Глава 1

Бывает ли приятным неожиданное наследство? Наверное, в каждой ситуации по-своему. В моём случае этот подарок судьбы оказался фатальным. Впрочем, обо всём по порядку.

Зима заплутала где-то. Дурная погода прочно застряла в межсезонье: жидкий лёд с неба на слякоть и голый асфальт. Что может быть гаже в конце декабря?

— Кот, не садись сегодня за руль, не нужно, — перед самым уходом, привычно чмокнув меня в нос, попросил муж.

— М-м-м-м-м, ну заяц, — укоризненным взглядом никого не проняло.

— Я прошу, пожалуйста. Дороги отвратительные. Мы с Тёмкой в садик чуть не опоздали. Во дворе уже авария, посмотри сама.

— Лёш, не начинай. У меня двенадцать лет водительского стажа и ни одного ДТП…

— Я буду очень за тебя переживать. Не нужно. Пожалуйста, — выразительно посмотрел в глаза. — Я постараюсь освободиться пораньше. Сына заберу, отвезу на плавание. После тренировки приедем. А ты отдыхай.

— Ну, хорошо. В конце концов, дома всегда найдётся, чем заняться.

— Вот и отлично! До вечера! — ободряюще улыбнулся муж и скрылся за закрывшейся дверью.

Хитрая, наглая морда! Разве я могу ему отказать? Почти двадцать лет вместе — как один день. Заяц и кот. Вот так по-дурацки и совсем не оригинально. Но заезженные супружеские прозвища для нас никогда не были пошлыми.

Высокий, поджарый, сероглазый, с коротко стриженными пепельно-русыми волосами, мягкими как густой мех. Спокойный, уютный, покладистый. Душка. Настоящий заяц.

— Ты мой кот, — сгребал меня в охапку муж, довольно сопя в темноволосую макушку. — Обниму тебя, и никаких проблем. Даже пульс и давление в норме, — расплывался он в довольной улыбке.

— Почему кот? Тогда уж кошка, — разве я могу не ерепениться?!

— Не-а, ко-о-о-от. Мой кот, — блаженно прикрывал глаза Лёшка.

— Ну, ладно. Кот так кот, — соглашалась я, зарываясь пальцами в светлые волоски на мужской груди. Мой заяц.

Для меня это был второй брак. Счастливый и спокойный, без надрыва и «мексиканских страстей». Киношная любовь с брутальным засранцем, без сомнения, прекрасна. Но когда знойный мачо начинает чесать кулаки о собственную жену и блудить при каждом удобном случае, романтика быстро исчезает. Мне хватило одного раза. Всепрощением я не страдаю.

С Алексеем мы познакомились в компании общих друзей, на вечеринке в чей-то день рождения. Его нельзя было назвать красавцем, но он подкупал настоящей мужской уверенностью, спокойствием, надёжностью. Ненавязчиво и красиво ухаживал, никогда не давил морально или, упаси боже, физически, всегда оставлял за мной право выбора. Я и не заметила, как вновь обзавелась кольцом на безымянном пальце.

В этот раз мне повезло. Мой заяц оказался верным и заботливым мужем, неплохим любовником, а через тринадцать совместно прожитых лет — увы, не всем это быстро удаётся — великолепным отцом. Долгожданный, а тем более поздний ребёнок — огромное счастье. А когда впервые становишься мамой в тридцать семь, появляется отличный стимул следить за своим здоровьем и стараться хорошо выглядеть.

Беременность была непростой, роды тяжёлыми. Я сильно сдала. А когда перестала кормить грудью, ещё и располнела. Вернуть нормальный вес не помогали никакие ухищрения. Но кроме меня это никого не расстраивало.

— Толстый кот — символ уютного дома, — довольно похрюкивал муж, обжимая мои округлившиеся бока.

— Ты не заяц, ты свин, — тыкала я кулаком в по-прежнему плоский, мускулистый живот. — И вообще, у тебя явно глисты.

