Глава 40

Роскошь. Вита не знала истинного значения слова до этого дня. Съедобное золото, икра белуги-альбиноса, шампанское в бутылках с истертыми этикетками, лангусты и крабы. И это только фуршет для гостей, которые сопровождают жениха. Сам виновник торжества еще не показался, и гости расположились в просторной гостиной особняка на Рублевке, больше похожего на королевский замок. Есть Вита не могла от волнения и сладкой истомы. Филипп включал и выключал «бабочку» в самые неожиданные моменты. Вот он представляет ей депутата, хитро подмигивает, а сам, нажав кнопочку на пульте, отходит в сторону и наблюдает за тем, как Вита неловко улыбается, стараясь уловить нить беседы. Что-то про важность института брака в современной России, про поддержку материнства и детства. Виту бросает в пот, живот ноет, а между ног разгорается пламя. Требуется вся выдержка, чтобы не вскрикнуть, когда яркий, сочный оргазм накрывает волной облегчения. Депутат ничего не замечает, увлеченный собственным красноречием. Филипп обнял ее сзади и зашептал на ушко непристойности, Вита повернулась к нему, прижалась всем телом и прошептала: – Пожалуйста, не делай так больше. – Тебе не понравилось? – В голосе Филиппа звенели игривые мальчишеские нотки, кажется, от ее неловкости он получал истинное удовольствие. – Понравилось так, что я чуть не закричала на весь зал. Филипп поцеловал ее за ухом, отчего по телу пробежала жаркая волна. Вита почувствовала, как затвердели соски. Филипп заметил два острых бугорка под тонкой тканью и улыбнулся еще шире. – Я прекращу, если ты прекратишь, – жарко выдохнул он. – Я ничего не делаю. – Вита отстранилась от него, старясь прогнать нараставшее возбуждение. Она заглянула ему в глаза. Возможно, вино так подействовало, возможно, атмосфера праздника, но ей вдруг очень захотелось, чтобы он поцеловал ее по-настоящему, как мужчина целует женщину, которую любит. Глубоко, страстно и в то же время нежно, трепетно. Филипп перестал улыбаться, стал вдруг серьезным, даже мрачным. Словно угадал ее мысли. Несколько мгновений Вита ждала, что он склонится к ней и их губы встретятся. Наверно, с ней было что-то не так, раз она влюбилась в своего мучителя. Ей всегда казалось, что любовь – это что-то такое, чего с ней не может произойти. Она запрещала себе даже мечтать о любви. Но сейчас невыносимо захотелось быть любимой, хотелось, чтобы этот праздник был ее, чтобы она в белом платье ждала суженого, переживала и нервничала, но это были бы самые сладкие переживания в жизни. И может, только может, ждать она хотела именно Филиппа, Архитектора Пандемониума, Харона. Вдруг гости разразились радостными криками и аплодисментами, Филипп больше не смотрел на нее. Его взгляд приковала лестница у нее за спиной. Вита чуть склонила голову, стараясь спрятать разочарование и румянец, вспыхнувший на щеках. Глупая фантазия, ей ли мечтать о подвенечном платье и замужестве? Тем более о том, чтобы выйти замуж за Филиппа. Она быстро заморгала, стараясь сдержать готовые пролиться слезы. Растянула губы в фальшивой улыбке и обернулась. По лестнице спускался Тимофей, в кремовом с иголочки костюме, белоснежной сорочке и галстуке-бабочке. Он просто светился от счастья. Глядя на него, Вита почувствовала, как натянутая улыбка становится искренней. Она вспомнила застенчивую девушку, за которой Тимофей ухаживал как за принцессой. Тимофей подошел к Филиппу, братья крепко обнялись, похлопав друг друга по спине. Виту жених тоже заключил в объятия, будто она была членом семьи, а не приблудой, которую его брат из шалости притащил в приличное общество. Вита порадовалась, что Тимофея увлекли взволнованные гости. Сыпались поздравления и пожелания счастья, хлопали пробки от шампанского. Филипп последовал за братом, забыв про Виту, отчего она вздохнула с облегчением. Мимолетная радость от чужого счастья наполнила ее собственное сердце глубокой печалью. Она смотрела, как вереница разряженных гостей покинула гостиную, оставив после себя разоренные столы и грязную посуду. Ей следовало пойти за всеми, официанты уже бросали на нее косые взгляды, но Вита не могла заставить себя сделать ни шагу. Она была здесь чужой. В этом мире неприличного богатства и роскоши, состояний, нажитых нечестным путем, построенных на чужой крови и страдании. Мир, который она обещала обличать, но сама подалась его очарованию и теперь уже потерялась в нем настолько, что не могла найти