мужикам пришлось его утихомиривать. Кажется, твой муж полон решимости закопать Зайку и всех, кто ей помогал.

Я отдаю ее опустевший стакан и аккуратно сажусь. Вроде не штормит, и живот спокойный, только в висках ломит от боли. Изрядно потрепана, но не побеждена.

Алиса замечает тревожное прикосновение к животу:

— Когда Вадим тебя переносил на диван, ты бормотала про таблетки от тонуса. Я тебе их дала.

— Спасибо.

Я не помню, как меня переносили, не помню таблетки, ничего не помню. Последнее мое воспоминание, это перекошенное лицо Зои с безумным взглядом.

Как же так? Почему маленькая, всеми любимая девочка превратилась в чудовище, ломающее все на своем пути? У меня нет ответа на этот вопрос. Я пытаюсь понять, когда она перешла точку невозврата и превратилась вот в это, но не вижу. До самого последнего момента она оставалась для меня любимой племяшкой.

— Есть хочешь?

Я отмахиваюсь:

— Поехали в участок.

— Нет, — неожиданно жестко произносит подруга, — Вадим запретил тебя туда пускать.

— Я должна быть там, должна быть в курсе всего.

— Будешь. Никто ничего не собирается от тебя скрывать.

— Но…

— Ты только пришла в себя и зеленая, как лягушка. Так что сидим дома. Вадим вернется и все сам расскажет.

— Меня все равно вызовут для дачи показаний.

— Вот когда вызовут, тогда и поедешь, — строго говорит Алиса, — Зойка не смогла причинить вред тебе и добраться до ребенка, так ты решила продолжить ее дело?

Я сдаюсь. И хотя мне хочется куда-то бежать и что-то делать, заставляю себе сесть обратно. Подруга во всем права. Никому не будет пользы если я начну метаться как угорела, и сама себя загонять. Надо успокоиться. Ради малыша.

Мы с Алисой недолго болтаем, потом я снова засыпаю и разлепляю глаза только утром, когда телефон начинает настойчиво гудеть и требовать внимания.

На экране высвечивается номер сестры.

***

— Вам надо серьезно поговорить.

Подруга прекрасно понимает, что этот разговор не для посторонних ушей, поэтому уходит, оставив меня одну.

Я отвечаю нехотя, через силу, прекрасно понимая, что семейная жизнь даст очередную трещину.

— Милаш, привет, — Нина звучит обеспокоенно, — я тебя не разбудила?

— Здравствуй.

Голос будто не мой. Угрюмый, убитый, уставший, хотя я только проснулась.

— Я до Зои не могу дозвониться. Вчера звонила — телефон отключен, сегодня тоже тишина. Паразитка не хочет со мной разговаривать, знает, что потребую возвращения, — причитает сестра, еще не догадываясь, какой лютый звездец ее поджидает, — где она там? Можешь, позвать?

Криво усмехаюсь. Она ведь так и не в курсе, что Зайка от нас съехала пару недель назад. Я сама, лично выгораживала племянницу, чтобы суровая мать не ругалась. Думала, что помогаю, переживала за Зайкино благополучие и учебу. Идиотка.

— Не могу, Нин.

— Где она?

— В полицейском участке.

В трубке испуганная тишина, потом дрожащий голос:

— Что случилось? В аварию попала? На нее напал кто-то?

Она как из пулемета перечисляет беды, которые могли приключиться с дочерью, не догадываюсь, что Зайка сама стала источником бед. И как бы тошно мне не было, придется ломать ее розовые очки.

— Нин, послушай меня очень внимательно, — пресекаю поток ее причитаний.

Она замолкает, потом, судорожно втягивает воздух, и шепчет:

— Все плохо?

— Да.

Я без прикрас, без попыток смягчить ситуацию и подсластить пилюлю рассказываю о том, что у нас произошло. От и до. И про кражу, и про Вадима, и про нападение. Вообще все. Нина сначала не верит, через слово переспрашивает, уверена ли я, и под конец просто рыдает. Как бы не ругала она Зою, но это ее дочь, единственная, непутевая, ради которой Нина всю жизнь жилы тянула.

— Это я виновата, — давится слезами, — я. Мне так хотелось, чтобы она хоть чего-то достигла в этой жизни. Я постоянно в пример тебя ставила, хотела, чтобы она своими глаза увидела и поняла, что если стараться, учиться, работать, то можно много достичь. А когда Зоя перед отъездом сказала, что хочет и готова стать тобой, я радовалась, что она за ум взялась.

Я снова содрогаюсь, представляя как юная девчонка собирается в большой город с одной единственной целью — разрушить мою жизнь и забрать то, что она уже заранее считала своим. Она не сомневалась, не мучалась приступами совести, не думала о том, что так нельзя. Для нее это было в порядке вещей.

Вспоминаю сияющие глаза, когда она, не скрываясь говорила, что хочет все, а я дура не понимала, о чем речь. Совала ей подарочки, водила по ресторанам, выгораживала перед матерью, своими руками подталкивая свою семью к краху. Не могу не думать о том, что если бы выперла ее из дома в первую неделю, то всего этого бы не произошло. А я сама! Лично! Привела ее за руку в свой дом, позволила ей, как пиявке присосаться к нам. Не подумала, не почувствовала, не поняла. Гладила по голове и хвалила, все больше убеждая во вседозволенности, в том, что маленькой сладкой Заиньке все всегда сойдет с рук.

