8. Страшная, страшная сказка

Благословенны забывающие, ибо они не помнят собственных ошибок.

(с) Фридрих Ницше

Олег Сорокин живет там же, где и пять лет назад, на пересечении Пржевальского и Озерной. Я выползаю из метро и, игнорируя холод, дождь и автобус, минут двадцать топаю по прямой до нужного дома. Могла бы и быстрее, но через каждые двести метров застываю как вкопанная и смотрю монохромные фильмы в голове. Это странная помесь прошлого, настоящего и будущего, реальности и вымысла, того, что я помню, и того, чего никак не могло быть на самом деле. Я не пытаюсь анализировать свои видения, просто впитываю каждую деталь на случай, если когда-нибудь все-таки сумею взять себя в руки и все это осмыслить.

А потом очухиваюсь перед нужной дверью. Жму на звонок.

Олег наверняка думает, что спрятался. Что я не в курсе его передвижений и даже не пыталась за ним следить. Но я следила. Долгое время после похорон Лисы. Была уверена, что он как-то замешан, что-то скрывает и чем-нибудь себя выдаст. Но Сорокин действительно выглядел безутешным. Он и прежде общительностью не отличался, но тут замкнулся в себе окончательно. Передал мне сумку с деньгами и ключи и растворился на улицах города. Я его быстро нашла, но так же быстро поняла, что жизнь зятя еще скучнее моей, и с тех пор просто приглядывала за ним вполглаза.

Похоже, не зря. Похоже, он знает гораздо больше, чем мне казалось. Во всяком случае, точно побольше моего.

Я слышу, как он подходит к двери, смотрит в глазок. Слышу, как прерывается его дыхание. И знаю, что просто так Олег не откроет.

— Ты скоро умрешь, — равнодушно говорю я, и замок тут же щелкает.

Некоторые люди не меняются, и мне кажется, Сорокин и в двадцать лет был таким же тощим, лысым и жалким. Хотя в статике черты лица у него приятные, но статичным это лицо не бывает никогда. Вот и сейчас губы его мелко дрожат, будто за ними работает аппарат по производству слов, да только наружу ничего не вылетает; ноздри раздуваются, лоб идет мелкой рябью. Мне здесь не то чтобы не рады, меня явно до одури боятся.

— Чаем угостишь? — Я закрываю дверь и, не дожидаясь приглашения, прохожу в комнату.

Думала, обстановка будет убогой, но все довольно мило. Икеевский минимализм во всей красе. Диван, кресло, какие-то полочки. И полстены увешано фотографиями Лисы. Только Лисы — ни самого Сорокина, ни меня рядом с ней нет.

Странно. Помнится, она не любила сниматься, и на всех фото походила на самого забитого представителя семейки Адамс, страдающего несварением. А тут… улыбается. Позирует. Меня почему-то разбирает смех, и я падаю в кресло, давясь хохотом и вытирая мигом набежавшие слезы.

— Господи, какой абсурд, — бормочу я, немного успокоившись, и поднимаю взгляд.

Олег стоит в дверях и в вытянутых руках держит огромную дымящуюся кружку.

— Когда? — спрашивает дрожащим голосом, опуская ее на журнальный столик.

— Что когда?

— Когда я умру? — Он садится на диван и складывает руки на коленях, точно примерный школьник.

— Понятия не имею, — отмахиваюсь я.

Действительно. При таком количестве новой информации мне не до проверки чужого будущего.

— Дура, — выдыхает Сорокин и, смахнув испарину со лба, откидывается назад. — Кто ж так пугает!

Я пожимаю плечами:

— А кто врет годами? Десятилетиями? Кто из прихоти меняет жизни?

Он молчит, шлепает губами, кривится. Затем дергается, словно от разряда тока, и бормочет:

— Никто твою жизнь не менял, только… память.

— Лиса. — Я не спрашиваю, знаю уже.

Олег кивает:

— Ваши семейные дары. Тебе видеть будущее, ей переписывать прошлое. Ну или типа того.

— И зачем? Зачем такой… огород городить?

Он не пытается собраться с духом, подобрать слова. Просто начинает говорить, как если бы готовил эту речь давным-давно и наконец услышал нужный вопрос.

— Ты в детстве не могла это контролировать. Коснешься человека или предмета и начинаешь болтать. Зачем такое внимание ребенку? И Лиска поначалу просто подчищала следы, заставляла всех забыть, а потом… потом решила перевести огонь на себя. — Заметив мой скептический взгляд, Олег начинает оправдываться: — Пойми, это было выгодно. И ты в безопасности, и заработок отличный. Ее собственный дар в этом плане был бесполезен.

