14. Арсений

Что греха таить: я оттягивал момент похода в полицию. Ситуация, когда ум понимает, а сердце — нет. Я смотрел на Даньку и думал: даже если он не мой сын, он всего лишь ребёнок, которому почему-то выпали все эти потрясения и глупые взрослые, что никак не могут жить спокойно.

Ему же так мало надо: еда вовремя, сухая одежда — и вот он улыбается, разговаривает, дёсна голые показывает. Маленький, но такой настоящий, живой. А ещё искренний. Ни лукавить ещё не умеет, ни притворяться. Вот это есть в Наде — неутраченная детская способность. Бесхитростность какая-то. И к ней тянешься, как к теплу.

Откуда у меня познания в женской психологии — не знаю. Я никогда особо не отличался тонкостью натуры и излишней чуткостью. Нравилось — брал, не нравилось — проходил мимо. Я любил чрезвычайно упрощать собственную жизнь. Никаких драм, трагедий, великих страстей.

Порой мне казалось, я на них не способен — слишком ровный, чтобы вспыхнуть. Зато стабильный и не взорвусь. Это тоже аргумент.

А ещё я никогда не навязывал свой номер телефона девушке и не разбрасывался ключами от квартиры, где предпочитал жить в одиночестве и дальше порога не пускать никого, кроме матери.

Наверное, я ждал её звонка. Неосознанно. Ну, как же? Я ведь дал, оказал доверие, значит она обязана позвонить и поинтересоваться, как у меня идут дела. Или рассказать что-нибудь. Какую-то мелочь, ерунду, просто поболтать, чтобы у меня поднялось настроение. Потому что настроение у меня было жуткое.

На лестничной клетке я встретил соседку с детьми. Дикий взгляд, красные глаза. Она плакала? Старший пацан у них подросток. Надо же. Вырос. А я и не заметил. Всё время считал, что у них дети маленькие — слишком уж шумной было это соседское семейство.

Пока я стоял у лифта и проверял, всё ли на месте, соседи опять начали шуметь. Их слышно на километр. Вот же беспокойные. И опять подумалось: Надина сестра? Ничего общего. Ни одной зацепки. Ни внешне, и уж точно не характерами они родственники.

Вдох-выдох. Пора. Твёрдая рука жмёт на кнопку лифта. Да, сегодня я опять лифтом. Но у меня есть оправдание — корзинка с ребёнком на руках. И это так странно.

Данька, наевшись, спал. Развалился, как лягушонок. Сытый и щекастый. Где-то в груди кольнуло. Я почувствовал себя предателем.

— Прости, малыш, — я произнёс эти слова вслух, пока никто нас не видит и не слышит. — Но по-другому никак. И мы обязательно встретимся ещё. Обещаю.

Участкового я знал. Пришлось однажды сталкиваться. С ним-то я и договорился о встрече. Как-то мне не улыбалось решать такой важный вопрос с совершенно незнакомыми людьми.

— Морозов, да ты с ума сошёл! — сказал Николай Васильевич, как только я объяснил суть дела. — Ты хоть понимаешь, что влип? Особенно если учесть, что не сразу обратился в полицию?

— Скажем так: ребёнок нуждался в помощи. Я её оказал. А так все мои намерения чистосердечны и прозрачны. И хочу я лишь одного: сделать правильно, по закону. И я его не с лавочки стибрил и не у матери увёл. Мне ребёнка подбросили прямо под дверь квартиры.

— И сразу же — миллион вопросов, — разводит руками Николай Васильевич. Он похож на суслика и таракана одновременно. Длинный такой, нескладный. Жиденькие волосики нимбом назад зачесаны. А главная несуразность в нём — усы щёткой. На этом худом сусличьем лице они смотрятся как мочалка — слишком чужеродно. И фамилия у него примечательная — Гоголев.

— Давайте мы на все вопросы, которые сможем, ответим и покончим со всем сразу.

— Сразу не получится, — обрадовал меня этот милый человек. — Это, Морозов, ЧП, между прочим. Младенцы на улицах не валяются.

И понеслось, и закрутилось. Тяжелей всего было отдать Даньку. Его осмотрели медики, появились тётки из органов опеки.

— Я бы хотел участвовать в его жизни, — прозвучало по-идиотски, но правильно. — Готов помогать, чем надо, заботиться по мере моих сил.

