41. Арсений

— Никто не запрещает девушке менять фамилию! — пытается защититься Лана.

— Но редко кто скрывает своё прошлое так тщательно. Вы намеренно искажали информацию о себе, — Виталик трёт ладонью высокий, с ранними залысинами, лоб. Вид у него усталый.

У Виталика — явное преимущество, я чувствую. Он что-то накопал на Лану, поэтому либо додавит, либо скажет правду сам. Всё зависит, насколько Лана нервами крепка. Тут по-разному. Она может неплохо держаться и блефовать.

— Я не обязана бегать по улицам и кричать на каждом углу интимные подробности о себе!

Я всё равно ставлю на Виталика: Лана слишком нервничает, и это видно. Облизывает сухие губы. Помада с них почти слезла. Она невольно сжимает руки, причиняя себе боль, но почти не замечая, что творит. Внутри Ланы бьются демоны.

Больше всего на свете мне хочется по-мужски схватить её за грудки, встряхнуть и выбить информацию о малыше. Все остальные Ланины тайны меня не интересуют, но, похоже, придётся выслушать историю жизни или нелицеприятный фрагмент.

— Господин Волков, человек небедный и со связями, появился в вашей жизни, когда вам было пятнадцать. Вы ещё в школе учились, — Виталик больше не разменивается на пустопорожнее препирательство с Ланой. Он не женился на вас, но удочерил. Злые языки поговаривают, что вас связывали отнюдь не родственные отношения.

Лана фыркает, подбородок задирает, но это бравада. На самом деле, ей не нравится этот разговор. Детектив на её телодвижения внимания не обращает. Продолжает монотонно, ровным голосом, излагать детали Ланиного прошлого.

— Умер господин Волков при загадочных обстоятельствах через три года, когда вам восемнадцать исполнилось. Подозреваемая номер один. Дело закрыли за недостаточностью улик, хотя объявившиеся родственники покойного настаивали на продолжении расследования. Они же получили и большую часть наследства, вам достались крохи, оговоренные покойным в завещании. Видимо, он не настолько умом поехал, как вам хотелось.

— Он был мне отцом! — выкрикивает Лана. — А вы можете сочинять, что угодно! Вы бы ещё бабок на лавочке порасспрашивали. Вы не детектив, а сплетник какой-то. Всю грязь собрали! У вас, как и у всех остальных, доказательств нет! И все ваши размышления на эту тему — домыслы!

Виталик похож на бездушную куклу — так мало в нём эмоций.

— Господин Волков понимал всю опасность связи с вами. Несовершеннолетняя. Растление. За такое можно в тюрьму угодить. Поэтому он обезопасил себя. Не женился, а взял вас в дочери. И по-своему не обидел — вам от его наследства тоже кое-что осталось. Возможно, не столько, как вам хотелось. Вы же рассчитывали на всё? Он рассказывал вам, что одинок как перст? Трое его взрослых детей считали иначе.

У Ланы на скулах вспыхивает румянец. Она губы сжимает, чтобы не сорваться. Я знаю, чего ей это стоит. Обычно она не церемонится, но когда приходится следить за собой, то она прилагает титанические усилия.

— Дальше вы сами расскажете или продолжим? — кидает Виталик на Лану неожиданно острый и въедливый взгляд-крючок. Таким можно зацепить и печень вытянуть наружу. Это преображение из неживого говорящего предмета в коршуна бьёт по нервам даже меня, почти стороннего наблюдателя в дуэли между детективом и девушкой, с которой я какое-то время жил раньше.

— Что вам нужно? — цепляется намертво за возможность Лана. По всей видимости, ей не хочется, чтобы её подноготная выворачивалась наизнанку.

— Всё, что нам нужно, мы уже и так знаем, — выдаёт Виталий.

Я, к примеру, ничего не знаю, но вовремя делаю умное и многозначительное лицо.40393c

— А теперь вернёмся к нашим баранам. Вы совершили преступление, Светлана Бориславец-Волкова. Нет, ребёнка вы, конечно, не украли, но у органов опеки будет слишком много вопросов, на которые вам всё же придётся отвечать. Потому что в данном конкретном случае я защищаю интересы своего клиента и, пусть это покажется пафосным, интересы брошенного вами на произвол судьбы племянника.

Лана вскидывается, будто её ужалили. Стискивает руки в кулаки так сильно, что рычит от боли и, наверное, от отчаяния.

Вот жук. А уверял, что ничего нового не накопал. Для него важен был эффект неожиданности? Не совсем понимаю многоходовку — теперь я убеждён — талантливого детектива.