— Мамулечка, ты моя принцесса и большая блёстка, — лезло с поцелуями подрастающее поколение дамских угодников.

— Вы оба подхалимы.

— Я не подхалим, я тигр-р-р-р-р-р! — шестилетний Тёмка с удовольствием перекатывал на языке недавно освоенный звук.

— Конечно тигр! Мой милый, сладкий тигр, — целовала я пухлые детские щёки. — А ты, — как бы подостоверней сыграть возмущённую общественность, — всё равно свин!

И гордо! От бедра! На кухню! Глотнуть очередную порцию опостылевшего кефира. А что? Могу себе позволить. Сейчас только 17:54. Главное не реагировать на заразительный смех благоверного.

Вот такой счастливый, сопливо-розовый зоопарк.

Бесцельно послонявшись туда-сюда, я расположилась в своём любимом кресле с чашкой кофе, просмотрела новости в интернете, пробежала глазами ленту в соцсетях, полистала книгу. Скукота! Дома порядок, ужин готовить рано, поехать на работу — впустую потратить время. Мой собственный маленький бизнес давно налажен и функционирует как часы. Ещё на прошлой неделе прикинула, что приготовлю к празднику, купила подарки и даже успела их красиво упаковать. Так откуда зудит в голове навязчивая мысль, что я о чём-то забыла? Ну конечно! Квартира Антонины Семёновны.

Три недели назад мне позвонили с незнакомого номера и, сухо представившись, сообщили, что на моё имя оформлена дарственная на недвижимость где-то на окраине города. Моя двоюродная бабушка, Кирьянова Антонина Семёновна, осчастливила меня наследством. А я, к своему стыду, даже не подозревала о существовании недавно умершей старушки, хоть и жили мы, оказывается, совсем не далеко друг от друга.

Встретившись с нотариусом и получив от него все необходимые документы и ключи, я отправилась смотреть привалившее мне материальное благополучие.

Добротный двухэтажный особнячок, наверное, ещё дореволюционной постройки, вольготно расположился в конце уютного сквера с коваными лавочками и фонарями, стилизованными под старину. Сейчас городские власти с большим пиететом относятся к таким домам, охотно их продают в надёжные руки с непременным условием восстановления аутентичного фасада здания или поддерживают опрятный вид архитектурного старожила казёнными средствами.

Передо мной был представитель второй категории. Каждый этаж дома поделён на две квартиры, все заселены, кроме той, чьей хозяйкой я теперь являлась.

Тревожный звонок из детского садика раздался именно тогда, когда я вошла в полутёмную прихожую и попыталась оглядеться. У Тёмы поднялась температура. Забыв обо всём на свете, я бросилась к ребёнку, оставив на обувной полочке у входа перчатки и папку с документами. Обнаружила пропажу только в машине, но возвращаться не стала. Двери я заперла. Кожгалантерея и недвижимость подождут, а приболевший ребёнок — нет. Очередной вирус мы пережили за десять дней, а нечаянное наследство за это время благополучно вылетело из моей дырявой головы. И только сегодня, перебирая в уме незаконченные в уходящем году дела, я вспомнила о квартире.

Нужно поехать забрать документы и вечером обсудить с Лёшкой дальнейшую судьбу внезапного восьмидесятипятиметрового «счастья». Мы не нуждались в деньгах, оба неплохо зарабатывали. Но тащить с собой нерешённые проблемы в новый год не хотелось. Суеверие? Возможно.

Самоотверженно выполняя мужнины наказы, я решительно миновала свою машину, еле доползла до остановки общественного транспорта, поминутно норовя свернуть себе шею на тротуарах, превратившихся в сплошной каток. С коньками я не дружу с детства, но нерадивые коммунальные службы, видимо, решили, что увлекательный ледовый экшен добавит всем праздничного задора. И оказались правы.

Было весело. Я вдохновенно материлась, активно размахивала руками, удерживая равновесие, пару раз приложилась коленями о замёрзший асфальт, но всё-таки оказалась на свободном сидении в полупустом автобусе. Благо, дорожники сработали на славу. Спасительный реагент позволил доехать до места назначения без приключений.