— Разберёмся, — уклончиво ответила та, что постарше. Сухая и холодная. А ещё у неё глаза скользкие, как у рыбы. Я ей сразу не понравился. Смотрела на меня как на грязь под ногами. — Государство заботится о брошенных детях и даёт им всё самое лучшее. В том числе, и родителей, которые будут максимально достойны принять на себя ответственность за ребёнка.

Слова она выговаривала чётко и кривилась от брезгливости, глядя на меня.

— А вы, судя по всему, не самый лучший представитель человечества.

Ясно. Пропахала носом данные, что вписывались в акт оформления малыша. Мысленно я выругался и призвал на её голову лучи поноса. Спокойствие, Карлсон, главное — спокойствие. Если я сейчас начну спорить, сделаю только хуже. И я не оставил в покое никого — записал все данные, имена, фамилии, телефоны. Сделал всё, чтобы мой малыш не потерялся. Сейчас это было важнее всего. А дальше будет видно.

Данька ревел белугой. Бедный мой мальчик. Столько потрясений и стрессов. И всё из-за его идиотки-матери.

Телефон ожил, когда я без сил сидел в машине и пытался прийти в себя. Думал, как утрясти все дела и какие шаги следует предпринять дальше.

— Ты что натворил, идиот! — визжала Лана, как сумасшедшая. — Тебе это просто так с рук не сойдёт, так и знай!

— Здравствуй, дорогая, — прервал я её вопли. — Наконец-то ты появилась. Я и так ждал тебя непростительно долго, ты не находишь?

— Ты заплатишь за всё, — зашипела она змеёй, но я лишь плечами пожал: самое время разобраться, что всё это значит, поэтому её угрозы — всё равно что летний дождь: пошумел — и высохло.

— Нам пора встретиться, ты не находишь? Поговорить.

— Слабак, слизняк, мерзость! — продолжала выдавать на-гора моя бывшая эпитеты посочнее. Ну, калометателей сегодня и без неё хватило, так что одним куском дерьма больше, одним меньше — роли не играет.

— Когда выскажешь всё, что обо мне думаешь, хочу услышать время и место, где мы с тобой встретимся, — удачно вклинился, пока она набирала в лёгкие воздух и переводила дух.

— Ты же даже с ребёнком не смог управиться — помчался то к мамочке, то в полицию! Я сегодня же заявлю на тебя! Ты вор, Марс! Грязный беспринципный похититель младенцев!

Она могла запугать кого-то другого. Судя по всему, полиция — последнее место, куда она хочет идти. Хотя бы потому, что туда она могла стукнуть сразу, как только я сделал ошибку и занёс малыша в свою квартиру. Но она почему-то затаилась и выжидала. А тут вдруг такие взрывы со спецэффектами.

— Лана, время и место. Или я возвращаюсь в полицию и рассказываю, что догадываюсь, кто может быть матерью Даньке. Там, кстати, и твои испражнения в эпистолярном жанре остались.

— Ничего не сможешь доказать! — выпалила она. — Ты сам их сочинил и распечатал!

Хороший выстрел. Да. Я как-то и подзабыл, что подлость — это её истинное лицо, которое она ловко прятала под эпатажностью. Притворялась эдакой немного экстравагантно-чокнутой дивой. На самом деле, у неё всегда и во всём расчёт свой имелся.

— Ладно, — нет так нет. Встретимся в полиции. А там ещё посмотрим, кто докажет, что не верблюд.

И я отключил телефон. Пусть помучается. Ей полезно. А я тем временем завёл машину и поехал в центр. Там есть пара кафе, где я люблю бывать. Мне пусто и мерзко, но поесть всё же не мешает. День уже к закату близится.

Я успел насладиться тихой музыкой и сделать заказ, когда стул напротив отъехал с шумом и на него упала девушка в белом платье. Белое с синей вышивкой по подолу и квадратной горловине. Ей идёт.

— И снова здравствуй, Лана, — смотрю я в её синие, под цвет вышивки, глаза.

Она отбрасывает иссиня-чёрные волосы за плечи. Губы и глаза у неё злые. Никогда не понимал её манеры так ярко краситься. Выглядит старше и вульгарно.

— Марс, не знаю, как ты это сделаешь, но другие варианты не рассматриваются: ты заберёшь нашего сына оттуда, куда ты его сплавил, и женишься на мне. Иначе я устрою тебе такую жизнь, что ты миллион раз пожалеешь о собственной несговорчивости!