Разумеется. Зря он думает, что я не понимаю. Теперь я понимаю даже больше самого Сорокина.

— Чем она платила? — спрашиваю я. — Нельзя влезать в чужие головы и не заплатить.

— Здоровьем. Годами жизни. Нет, когда речь шла о нескольких минутах, все было нормально. Обычно больше и не требовалось. Стереть твои воспоминания о гостях, убедить клиентов, что предсказывала им не младшая, а старшая сестра. Ерунда же. Но несколько раз она вмешивалась… основательно. И тогда за миг старела на несколько лет. Из Сочи… из Сочи она вернулась почти старухой.

Сочи. Переломный момент. Последние дни настоящей Вари.

— В итоге Лиска так часто заставляла тебя забывать о даре, — продолжает Сорокин, — что ты забыла о нем совсем. Как отшибло. Никаких больше видений и предсказаний.

— Зачем же понадобилось меня убивать? — шиплю я, и ответ совсем не удивляет.

— Якушев.

— Якушев, — повторяю эхом.

— Он никогда тебя не видел. Не приходил на сеансы сам, просто передавал через меня личные вещи для чтения. Это было главное условие Лисы. Боялась она этого медведя жутко…

— И жуткий медведь так легко повелся на инсценировку смерти?

Олег фыркает:

— Он же не агент секретной службы, чтобы глубоко копать. Прикатил разок в Москву, посмотрел на почти сколовшуюся Лису и уехал. Вы с ней последние два года не общались, вот и…

Я хочу спросить еще о чем-то, даже подаюсь вперед, но виски пронзает болью, и я слепну. Проваливаюсь во мрак. Проваливаюсь… в прошлое.

— Это она, да? Это она? Какая милашка.

Незнакомец огромен. Не толстый, а именно большой, слишком большой для нашей узкой прихожей. Гигантский. У него жесткие черные волосы и страшные глаза. И широкие ладони, одну из которых он кладет Лисе на лоб, не давая ей приблизиться, и мне страшно, что он может походя оторвать ей голову. Такими-то ручищами…

Настоящий сибирский медведь. Когда-то давно мы ездили на шашлыки к друзьям на дачу, и на участок из леса пришел вот такой… Бурый, голодный, жуткий. Мы сутки просидели, запершись в доме, пока он топтал грядки, выкапывал картошку и громыхал тазами в бане, и сейчас мне тоже хочется спрятаться, запереться, пока медведь не уйдет.

— Так вот что за птичка из-за угла чирикала нам пророчества. — Продолжая удерживать Лису, он делает шаг ко мне, и я неосознанно пячусь. — Ну-ну, не бойся. Дядя Саша не обидит. Дяде Саше очень нужна твоя помощь…

— Она не может! — кричит Лиса, и гигант, не отрывая от меня взгляда, впечатывает ее в стену, а затем накрывает ладонью все ее лицо и сдавливает.

Сестра дергается, цепляется за его руку и что-то мычит.

— Что случилось, воробышек? — ласково спрашивает у меня Медведь.

Вот она, страшная сказка моей жизни. Лиса, Медведь и Воробей…

— Подростковые гормоны взыграли? — продолжает он. — Надоела роль суфлера за сценой, вот и отказалась помогать сестре? Так мы легко выведем тебя на первый план, только попроси.

— Я… я не понимаю, о чем вы. — Голос предательски дрожит, но я упрямо расправляю плечи и заставляю себя стоять на месте.

Бежать нельзя ни в коем случае — хищник тут же набросится.

Он хмыкает:

— Уверена? А если так? — И резким движением притягивает Лису к себе, прижимает к груди, так что ноги ее болтаются над полом, и мощными пальцами сдавливает ей горло. — Зачем противиться? Еще чуть-чуть, и не станет хитрой Лисы, а ты будешь послушным щеночком сидеть на цепи в моем доме. И знаешь что? Мне с каждой секундой все больше нравится эта идея…

Она такая крошечная в его руках, такая хрупкая…

— Нет! — кричу я и, не думая, бросаюсь вперед.

Хочу вцепиться в его запястье, царапаться, кусаться, любым способом разжать хватку, но успеваю лишь коснуться рукава и… замираю.

— В вас будут стрелять завтра. Из машины. — Губы мои шевелятся, и голос вроде как мой, разве что чуть ниже, глуше, но я не знаю, почему это говорю. — На Желябова, прямо напротив дома культуры. Смените маршрут или… подготовьтесь.

А в следующий миг я уже сижу на полу, прижимая к себе сестру, та надрывно кашляет и трет горло, а Медведь возвышается над нами, будто собирается поднять ногу и раздавить…

— Видишь, как приятно договариваться полюбовно, — улыбается он и, развернувшись, шагает к двери. — Стрелять на улице из машины… — слышу я его сетования, — пф… что за звери, мы же не в девяностых…

А потом щелкает замок, и мы остаемся одни.