Так больно, аж зубы сводит.

— Мил, может, можно как-то решить этот вопрос? — надрывно спрашивает сестра, — я заберу ее в деревню, и вы больше никогда про нее не услышите. Она будет тише воды, ниже травы. Поговори с Вадимом, попроси не давать его хоть делу. Умоляю.

— Прости, Нин, но нет.

— Мила…

— Нет, — повторяю жестко. Даже жестче чем того требует ситуация, — она разрушила все, что у меня было. Неоднократно пошла на преступление, и если бы ей удалось — то погубила бы моего ребенка. Ты не удержишь ее, а я не хочу жить, постоянно оглядываясь и вздрагивая от каждой тени. Отпустить ее сейчас — равносильно тому, что поставить в угол и погрозить пальцем. Она ни черта не поймет и при первой же возможности возьмется за старое. Так что я ни слова не скажу Вадиму. Прости.

Она плачет в трубку, и у меня сердце заходится от жалости, но это никак не влияет на мое решение. Я хочу, чтобы Зайка заплатила по полной, за каждый разрушенный кирпичик, за каждую мысль, что ей кто-то что-то должен, просто потому что она так хочет. Я хочу справедливого наказания. И безопасности.

***

После разговора чувствую себя больной, словно кто-то высосал из меня всю жизненную силу, но стоит только повесить трубку, как звонит Карпов.

— Мил, ты как?

— Терпимо.

— Тебя ждут в участке. Мы всю информацию дали, но нужны твои показания, как главного свидетеля.

— Приеду.

Мы с Алисой наскоро завтракаем, и она отвозит меня к участку.

— Точно не надо с тобой идти? — спрашивает, когда я уже готова выйти из машины.

— Я сама.

У меня внутри ширится мрачная решимость. Реветь уже не хочу, жалеть себя тоже. Прощать и давать слабину — тем более. Да, возможно я плохая тетка, которая ради родной сестры не может наступить на горло собственной гордости, но я собираюсь утопить Зайку. Сделать все, чтобы она прочувствовала серьезность последствий и поняла, что никто не будет идти в нее на поводу, только потому что она девочка-зайка.

Я хочу увидеть мужа, но внутри меня встречает Карпов и сразу берет в оборот.

— Готова?

Сдержано киваю и не успеваю даже глазом моргнуть, как оказываюсь в кабинете у следователя. Дальше идет самый неприятный разговор в моей жизни, когда посторонние люди копаются в моем грязном белье и задают неприятные вопросы, но не прячусь и не пытаюсь обойти неприглядные моменты. Мне нечего стыдиться, разве что только собственной тупости и наивности. За них придется еще долго расплачиваться.

В свою очередь, мне тоже открываются неприятные подробности, до которых успели докопаться остальные. Мне даже показывают план, написанный Зайкиной рукой, в которой она хладнокровно, по пунктам описала то, что принадлежит мне, но должно перейти к ней.

— Могу я ее увидеть?

Не знаю, зачем мне это, но я хочу напоследок взглянуть в глаза свой племяннице.

Это не положено, но на помощь приходит Стеф, который параллельно с Карповым вел расследование по просьбе Вадима и тоже был в курсе нашей прекрасной истории. Он договаривается с кем-то из своих и мне разешают повидать Зайку.

Она сидит в камере предварительного заключения. Злая, растрёпанная, некрасивая и совершенно уверенная в том, что ее здесь держат незаконно.

— Пришла? — увидев меня, так резко подскакивает на ноги, что я малодушно радуюсь тому, что между нами решетка, — ты должна сказать, чтобы меня выпустили. Слышишь! Пусть немедленно выпустят меня из обезъянника! Я домой хочу, к маме!

Надо же, теперь она захотела к маме. Как мило…и как фальшиво. Голубые глаза испуганно бегают, и вся она — комок нервов, который вот-вот начнет искрить.

— Ты все еще надеешься, что после всего, что ты натворила, тебя отпустят?

— Да чего я натворила? Просто на нервах была после потери ребенка. Сорвалась, стресс словила. Никто же не пострадал.

Ее наглость беспредельна. Как и убежденность в том, что Зайке все можно, и Зайку нельзя ругать. Надо только гладить по головке и кормить сладкой морковкой.

— Не было ребенка, — холодно произношу я, — нашли клинику, в которую ты приходила. Не было проекта, ради которого ты якобы приехала. Не было аллергии…

Я перечисляю все ее вранье, и с каждым словом у нее на щеках все больше проступает алый румянец.

— Ты следила за мной?! Это вмешательство в частную жизнь. Я подам на тебя в суд.

— Зато была кража моей сумки, моих денег, моего телефона. И даже, — скупо улыбаюсь, — моих трусов.

— Заткнись, — визжит она.

— А еще была попытка накормить меня таблетками и спровоцировать выкидыш.

