Глава 11

Московский полис

Белый город

Клуб «Семь Граней»

Клуб «Семь Граней» был одним из тех мест, о которых в Сером городе ходили легенды, а в Чёрном даже не знали о его существовании. Это неудивительно, ведь тамошняя публика знала о жизни аристократов полиса примерно так же, как догадывается о существовании Небесного города. Он есть и там правит Император. Слава Императору! Всё.

Здание клуба стояло на тихой улице между двумя одинаково старыми высокими тополями и не имело ни вывески, ни видимой охраны. А внешне оно больше всего напоминало частный особняк, чей владелец просто не особо жаловал гостей. Внутри, впрочем, гостей любили, вот только строго определённых, и тех, кого здесь единовременно принимали, всегда оказывалось не больше дюжины.

Князь Александр Игоревич Болотов поднялся по ступеням ровно в тот момент, когда часы в холле начали бить шесть. Старший швейцар, который здесь служил еще тогда, когда Александр Игоревич был молодым княжичем, принял трость и уважительным жестом указал на дальнюю гостиную. Ту, где у маленького окна, выходящего во внутренний двор, давным-давно стояли два глубоких кресла и низкий столик под белой скатертью. На скатерти ждали: один графин с ледяной водой, и второй с тёмно-янтарным напитком. Плюс две хрустальных рюмки, повёрнутые ножками вверх, чтобы в них не упала ни одна пылинка.

В кресле у окна уже сидел князь Степан Яковлевич Космачёв.

Глава княжеского рода Космачёвых был на год моложе хозяина рода Болотовых, но с возрастом эта разница начала играть в обратную сторону: Космачёв старел тяжело и красиво, как стареют люди, привыкшие к власти. Седина у висков отливала ровным серебром, плечи оставались прямыми, и даже в полумраке гостиной от него ощутимо тянуло сухим теплом, что было фоновым отголоском его родной стихии Огня.

— Александр Игоревич, — сказал он, вставая. — Я уже подумал, что ты не придёшь.

— Я никогда не опаздываю, Степан Яковлевич. Это ты приходишь раньше, чем нужно, и потом сердишься на «опоздавших».

Мужчины обнялись и Болотов опустился в кресло напротив, расправил полы пиджака и кивнул в сторону графина. Космачёв молча наполнил обе рюмки, поднял свою на высоту глаз, подержал секунду и без тоста, без каких-либо слов выпил. Болотов сделал то же самое. Это был их давний, десятилетиями отлаженный ритуал, заменявший приветствия людям, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы тратить время на «здравствуй» и «как поживаешь».

Некоторое время оба молчали. За окном во внутреннем дворе кто-то из младших служек неторопливо подметал каменные плиты, и шорканье метлы по камню было единственным, что нарушало тишину.

— Ну? — наконец произнёс Космачёв. — Что ты накопал, старая лиса?

Болотов слегка улыбнулся. Эту интонацию у Космачёва он знал так же хорошо, как тот знал его собственные паузы, и в ней при всей грубоватой подаче скрывалось то, что в их кругу считалось почти комплиментом. Это было признание, что собеседник может принести нечто, ради чего вообще стоило выходить из дома и садиться с ним за один стол.

— Накопал, — сказал он. — И, пожалуй, для одного вечера достаточно. Мой человек в банке хорошо поработал.

— Тот самый, который у тебя там сидит ещё со времён старика Хвостова?

— Тот самый, — подтвердил Болотов. — Знаешь, Степан Яковлевич, в нашем возрасте начинаешь особенно ценить людей, которые умеют сидеть на одном месте по тридцать лет и не привлекать внимания. Этот сидит. И, главное, видит документы, которые сами по себе никогда бы наружу не вышли.

Космачёв чуть подался вперёд. Внешне это было едва заметно, это было всего лишь лёгким смещением веса и едва уловимым движением плеча, но Болотов, который с этим человеком встречался не первое десятилетие, понял всё, что нужно было понять. Огонь в кресле напротив переставал «лениться» и запылал более ярко.