выход. – Ты идешь? – Филипп вернулся в гостиную, улыбаясь, как мальчишка, счастье брата скинуло ему десяток лет. Вита встряхнула головой, прогоняя злые мысли. В конце концов, сегодня праздник, пусть и чужой. И она будет праздновать и радоваться, что хоть кто-то в этом страшном, холодном, одиноком мире нашел друг друга. Она пообещала себе, что будет радоваться за них и вместе с ними. – Если в машине есть шампанское, – ответила Вита и улыбнулась. Солнце выглядывало из зефирных облаков, рассыпая по тенистому парку мириады «зайчиков». Лето заканчивалось, и откуда-то тянуло по-осеннему сладким дымком. Легкий ветер играл с белоснежной тканью шатра и лепестками сотен цветов в высоких хрустальных вазах. Церемония бракосочетания и последующее торжество проходили на территории одной из старинных подмосковных дворянских усадеб. Неоготический особняк с невесомыми башенками и эркерами располагался на берегу огромного озера, по которому сновали парусные яхты. Сама церемония проходила на берегу под навесом. Чуть в стороне – сцена с небольшим оркестром, сменившемся ближе к закату известными музыкантами. Стоило заиграть знакомым мелодиям, как гости начали танцевать. Вита сидела за столиком и потягивала шампанское. Больше всего ей сейчас хотелось найти пустую комнату в особняке и спрятаться в ней от шума и суеты. Может, она и решила радоваться, но даже золотистое вино, искрящееся в лучах заходящего солнца, не могло прогнать печаль. Глядя, как Тимофей ведет Любу в танце по площадке, как она улыбается ему и смотрит на него огромными доверчивыми глазами без страха и тревоги, Вита не могла не думать о собственном положении. Она боялась признаться себе, что вместе с печалью в душе поселилась зависть к чужому счастью. Низкое, недостойное чувство, которое никак не получалось прогнать. Филипп давно ее покинул, свадьба брата не повод прятаться от дел. Он беседовал с серьезными людьми, чьи мысли всегда занимали только деньги. Бог весть, сколько сделок и договоров он успел заключить, пока Тимофей и Люба танцевали, не замечая никого вокруг. Вдруг желание спрятаться ото всех стало непереносимым, и Вита встала из-за стола, голова закружилась, но она удержалась на ногах, ухватившись за скатерть. Зазвенели фужеры и тарелки, столкнувшиеся друг с другом, упала соусница, и на белоснежной ткани расползлось отвратительное красное пятно. Вита пробормотала извинения, хотя рядом никого не было. Гости отрывались на танцполе. Совсем стемнело, в парке зажглись огни. От вида пятна Виту затошнило, оно так напоминало ее жизнь, такую же отвратительную и грязную. Едва сдерживая тошноту, девушка направилась к дому. На широкой лестнице, охраняемой каменными львами, целовалась парочка. Вита вошла в дом. И просто бродила по особняку, как по музею, любуясь фресками, картинами и старинной мебелью. Когда-то здесь тоже жили и любили, радовались, ссорились. Сейчас от прежних владельцев осталось только эхо и портреты в золоченых рамах. Коридоры, лестницы, залы. Вита уходила все дальше. Музыка звучала приглушенно, а свет из парка не проникал за тяжелые портьеры. Она споткнулась о табличку, предупреждавшую, что на эту половину проход запрещен, но не обратив внимания, пошла дальше, в прохладный сумрак. Толкнула тяжелую резную дверь и оказалась в будуаре дамы, умершей больше ста лет назад. Сквозь окна проникал неверный свет едва выглянувшей луны, комната тонула в полумраке, но все равно Вита смогла различить огромное зеркало в резной раме в глубине комнаты. Перед ним кружились обитательницы дома, собираясь на бал. Вита почти слышала шорох тафты и шелка, чувствовала на коже легкий ветерок от веера из перьев страуса. Подошла к зеркалу и дотронулась до собственного отражения. Пальцы коснулись холодной амальгамы. Она рассматривала себя и не узнавала. Пожалуй, впервые с тех пор, как Филипп вторгся в ее жизнь, она заметила, как изменилась. И дело не только в побоях и страхе, пережитом в логове маньяка. Черты лица стали жестче, острее. А в глазах плескался страх. Вита стала сама себе отвратительна, скинув туфли, она задрала платье и неловко попыталась снять «бабочку». За спиной раздался вздох, но она не заметила. Наконец, лента, удерживавшая игрушку, треснула и больно щелкнула по бедру. Вита выпрямилась и с отвращением отбросила «бабочку» в сторону. Вдруг она почувствовала легкое прикосновение к спине, резко повернулась, ожидая увидеть Филиппа. Но позади стоял Слава.