21

Шурик попал в камеру с теми, кто уже отматывал различный срок не в первый раз. Так глупо попал сюда. И все из-за Полины. Хотела свалить всю вину на него, но он подсуетился и первым сдал ее. Да так оно и было. Это ее идея с покушением. Все продумала до мелочей. Ей бы только разбойными нападениями заниматься. И все шло хорошо. И девчонку бы сумели расколоть, если бы она не пришла раньше намеченного срока. Использовал бы он ее, и она была как шелковая. Хотя за ними уже оперативники следили. Кто-то ведь их навел на них. Вот только кто? Он и до сих пор об этом не знает.

— Что, Шурик, пригорюнился? — спросил его сосед по нарам, пожилой изнеможенный человек. Сразу было видно, что он очень сильно болеет. И почему он среди бела дня на нарах лежит, а не работает со всеми? — Вижу, в недоумении ты, почему не работаю? Отработал я свое, не ходят ноги у меня. Почитай, всю жизнь на нарах просидел. И вот ведь что характерно. Не успею выйти отсюда, как снова сюда же и тянет. А ведь дом у меня — полная чаша, все есть. Только жизни нет. Так и не завел я семьи. А на что она мне, если я тут постоянно ошиваюсь? Теперь вроде бы одумался, но уже слишком поздно. Боюсь, что уже не выйду отсюда. Ты не думай, и лекарства у меня хорошие, друзья присылают. Только не помогают они уже мне. Осталось два года отмотать срок. А ты на сколько тут, и где раньше сидел?

— В другой колонии, а сейчас сюда попал. И тоже на два года. С одной шмыгой хотели дельце провернуть с богатеньким мужичком. Но ничего не получилось. А то бы все состояние нам отошло.

— Эх, гонитесь вы за этим состоянием, молодые еще. У меня оно есть и даже в избытке, а вот счастья так и нет.

— А если в избытке, так что же вы тут паритесь? — с недоумением спросил Шурик.

— Дядей Гришей меня зови. А тебя уже знаю как. Ты еще не успел сюда прибыть, а я уже о тебе все знал.

— Так ты пахан, что ли, дядя Гриша?

— Можно сказать и так. Пока еще держу эту марку, но подумываю все бросить. Хотя дружки уговаривают продержаться еще немного. Не хотят терять марку, а то другие их враз сомнут. А тут как-никак авторитет, все считаются со мной. Ох, — он застонал, — невозможные боли, ноги болят сильно. Не в службу, а в дружбу, разотри их вот этой мазью. Так-то у меня есть, кому это делать, но они сейчас все на работе.

— Да мне не тяжело, — и он начал растирать ноги пахана, да с небольшим массажем. Он до этого матери растирал поясницу, она у нее сильно болела. И массаж научился делать.

— А ты молодец, от твоих рук мне легче стало. Смотри-ка, и успокоилось на время. Прикрой меня, я подремлю немного, пока боль ушла. А ты, может быть, есть хочешь? Так возьми на столе хлеб и колбасу. Дружки сегодня утром притащили, все подкармливают меня. Да и мне часто с воли посылки присылают, чего только туда не насуют.

— А у меня родители бедные и нет такой роскоши.

— Тогда держись около меня, все будешь иметь.

Так и пристроился Шурик около дяди Гриши. Делал ему различные массажи, примочки, за что тот был ему благодарен — опекал его и не давал в обиду.

— Нет у меня детей. Да и не смог бы я им дать счастливое будущее. Хотя капитал у меня есть, и не маленький. А все же хочется, чтобы после смерти моей кто-то могилку мою присматривал. Цветочки менял иногда. Да водички подливал. Вот хочу тебе напроситься в отцы, ты как, Шурик?

— С большим удовольствием. Я все для вас сделаю. Да еще и на земле поживете. Я в СИЗО полгода отсидел, да тут по разным колониям, уже скоро год будет. Осталось совсем немного. Выйду и буду вас ждать.

— Я тоже раньше выйду. Тут все дело деньги играют. За них все можно, купить, продать. Ты думаешь, почему я не работаю? Денежки начальству колонии огромные отваливаю. Вот они и закрывают глаза на мои выходки. Мне все разрешают. И ты редко сейчас стал ходить на работу, это я тебя тут тормознул. Фирму давно какую-нибудь хотел открыть. Только стар я для этого. А своим дружкам не доверяю. Они получат в руки все мое состояние, и тогда я им не нужен буду. Просто-напросто прибьют где-нибудь. Тут уж ничего не поможет. Это пока я в силе, они за меня держаться. Но ты только дай мне слово, что не оставишь меня и доходишь за мной. Какой бы я ни был.