— Так вот, — продолжил Болотов, неторопливо вращая рюмку за тонкую ножку. — Ты ведь помнишь, что у Строгина за месяц до его казни счёт был в полном порядке? Да, он не был богат, конечно, по нашим меркам, баронство не было особо процветающим, но содержать людей, оплачивать артефакты, гасить плановые отчисления в казначейство, на всё это хватало с лихвой. Барон был мужик основательный, если ты помнишь.

— Помню, — буркнул Космачёв. — Скучный был, но порядочный.

— Так вот, — продолжил Болотов, — а потом за неделю до казни на счёт ложатся обязательства по трём контрактам с родом Овчинниковых. Все три оформлены задним числом, это видно по бумаге, по почерку дежурного клерка, который в один из этих дней, по совпадению, был в отпуске. И, что самое интересное, все три предусматривают штрафные санкции в случае «срыва обязательств одной из сторон». И все три мгновенно сработали в пользу Фёдора Григорьевича в тот самый день, когда этого тупоголового выскочку отвели на эшафот.

Космачёв медленно выдохнул через ноздри.

— Сволочь, — сказал он почти спокойно, немного с восхищением. — Но сволочь хитрая.

— Нам ли его судить, — добродушно улыбнулся Болотов. — Но тут начинается интересное. Сами по себе три липовых контракта ничего не значат. Бумаги, написанные постфактум, мы все умеем делать, и доказать злой умысел через имперского судью на одних только бумажках невозможно. Однако мой человек поднял ещё одну ниточку. Параллельно с этими тремя контрактами в банк лёг четвёртый документ. И вот он-то уже никакого отношения к Строгиным не имел.

— Горюнов, — без всякого вопроса в голосе произнёс Космачёв.

— Горюнов, — подтвердил Болотов. — Списание долга. Аккуратное, в одну строчку, без огласки. Дата, заметь, та же самая. День в день. Овчинниковы прощают Петру Сергеевичу некое старое обязательство, там даже не про деньги. Детали мой человек так и не достал и, говоря честно, я даже рад, что не достал, потому что в эти дебри лезть пока рановато. А Пётр Сергеевич, в свою очередь, отзывает гвардию с северо-западного направления ровно в ту ночь, когда этот кретин племянник Овчинникова пошел за детьми Строгина.

— Купили, — коротко резюмировал Космачёв.

— Купили, — повторил за ним Болотов. — И не деньгами, заметь. Деньгами Петра Сергеевича не купишь, у него своих хватает. А вот старым долгом, который висел на нём перед более молодым родом, это, знаешь ли, для князя фактически нескончаемое унижение каждый день. Особенно для нашего Петра Сергеевича, с его понятиями о порядке вещей в полисе и представлением кто кому должен кланяться.

Космачёв коротко рассмеялся, одним коротким сухим выдохом, в котором было больше злости, чем смеха.

— Я давно говорил, — произнёс он. — Этот выскочка Овчинников с его манерами и его модной мебелью когда-нибудь дойдёт до того, что начнёт нас всех скупать оптом. И, как видишь, начал. С Петра Сергеевича. Причём так, что Пётр Сергеевич сам от своего вассала отрёкся и не поморщился.

— Не отрёкся, — мягко поправил Болотов. — Просто отступил в сторону. Это разные вещи. Отрёкся он мысленно, лет пять назад, когда понял, что Строгин ему политически больше не выгоден. А сейчас он просто выгодно продал ранее принятое решение.

Болотов чуть помолчал, глядя в окно. Двор был пуст, метла лежала прислонённой к стене.

— Знаешь, — произнёс он, — чего у нашего Фёдора Григорьевича не отнять, так это умения за один ход решить три задачи. Он избавился от Строгина, который слишком долго сидел на хорошей земле и слишком мало с этой земли отдавал. Он списал собственный долг перед казначейством, потому что после смерти Строгина, как ты понимаешь, погасить его должны были уже наследники, а наследников он рассчитывал получить себе в вассалы. И он закрыл рот Петру Сергеевичу, который при иных обстоятельствах в последний момент мог бы ещё и огрызнуться. Три задачи, Степан Яковлевич. В один день.