Благополучно миновав парадную, я отыскала в недрах собственной сумки ключи, бесшумно отперла видавшую виды, но ещё очень крепкую деревянную дверь.

Ну, здравствуй, непредвиденный материальный бонус!

В прихожей по сравнению с прошлым разом, кажется, стало темнее. Я нащупала на стене выключатель. Щелчок — и подслеповатый светильник под потолком загорелся тёплым жёлтым светом. Папка с документами и перчатки лежали на прежнем месте.

Густая, мертвенная тишина заставила зябко поёжиться, не смотря на то, что в квартире было очень тепло. Я оставила верхнюю одежду на высокой кованой вешалке и решила осмотреться.

Так… Комнату за раритетными массивными дверями отложим на потом.

Через стену с ней располагалась светлая, незатейливо обставленная спаленка. Кровать с высокими железными спинками, лоскутным покрывалом и горой подушек, старое, обитое полосатой тканью кресло. Поверх незаконченного вязания, аккуратно пристроенного на широкий подлокотник, лежали очки с толстыми линзами. Казалось, прежняя хозяйка вышла ненадолго, чтобы вскоре вернуться и спокойно продолжить своё занятие. На маленьком прикроватном столике, покрытом кружевной салфеткой, скучала фарфоровая вазочка с засохшими цветами. В углу — шкаф на низеньких гнутых ножках. На окне — лёгкие шторы с однотонным растительным орнаментом. Мило.

Узкий мрачноватый коридор вёл в небольшую, чистенькую кухню. Если б не старая изразцовая печь, по-царски занявшая целую стену, это помещение можно было бы считать очень современным. Фасады из искусственно состаренного дерева скрывали начинку, соответствующую последнему слову бытовой техники. Пара высоких барных стульев у кухонного островка ввела меня в полный ступор. Вдруг живо представилось, как сухонькая скрюченная бабулька пытается взгромоздиться на этот сверкающий хромированными ножками пыточный девайс. Полный сюр.

Площадь, которую занимали туалет с ванной, была явно отвоёвана у кухни и оборудована не так давно, судя по новенькой сантехнике.

М-да, всё интересней и интересней.

Я уже не пыталась угадать, какой окажется гостиная. Просто открыла тяжёлые двери и шагнула внутрь.

Но этого увидеть точно не ожидала.

В центре огромной комнаты под шикарной хрустальной люстрой упирался в пол точёными ногами роскошный красавец Блютнер[2]. У меня даже слёзы выступили от восхищения и внезапно оживших воспоминаний. Заломило покалеченную в детстве руку.

Когда-то давно во мне разглядели отличные способности. Педагоги хвалили, родители были очень горды. Всего одно неудачное падение на катке и три раздробленных пястных кости поставили жирный крест на карьере начинающей пианистки. Кисть ювелирно собрали, мне очень повезло с врачом, но нормальную моторику восстановить так и не удалось. Я отчаянно переживала и, озлобившись на весь мир, полностью забросила музыку. Родители не сказали ни слова, боясь лишний раз травмировать единственного ребёнка. А мечта о собственном концертном рояле — почему-то именно Блютнере — так и осталась глупой детской мечтой.

Я заставила себя отвести взгляд от самого большого в моей жизни разочарования и медленно двинулась вдоль стены, стараясь сосредоточиться на обстановке комнаты. А посмотреть было на что.

Немыслимое сочетание антикварной мебели и ультрасовременных предметов должно было бы резать глаз, но, на удивление, смотрелось вполне гармонично.