Наверное, я хотела увидеть хотя бы тень раскаяния, но ее не было. Ничего не было кроме злости и уже привычных обвинений в жадности и том, что бедняжку ущемляют.

— Да ты просто бесишься, что Вадим выбрал меня, что ему хорошо было со мной, а про тебя от в тот момент даже не вспоминал. Вот и мстишь.

— Наверное, — нахожу в себе силы улыбнуться.

Когда все маски слетели передо мной оказалась не девочка одуванчик, а маленький злобный звереныш, лишенный совести, морали и банального понимания, что такое хорошо и что такое плохо.

Я иду к выходу, но возле самого порога оборачиваюсь.

— Я видела твой план. Ты далеко продвинулась по нему. Но в этом нет твоей заслуги, — грустно усмехаюсь я, — за тебя все сделала моя любовь.

Она что-то шипит мне вслед, но я уже не слышу.

Зои для меня больше не существует. Маленькая Зайка превратилась в ядовитую змею, а змей я никогда не любила.

На сегодня допрос закончен и меня отпускают. Я прощаюсь со следователем, с Карповым, со Стефом, который тоже крутится в участке и выхожу на улицу.

На небе тяжелые серые тучи, готовые вот-вот разразиться дождем. Хотя еще середина августа, но на некоторых деревьях уже позолота. Скоро осень, и мне уже заранее холодно.

Когда я спускаюсь с крыльца, на парковку заезжает знакомый автомобиль.

Мой все еще муж.

Между нами три десятка шагов, но я чувствую его присутствие — от него больно внутри и горячо снаружи.

***

В тот же момент пиликает телефон, и я не глядя отвечаю.

— Да.

— Мил, не сбегай, пожалуйста, — глухо произносит Вадим, — нам надо серьезно поговорить.

Я киваю и неспешно иду к машине. Смотрю, как мужчина выходит из нее, держа в руках свернутый в трубочку лист бумаги, и шагает мне навстречу.

Он выглядит усталым, посеревшим, прибавившим за эти несколько дней десяток лет. Под глазами темные круги, в глазах тоска. И плечи опущены так, будто на них давит многотонная плита.

Мне больно дышать. Я снова вижу его с Зайкой на нашей кровати, потом сжигая все остальное перед глазами молнией пролетает воспоминание, как он вывел ее из дома, чтобы защитить меня. Пытаюсь представить, на что будет похожа моя жизнь без него, пытаюсь найти в себе силы чтобы прогнать, оставить наше прошлое в прошлом и идти дальше, к новым берегам, новым отношениям. Внутри все рвется в лоскуты. С диким треском, с агонией, с обжигающей болью.

— Мил, послушай пожалуйста. Я знаю, что ты не хочешь со мной общаться, но у меня есть доказательства…

Я с размаха влетаю ему в грудь и обнимаю крепко-крепко, боясь, что исчезнет.

— Прости меня, — из глаз брызжут слезы и мне плевать, что я испачкаю белую рубашку растекшейся тушью. Плевать на какие-то там доказательства неизвестно чего. На все плевать. Я просто его люблю. — это я виновата.

— Мил…

— Это моя вина, — реву навзрыд.

Он пытается отцепить меня от себя, но я упрямо мотаю головой и жмусь к нему, потому что он тот, кому я верю. Моя опора, защита, человек, которого я безумно люблю и которого подвела. Если бы я не привела змею в наш дом, ничего бы не произошло.

— Мы нашли у нее бутылку с какой-то адской смесью, — торопливо произносит он, будто боится, что время выйдет и нас прервут, — если ей опоить, то человек перестает соображать. Дурь дикая. А если с выпивкой смешать, то вообще термоядерный коктейль. Я не могу подтвердить это своими анализами, не додумался вовремя сделать, но уверен, что в ту ночь, когда мы с ней…она подлила мне этого пойла. Я бы сам…никогда…Мил.

У меня зуб на зуб не попадает, но я все-таки произношу то, что кипит у меня внутри:

— Не нужны мне никакие анализы. Я знаю, что ты бы никогда не предал.

Он замирает, будто не верит моим словам, потом обнимает так рьяно и надрывно, словно от этого зависит его жизнь.

Чувствую его дыхание на своей макушке и грохот сердца в сильной груди. Мне все еще больно, но рана в груди уже очищена и не пульсирует, не нарывает как прежде. До полного выздоровления еще далеко, но я готова пройти этот путь, если Вадим будет рядом.

— Милка, я так скучал, — сипло произносил он, — если бы ты только знала.

— И я…, — сама тянусь за поцелуем, моментально хмелея от его вкуса. Томительная сладость, смешанная с солью моих слез.

Дождь все-таки начинается и почти сразу перерастает в лютый ливень, но мы стоим посреди парковки и не замечаем ничего. Одежда промокает насквозь, полосы прилипают к щекам, но мне тепло и больше не страшно.

— Мил, — он отстраняется, обхватывает мое лицо ладонями и напряженно заглядывает в глаза, — не проси меня пощадить ее. Я понимаю, Нина будет умолять. Родственные связи, но…

Я надрывно улыбаюсь:

— Никакой пощады. Я с тобой, до самого конца.