— Даю вам слово, матерью своей клянусь, а я ее очень люблю. Страдает она из-за меня, такого непутевого. А отец попивает, и как говорит, тоже из-за меня. Стыдно им перед людьми, что воспитали такого сына.

— Вот и хорошо, я верю тебе. Конечно, я хочу еще пожить. Да с таким помощником жизнь только начинается, — и он засмеялся.

— Дядя Гриша, я хотел бы узнать о моей знакомой, которую посадили вместе со мной. Только ее определили в женскую колонию. Где она сейчас, что с ней? И можно ли посодействовать, чтобы с ней там обращались хорошо.

— Сразу видно, что любишь ее. Вот тебе ручка и бумага, запиши ее данные. Маляву пущу и дня через два придет ответ.

Два дня Шурик был как на иголках. Что там с Полиной? Куда она попала, и хорошо ли с ней обращаются? Но ответ вывел его из строя.

— Нехорошую весть я тебе принес, сынок. Так я теперь уже буду звать тебя, — сморщившись, как от зубной боли, сказал дядя Гриша. — Нет твоей Полины больше. Убила ее одна лагерная шмыга. Она получит свое по первое число. Не поддавалась ей твоя девчонка. А она ее склоняла к сожительству с собой. Да она многих одурманила. Настрадались девчонки от нее. И выбирала только красивых, дурнушки ей не нужны были.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Полина красивая была. Я строил в отношении нее планы. Думал, выйдем из колонии, и за границу махнем. Хотя денег у нас не было. Но это ведь дело наживное. Мы молодые еще, в самом расцвете сил.

— Да уж, и прямиком снова сюда. Все нераскрытые преступления на вас бы свалили.

— Да мне и так досталось. Два нераскрытых преступления паровозом мне впаяли.

— Я так и думал, и мне приходится лишний срок тут мотать. Ментам помогаем. Иначе их за это по головке не погладят. Вижу, хочешь остаться наедине сам с собой. Я пойду, проведаю ребят на работе. Узнаю, кто, чем дышит, — он постучал в дверь, и его вывели из камеры.

Полина, как же так? Нет тебя уже на белом свете. На небесах летаешь. И все оттуда видишь. Я люблю тебя, и всегда любил, несмотря ни на что. Прощал тебе все. Только любящий человек так сможет сделать. И связь с Павлом поощрял, хотя ревновал при этом сильно. Ты ведь не в бирюльки с ним играла, а в любовь. Он целовал тебя, ласкал, от чего моя душа замирала. Но ты меня успокаивала, что так нужно. Через него мы должны были разбогатеть. Только ничего у нас с тобой не получилось. Он умный мужик и раскусил нас. Слезы капали из его глаз и сбегали на подбородок. А может быть, не нужно было затевать эту авантюру, жили бы себе потихоньку мирно. Но такая жизнь была не для тебя.

— Ну как ты тут? — в камеру зашел дядя Гриша. — Смотрю, плакал. Садись к столу, лечить тебя буду. Да и сам немного пригублю с тобой. Помянем твою девчонку, пусть земля ей будет пухом. Держи еще одну следом, а то не поможет, — и он подтолкнул кружку ему в рот. — Вот теперь закуси немного и ложись спать. Тебя теперь до утра из пушки не разбудишь.

— Дядя Гриша, я обязательно им всем отомщу за Полину. Всем, кто был причастен к этому делу.

— Посмотрим, до выхода отсюда еще дожить нужно.

Отгуляли свадьбу, и молодые засобирались в свадебное путешествие. Аленка бегала вокруг них и кричала, что она тоже хочет поехать с ними. Но Павел ее заверил, что скоро они поедут еще раз, но тогда все вместе.

— Любимая, что же ты не спросишь меня, куда я хочу тебя повезти? — лукаво улыбнулся мне Павел.

— С тобой хоть на край света, — я обняла его и спрятала голову у него на груди.

— А поедем мы не за границу, куда все стремятся, а в наш Крым. Лучшего места для отдыха не вижу. Ты собрала вещи? Сейчас Виктор подъедет. Он никому не доверяет, сам нас отвезет в аэропорт.

— Я давно готова, только выдержу ли я перелет? Меня постоянно тошнит.

— Ничего страшного. Для этого нам дадут специальные пакеты. Ты думаешь, одна такая? Тут лететь-то всего ничего.

— И еще, я ни разу никуда не летала. Но с тобой я не боюсь, ты меня защитишь от всего.

— Так и будет, любимая, — он поцеловал ее. — Аленка, ты будешь тут за старшую, смотри, чтобы бабушки не хулиганили. Если что, звони мне, я с ними разберусь, — и он засмеялся.

— Они хорошие, я их люблю, — и она обняла бабушек.