6

Марьяна даже не сразу поняла, что он ей ответил, этот незнакомый некромант. Подумала, что плоховато знает язык и не может уловить тонкостей. Потому что… потому что. Неспокойные времена, господь свидетель, закончились, значит – можно чтобы как люди, мужа там, деток, палисадничек опять же с цветами…

- А у вас… есть невеста? Какая она? – спросила она и ужаснулась собственной невоспитанности.

Как можно-то в лоб о таком спросить!

Но он не смутился и не сказал, что не её дело.

- Да я и не задумывался о невесте, - и вздыхает, сердешный. – А теперь какая мне невеста?

- Это вы о чем? – и здесь она тоже не сразу поняла. – Это вы про ногу, что ли? Так нога срастётся, и будет, как новая, а если кто этого не уразумел – тот просто дурак, ой, простите, не держите зла, - она даже рот ладошкой прикрыла.

Вдруг у него там зазноба какая, а она обзывается?

- Да какое зло, - он смотрел куда-то на клумбу, где какие-то цветы очень уж сильно пахли в вечернем воздухе.

Здесь растёт много неизвестных ей цветов. Или это просто дома им не климат, как у Оленьки в Сибири, там много чему не климат, это только люди везде живут. А здесь теплее, чем дома, и чем в Москве, тоже теплее.

- А что доктора-то говорят? Строгая госпожа доктор – она же вас тоже лечит, как и меня?

- Мармотта? Говорит, что со временем кости срастутся.

- Значит, так и есть, докторов надобно слушать, - сказала Марьяна. – В той больнице, куда мы на практику ходили, были хорошие доктора, чего только не делали. Наверное, и здесь не хуже.

- На практику в больницу? – он как будто не понял.

- Ну да, упокойничков расспрашивать. Что да как, отчего умерли, всё ли там теперь с ними хорошо. Иногда родные приходили и просили о чём-нибудь разузнать. Иногда не сами померли, а кто помог, тоже расспросить надобно. У вас такому не учат?

- Учат, но… я больше по нежити и всякому другому. Если нужно незаметно подобраться или в тенях постоять и послушать.

Марьяна знает, что некромантов часто используют для дел тайных. Их тоже учили, и на войне пригодилось… но об этом обычно не говорят, всё верно.

- По нежити нас тоже гоняли, страсть как гоняли. Мы уж все погосты знаем, что в Москве да поблизости. За четыре года всё попробовали. И обычных, и древних, и всяких шатунов.

- Кто это – шатун? Неупокоенный, который шатается? – не понял он.

Марьяна смеётся.

- Конечно, шатается. Это если вот, скажем, косолапый помер, да покою ему нет, и зима, холодно, вот он и шатается. Иногда всем семейством своим – и батюшка-медведь, и матушка-медведица, и медвежатки малые, только все неживые, одна шкура да кости. Я когда впервые супротив такого вышла, думала, прямо там со страху концы отдам.

- Но не отдали, - он улыбается.

И как же хорошо улыбается-то, прямо хочется смотреть и смотреть, глаз не отводить. Марьяна тоже улыбается.

- Кто бы мне дал, - воспоминания греют. – Там же были все наши – и Митька, и Бориска-князь, и Войтек, и Оленька, и Лёвка, и другие…

Сразу вспоминается её самый первый сольный практический выход – когда Оленька помогла, а Войтек с Лёвой добили вражин, и только Коля Малинин дурачился и ничего не сделал. Эх, Коля-Коля…

Нет, не нужно вспоминать, не нужно.

- Не все остались живы? – понимает он.

- Да, - Марьяна дышит, просто дышит, чтобы не разреветься, глупости это – реветь, только ещё не хватало, ей всегда говорили, что нечего реветь магу-некроманту.

- Так есть, - говорит он, берёт её за руку и держит, просто держит.

И почему-то ей не стыдно реветь перед ним, и она ревёт, впервые с того мига, как очнулась здесь и узнала, что перемирие всё же заключили, что она герой, а Савелий тоже, но – посмертно…

И она вовсе не понимает, как так выходит, но – он обхватывает её своими руками, и гладит по голове, и шепчет что-то, наверное, утешительное. Давно, ой как давно уже никто её не утешал. Может, матушка? Когда Володька окаянный от неё отказался и с Зинкой уехал? И матушка в самую Москву отправилась, чтобы ей рассказать да рядом посидеть и за руку подержать, вот прямо как он сейчас? Или Оленька – потом, в Сибирске, когда все они туда на практику прибыли? В общем, давно.

- Всё пройдёт, Марианна, - говорит он. – Мы остались, и вы, и я. И что ж теперь, не жить, что ли?

Она отдышалась, пошевелилась. Не дело это – с чужим мужчиной обниматься, даже если и никто не видел. А вдруг видел, и расскажут каким-нибудь его знакомым? Или его начальству? Или её начальству, и что потом то начальство ей скажет? Вы, Марьяна Михайловна, тут по делу, или по мужчинам?

Он, правда, руки-то сразу и опустил. И как-то это оказалось… холодно. Странно, да – тёплым весенним вечером и холодно.

- Вот, и нога ваша заживёт. Там перелом?

- Там очень много мелких переломов, - сморщившись от неприятного, сказал он. – Их собрали, но… Наступать на ногу пока нельзя, зато можно и нужно делать всякие процедуры, магические и обычные.

- У меня братик старший, Коленька, раз ногу сломал, и ему что только не делали – и грязью из болота намазывали, и лампой какой-то специальной грели, и просто доктор-маг приезжал и силой своей лечил. Ничего, снова забегал, как миленький. И вы тоже забегаете, вот увидите. Вы до войны-то где служили? Тоже по военной части?

- Тоже, - кивнул он. – Это отец последние годы преподавал в Академии, а я вот… так.

- Так значит, и вы преподавать сумеете в этой вашей Академии. Про нежить знаете, про другое тоже. Научить сможете.

Кажется, он хочет возразить ей, но тут из домика появляется медсестра – та самая, что смотрит за ними обоими.

- Ступайте ужинать, и давайте-ка, я вам в бывшей гостиной подам, обоим сразу. Нечего по своим палатам прятаться, успеете ещё.

Марьяна делает вид, что запуталась в подоле платья – пока её собеседник поднимается на ноги и принимает устойчивое положение. И тогда они медленно идут в домик, он – потому, что на костылях, а она – потому, что голова у неё всё ещё кружится.