— Четыре, — поправил Космачёв и допил рюмку. — Четвёртой задачей были стационарные артефакты в имении. Старый Строгин их в своё время покупал у Лазаревых, ещё до того, как Лазаревы окончательно сдулись. На нынешнем рынке такие комплексы найти невозможно. Вообще. Их просто нет. А у Овчинниковых производство только-только разворачивается, и им нужны были рабочие образцы, чтобы посмотреть, как там собрана начинка, и попробовать повторить.

Болотов медленно кивнул. Об этом он догадывался, но услышать формулировку от Космачёва, который в технике рунных артефактов разбирался лучше всех в полисе, было приятно, ведь это означало, что догадка превратилась в факт.

— Тогда четыре, — согласился он. — И, заметь, ни одна из этих задач не предполагала, что вмешается какой-то простолюдин с Урала, у которого вдруг проснутся способности к управлению кристаллом класса А.

Космачёв невесело усмехнулся.

— Да уж, — сказал он. — Подгадили мы Фёдору Григорьевичу, ничего не скажешь. Особенно ты, со своим «поздравляю».

— Не я подгадил, — спокойно ответил Болотов. — Это уже мальчик сам. Я только встал и сказал вслух то, что в зале и так все увидели. Кстати, Степан Яковлевич, ты ведь по этой причине меня сюда и зазвал, верно? Не ради старых контрактов. Контракты ты бы и сам через своих людей через неделю достал.

Космачёв молча налил себе вторую. Болотов от второй отказался коротким движением пальцев.

— Я позвал тебя, — медленно произнёс Космачёв, — потому что мне нужно понимать, как далеко ты готов пойти. Старые контракты, это, как ты правильно заметил, бумажки. Бумажками мы Фёдора Григорьевича не возьмём. Только если он сам подставится. А он сейчас в таком положении, что подставится обязательно.

Болотов чуть наклонил голову, давая понять, что слушает.

— Гвардия у него зашевелилась, — продолжил Космачёв. — Ничего… гхм… внутреннего, они у него поголовно пьяницы и отморозки, это всем известно, Нет, я говорю про реальные движения. Мои люди третий день фиксируют, как из основных казарм небольшими группами уходят бойцы, маленькими группами по двое, по трое, в гражданской одежде, с лёгким снаряжением. Уходят в Серый город, оттуда, по моим данным, дальше в Чёрный. И там встречаются с интересной публикой.

— С Вольными.

— С Вольными, — подтвердил Космачёв. — С теми, что пожиже. Команду Пескаря наш юный барон, как мы знаем, разобрал на запчасти, и Фёдор Григорьевич сейчас спешно собирает следующую. Не одну, Александр Игоревич. Несколько и независимо. Это уже не «наказать выскочку», это уже системная работа, похоже ему нужно, чтобы у барона Орлова в любой момент задница горела от нескольких источников, и чтобы он при этом не понимал, какая из них несет настоящую угрозу.

— А ещё банк, — мягко добавил Болотов.

— А ещё банк, — кивнул Космачёв. — Тут мои сведения сходятся с твоими. Андрей Николаевич, тот самый «скользкий тип», как его прозвали на Уральских делах, на этой неделе получил крайне любопытную бумагу с печатью Овчинниковых. Содержание мне пока неизвестно, но направление понятно: Фёдору Григорьевичу нужно, чтобы банк ускорил взыскание долга по обязательствам прежнего барона. Не в обычные сроки, а в самые жёсткие из возможных.

— То есть фактически он хочет утопить мальчика чужими руками, — констатировал Болотов. — Имперский банк давит на барона, барон не платит, барона лишают надела за неисполнение обязательств перед короной, и кристалл переходит в управление совета. В совете Фёдор Григорьевич, в нынешней конфигурации, имеет чистое большинство по этому вопросу. Кристалл уходит к Овчинниковым. Небесный остров получает рапорт о безупречно проведённой операции, а Фёдор Григорьевич — благодарность сверху и ещё одну ступеньку вверх.

— Именно, — сказал Космачёв.

Болотов задумчиво посмотрел в свою пустую рюмку.

— А ты ведь его недооценил, Степан Яковлевич, — произнёс он. — Этот человек уже понял, что мы хотим его съесть. Не просто догадывается, он реально понял. И поэтому действует так, будто ему уже нечего терять. Это самое опасное состояние для противника. Когда он начинает считать, что терять ему уже нечего.