— Всё тайное однажды становится явным. Как бы вы ни прятали концы, они всё же имеются и вылезают наружу рано или поздно. У вас не хватило ума, Светлана. Вы позволили себя шантажировать и поддались на шантаж, хотя сами не гнушались именно этим видом деятельности.

Она сникает, прячет глаза. Плечи её, словно под тяжёлым грузом, поникают. Лана с трудом разжимает пальцы и бесцельно осматривает ободранные ладони.

— Дальше вы сами или продолжим? — задаёт Виталий снова тот же вопрос. Без нажима, но подталкивая Лану к откровениям. Мне почему-то хочется спросить у детектива отчество. Кажется, я знал, но забыл. Звал просто Виталиком в силу его обманчивой молодости.

— Сама, — голос Ланы звучит тихо, через силу.

Она вздыхает, пытается усесться поудобнее, снова вздыхает, наверное, подбирая слова. Никто её не поторапливает. На этот «поезд» уже никто не опоздает.

— Да, мальчик не твой ребёнок, Сеня. Да ты и так это уже знаешь. Не думала, что тебе хватит ума и сообразительности сделать экспертизу, — Лана кривит губы. Нет, она не раскаивается в том, что натворила. — Ты ведь такой правильный. Привык людям верить. Порядочный, мама тебя так воспитала. И я не мать мальчику. Его родила моя старшая сестра, ещё одна дурочка незамутнённая. Всю жизнь была не от мира сего. Верила в какие-то идеалы, которые ей ничего не дали, кроме одиночества и смерти.

Лана выпрямляется, словно что-то ломает в себе. Становится увереннее и циничнее. И от её страшных слов волосы шевелятся на затылке. А я вдруг понимаю, каким был дураком и каких потрясений избежал, расставшись с этой тварью. Язык не поворачивается назвать её женщиной.

— Они с матерью на пару умом немного тронулись. Бросили город, уехали в деревню, работали на земле и славили солнце. Там Белка в общину какую-то вступила. Любители всего натурального. И залетела не пойми от кого — тайна-тайна великая. А ей уже глубоко за тридцать было. У нас большая разница в возрасте. И приспичило ей по канонам этой секты рожать без врачей и тлетворного влияния города. Как в старину. Ни наблюдалась, ни на учёте не стояла. Всё должно быть естественно. Ну, и понятно, чем это закончилось: мальчишку она родила, а сама отправилась на тот свет. Кровотечение, всё такое. Средневековье, блин.

Лана вздыхает. Но я бы не сказал, что она скорбит. Скорее, злится.

— С ним мама возилась. У неё проблемы с ногами были. После того, как Белка умерла, совсем на ноги упала. Еле отошла. А лечиться не хотела. Но у неё стимул и смысл был.

Лана смотрит на меня. В глаза.

— Она назвала его Богданом — богом данный ребёнок. А по-простому звала Данькой. Ты почти угадал, Сеня. Я поэтому тогда так удивилась. Надо же. Бывают совпадения.

Никаких совпадений нет — так я думаю сейчас. Данька. Чужой мой ребёнок. Мой сын поневоле. Наверное, мы должны были найти друг друга, потому что он никому оказался не нужен. Я почти знаю, что она скажет сейчас. И Ланины слова — лишь подтверждение моей внезапной догадке.

— Он незарегистрированный. Неучтённый ребёнок. Некому было это сделать. Мать по дому с трудом передвигалась. Куда ей ещё с пацаном ездить. Недавно её не стало. Ушла за сестрой. А мальчик остался. Головная боль. Добрые люди присмотрели и меня нашли. Вот так он оказался со мной.

Бездушная ты скотина — хочется сказать ей в лицо, но я молчу. Потому что если сейчас открою рот, не сдержусь. И ударю, наверное. Никогда не бил женщин. А сейчас с трудом сдерживаюсь, чтобы не влепить ей пощёчину.

За брошенную больную мать. За равнодушие к малышу. За сволочизм и меркантильность. За то тёмное, что ещё осталось невысказанным. Ведь она не просто так хотела навязать мне ребёнка. Ей что-то от меня было нужно. Вот что только? Теперь я хотел это знать, чтобы быть готовым к неожиданностям. Чтобы уберечь малыша от новых потрясений, если понадобится.

Я забыл лишь о Наде. О моей Наде, что тихо сидела сзади у стола, заваленного кипами бумаги.

— Сама ты головная боль, — вырастает она неожиданно. Тварь. Тебя человеком назвать сложно.

Она стоит рядом — бледная. Глаза изменчиво сверкают — то ли зелёные, то ли голубые — самые лучшие глаза на свете. Моя девочка. Моя справедливая чистая душа. И я неимоверно горжусь ею. И за то, что она не ударила и не плюнула в Лану — тоже.