— Что это значит? — шепчу я, слепо пялясь в одну точку. — Что это значит?

— Ничего, ничего…

Лиса все еще хрипит, но теперь хотя бы дышит нормально.

— Ничего, — повторяет она, и я чувствую, как от ее горячих пальцев на моих висках в голову словно просачивается огненная лава. — Ничего…

Я прихожу в себя, вжимаясь в спинку кресла и закрывая лицо руками. До боли вдавливая глазные яблоки в череп, словно это поможет развидеть прошлое, стереть его, как сестра стирала неугодные ей воспоминания всех вокруг…

— Якушев понял, — бормочу в пустоту, опуская руки, — понял, что Лиса не провидица…

— Все поняли, — откуда-то издалека доносится голос Олега. — Когда твой дар… уснул, она стала прибегать к стандартным приемам шарлатанов, чтобы не потерять клиентов. Какое-то время продержалась благодаря картам и воображению, а потом начались вопросы. Многим она изменила память, но Якушев оказался… невосприимчив. Такое бывает, словно природный блок. Лиска с самого начала это почувствовала и не хотела иметь с ним дел, но… пришлось.

«Из-за тебя пришлось», — вспоминаю я сон, но вслух говорю другое:

— И через месяц после того, как он обо всем прознал, я «утонула».

Туман перед глазами постепенно рассеивается, и я вижу, как Олег пожимает плечами:

— Случай подвернулся удачный. Из Сочи ты уже летела под другим именем и не в Иркутск, а сразу в Москву. Лиса готовила пути отступления, так что довольно быстро все провернула.

Она не дала мне забрать вещи и переодеться. Утащила прямо с пляжа. Сказала, что мой паспорт у нее, а где-то в полете снова покопалась в моих мозгах. Там и завершилась жизнь сибирячки Вари Мироновой и появилась на свет москвичка Варя Иванова.

Которой не существует.

Меня не существует, не ошибся Велесов.

— Я знал, что так будет. Что дар прорвется, и ты вспомнишь. — Голос Олега дрожит от возбуждения. — Ты же вспомнила? Вспомнила?

— Что вспомнила? — вскидываюсь я. — Что вспомнила, придурок? Что моя жизнь ненастоящая? Что любой кусок моего прошлого может оказаться ложью? Что родная сестра пятнадцать лет подряд кипятила мне мозги? А знаешь, что… — Я встаю и хватаю со стола треклятый блокнот. — Кое-что я точно вспомнила. Твой почерк. Ты же вечно оставлял записочки на холодильнике. Купите хлеба. Я выпил последнее молоко. Люблю вас, девчата. М?

Я остервенело перелистываю страницы, а потом понимаю, что подойдет любая, и сую раскрытый блокнот Олегу под нос.

— Ты все переписал. Я записывала эти имена как попало, в тонкой тетрадке в клетку. Разными ручками. Вырывала и мяла листы, а потом вставляла обратно. А ты сел и аккуратно переписал каждый из этих долбаных некрологов в пафосную красную книгу. На отдельных страницах, чуть ли не в рамочку обвел, чтоб тебя.

Он не шевелится, только глупо хлопает ресницами. Сорок лет мужику, а они все такие же пышные, девчачьи. Рука дрожит, и я бросаю блокнот Олегу на колени.

— Лиса ведь не просила передавать их мне, да? Какой смысл сначала прятать меня, а потом отправлять спасать смертников с книгой предсказаний наперевес. Это ты… ты подсунул ее к деньгам.

— Они важны! — вопит Олег и, прижав блокнот к груди, вскакивает. — Важны прежде всего для тебя! Не задумывалась, почему тут только москвичи? А ведь когда ты это писала, Лиса еще даже не помышляла о переезде. Ты должна была… должна была оказаться здесь и сейчас. Должна была спасти их всех. Не знаю, почему именно эти люди, но это важно… твой дар важен… она не имела права лишать тебя всего этого… она…

— Мертва, — перебиваю я. — И все эти люди мертвы, не сейчас так в будущем. От судьбы не уйдешь.

Затем разворачиваюсь и иду прочь. Ноги сгибаются с трудом, перед глазами все плывет, и приходится цепляться за мебель и стены, но я умудряюсь добраться до двери.

— Стой! — кричит в спину Олег. — А как же они? Их же… надо спасти…

— Вот и займись этим, — бросаю через плечо. — Для этого не нужен пророческий дар, все уже сделано. Просто иди по списку.

И захлопываю за собой дверь, обрывая его невнятные причитания.