— Я его не недооценил, — спокойно возразил Космачёв. — Я его хорошо знаю. Я его терпеть не могу с того самого дня, когда его дед получил графский титул в обход двух более старых родов, в том числе моего вассала. Но это не значит, что я его недооцениваю. Я бы сказал так: в иных обстоятельствах Фёдор Григорьевич меня бы даже устраивал как сосед. Жёсткий, расчётливый, не дурак. Такие нужны. Просто не за моим столом.

— А что с твоим анклавом? — мягко поинтересовался Болотов.

И вот тут Космачёв впервые за разговор по-настоящему помрачнел. Помрачнел тяжело, как мрачнеет человек, которому в очередной раз ткнули пальцем в свежую рану.

— Никак, — произнёс он. — Покровский встал намертво. Заявил, что моё «объявление зоны интереса» было нарушением соглашений пятилетней давности, и потребовал отозвать гвардию. Я отозвал. Не потому, что испугался Сергея Алексеевича — ты меня знаешь. А потому, что в текущей конфигурации скандал с Покровским в открытую дал бы Фёдору Григорьевичу слишком жирный повод. Этого допустить было нельзя.

Болотов медленно кивнул. Он слышал ровно то, что ожидал услышать, и в каком-то смысле это его даже успокаивало: Космачёв на нынешнем этапе оставался способен думать, а не только сжигать всё вокруг чистой силой.

— То есть, — мягко произнёс он, — ты сейчас на этого мальчика очень зол.

— На мальчика я не зол, — поморщился Космачёв. — Мальчик в этой истории, как ни странно, единственный, кто ничего никому не должен и ни в чём перед нами не виноват. Я зол на ситуацию, в которой кристалл класса А, который должен был стать опорой моего рода на следующие пятьдесят лет, оказался в руках человека, у которого нет ни знаний, ни охраны, ни понимания, во что он влез. Это другое, Александр Игоревич…

Болотов снова улыбнулся, чуть-чуть, одними уголками губ.

— Хорошо, — сказал он. — Давай тогда о важном.

Космачёв коротко кивнул, отставил рюмку в сторону, и в этом жесте мелькнуло что-то деловое и собранное, как будто князь наконец переходил от болтовни к делу.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я предлагаю не торопиться, — ответил Болотов. — И не лезть к мальчику самим. Если мы сейчас придём к нему с предложением союза, он либо испугается, либо, что вероятнее, упрётся. Я на него вчера в зале совета посмотрел внимательно. У него за спиной нет ни рода, ни гвардии. Нет даже внятной силы, ты же сам видел. А держится он так, будто всё это у него есть, причём давно. Ты помнишь, как он улыбнулся, когда Покровский на него надавил Водой?

— Помню, — медленно произнёс Космачёв. — Я как раз тогда подумал, что это либо клиника, либо что-то очень странное.

— Я думаю, второе, — мягко сказал Болотов. — Но это пока неважно. Важно другое: такому человеку нельзя предлагать опеку или, не дай Император, вассальство. Он опеку отвергнет, причём вежливо, но отвергнет твёрдо. С ним надо иначе.

— Как иначе?

— Дать Фёдору Григорьевичу возможность ударить первым. По-настоящему первым. Грубо, нарушив закон, как угодно, лишь бы это было видно всему совету. И когда Фёдор Григорьевич ударит, на этот удар должен оказаться готов ответ. Юридический будет у меня. Силовой нужно будет подготовить тебе. А у мальчика… Что ж, у него появится повод обратиться за поддержкой, причём так, чтобы не потерять лицо. Если выживет.

Космачёв задумчиво смотрел на свою рюмку.

— То есть ты хочешь, чтобы он сам подставился под удар? — медленно произнёс он.

— Я хочу, чтобы он продолжал делать ровно то, что делает, — поправил Болотов. — Этот мальчик и без нас раздражает Фёдора Григорьевича одним фактом своего существования. Его не нужно подталкивать. Его просто нужно не трогать и не мешать. Овчинниковы уже сами вышли на прямую дорогу к нарушению. Это ускоренное взыскание через банк, набор наёмников, давление на бывших союзников Строгина и где-то на этой дороге, я тебе обещаю, Фёдор Григорьевич себе позволит лишнее. У него сейчас нет другого выхода: либо он успевает раздавить мальчика до следующего совета, либо мальчик начинает восстанавливаться, и тогда у Фёдора Григорьевича на руках остаются только бесполезные бумажки, которые я уже частично достал, а остальные достанет твой человек.

— И тогда мы вступим в игру, — закончил за него Космачёв.

— И тогда мы вступим в игру, — спокойно подтвердил Болотов.

Некоторое время оба молчали. Космачёв медленно крутил в пальцах пустую рюмку, и в её гранях бегали отблески от настольной лампы.

— Ты понимаешь, Александр Игоревич, — наконец произнёс он, — что в этой схеме мальчика мы используем как наживку.

— Понимаю, — без всяких интонаций ответил Болотов. — И ты тоже понимаешь, что иначе нам Овчинникова из совета не вынести. Нас семеро в этом полисе, и кристаллов класса А тоже семь. Полис не растёт. Стены давно стоят там, где стоят, и никуда они уже не сдвинутся. Расти можно только за счёт соседа и каждый из нас это знает с детства. Овчинниковы это поняли первыми и начали действовать раньше остальных. А ты хочешь, чтобы единственный род, который сейчас реально мешает Фёдору Григорьевичу занять кресло первого среди равных, остался в стороне из соображений приличия?

— Я этого не хочу, — спокойно произнёс Космачёв. — Я просто хочу, чтобы мы оба назвали вещи своими именами. Если из мальчика что-то получится, то отлично, он будет нам должен. Если не получится, то мы заберём кристалл и часть его территории. Поделимся остальным с Лазаревыми, чтобы заодно купить старика на ближайший совет. И Фёдор Григорьевич останется при своих долгах перед казначейством. Без кристалла и без артефактов, с обозлёнными вассалами и испорченной репутацией.

— И с Покровским, который начнёт оглядываться, — мягко добавил Болотов.

— И с Покровским, — кивнул Космачёв. — Ты ведь видел, как он сегодня на совете отыграл за Овчинниковых? Очень хорошо отыграл. Аккуратно, не подставился, но всем дал понять, чью сторону держит. У Сергея Алексеевича своя голова, и она ему пока подсказывает держаться Фёдора Григорьевича. Но если Фёдор Григорьевич ослабнет, Сергей Алексеевич начнёт думать. А когда Покровский начинает думать, это всегда заканчивается одинаково: он бросает проигравшего на произвол судьбы

Болотов чуть наклонил голову, признавая точность формулировки.

— Лазарев в тот же день ляжет под того, кто больше предложит, — продолжил Космачёв. — Старик уже еле дышит, ему просто нужно дотянуть род до внука, а как именно — ему всё равно. Горюнов сделает вид, что всю жизнь был против Овчинниковых, и в чём-то он будет даже искренен. А мелкие наши, в совете и за его пределами… Ты ведь видишь, что в Сером городе уже начинается?

— Вижу, — спокойно ответил тот. — Вассалы Овчинниковых третий день нервничают. Двое из них в этом самом клубе на прошлой неделе сидели с моим племянником и аккуратно интересовались, нельзя ли «как-нибудь обозначить нейтралитет». Я поручил племяннику пока не отвечать ничего конкретного. Пусть понервничают.

— Правильно, — кивнул Космачёв. — Чем дольше они сидят и переживают, тем сговорчивей будут потом.

Болотов медленно потянулся к графину, налил себе на этот раз совсем немного, жидкость едва прикрыла дно, и поднял рюмку.

— За мальчика, — произнёс он. — Чтобы он подольше пожил. Желательно, до следующего совета.

Космачёв коротко усмехнулся, поднял свою рюмку и тоже не стал произносить ничего лишнего. Они выпили молча, и это означало, что двое старых людей в тихой комнате согласились между собой, что юного барона Орлова, который ещё не знал ни о липовых контрактах, ни о купленном долге Горюнова, ни о наёмниках в Чёрном городе, ни о новой бумаге с печатью Овчинниковых на столе у Андрея Николаевича, придётся ещё какое-то время держать в живых. Пусть и не ради него самого.

За окном служка вернулся во двор и снова взялся за метлу…