Великолепный диван и кресла, пара очаровательных пуфов и изящный кофейный столик соседствовали с навороченной плазмой в полстены. Большой шкаф-витрина чьей-то смелой рукой был превращён в бар. И нужно заметить, довольно удачно. На изумительном столе наборного дерева, рядом с которым выгибали красивые спинки шесть стульев, гордо являл миру погрызенное яблоко дорогущий макбук. Я совсем не разбиралась в предметах старины и не могла даже приблизительно представить их стоимость, но то, что здесь — за исключением новомодной техники — именно старые вещи, а не новодел, была уверена. Безмолвные свидетели прошлого всегда несут на себе особый отпечаток, имеют своеобразную энергетику, ауру. Назовите это каким угодно словом. Но некий специфический флёр я всегда чувствовала, видела так же чётко, как собственное отражение в зеркале. Такое не потрогаешь рукой, но оно есть. Стоит за плечом, украдкой заглядывая в свеженаписанные страницы твоего настоящего, и хрипло дышит в затылок.

Почему-то стало тревожно. Я спешно подошла к окну, желая отдёрнуть бархатные портьеры, чтобы впустить как можно больше скупого зимнего света и вздрогнула, уловив боковым зрением какое-то движение. Резко повернула голову и тут же отругала себя за излишнюю нервозность. Оказывается, меня испугало собственное отражение. В дальнем углу комнаты рядом со вторым окном прислонилось к стене несуразно большое зеркало. Странно, что до сих пор не заметила этого монстра. Широкая витая рама из антрацитово-чёрного материала служила оправой мутноватой отражающей поверхности очень впечатляющего размера.

Я подошла ближе.

Сильно пострадавшее от времени, покрытое паутиной мелких трещин стекло едва справлялось со своим утилитарным назначением. Чёрные пятна отслоившейся амальгамы цвели уродливыми кляксами, сводя на нет любые попытки разглядеть зазеркальную действительность. Я опознала с трудом даже собственный силуэт. Из чего была изготовлена массивная рама, понять было невозможно. Металл, дерево, пластик? Камень? Я очертила кончиками пальцев искусно выполненный узор, что занимал всю её поверхность. Абсолютно матовая, шероховатая и очень холодная. Дотрагиваться до неё, как держать в руках сухой лёд, то же ощущение моментального онемения рецепторов. Неприятно.

Вдруг отжившее свой век стекло дрогнуло, будто по нему ударили. И там, с той стороны, взметнулись чернильные тени.

Истерично взвизгнув, я быстро попятилась назад. И чуть не заорала в голос, приложившись поясницей обо что-то твёрдое. О, господи, спина-а-а-а-а… Позвоночник будто молнией прошило. Чёртов рояль! Развернувшись, чуть не пнула его ногой. И так старалась обходить инструмент по широкой дуге, а он сам о себе напомнил. На фиг! Я затравленно огляделась. Никогда не считала себя особо впечатлительной. А здесь… Навалился какой-то иррациональный ужас. Домой! К херам это наследство! Одна я здесь больше не появлюсь!

Стараясь производить как можно больше шума, со всей дури хлопнула дверями гостиной и, сорвав с вешалки длинный пуховик, торопливо оделась. Я уже выскочила на лестничную площадку, когда вспомнила, что оставила в квартире и сумку, и документы, и ключи.

Твою же ты мать! Что со мной?

Облокотилась о стену и попыталась успокоиться. Даже в детстве мало чего боялась. А тут вдруг стала дёрганой истеричкой.

Это просто чужая старая конура. Да, странная. Набитая антикварным хламом. Но в ней нет ничего особенного. Мало ли на свете больных на голову стариков? Или эксцентричных старух, водружающих на почётное место в доме никуда не годные зеркала.

Вдох — выдох… Спокойно…

Решительно дёрнула на себя входную дверь. Ну вот, даже свет в прихожей оставила включённым.

Бумаги на злополучную недвижимость — на обувной полке, сумка — на полу у вешалки, ключи так и остались в замочной скважине с внутренней стороны. Я нарочито медленно взяла забытые вещи, как-то по-глупому стараясь убедить саму себя в собственной отваге. Потянулась рукой к выключателю, чтобы погасить свет, когда услышала громкий звук лопнувшего стекла. Несколько тяжёлых шагов по хрустким осколкам и глухой удар упавшего на пол большого предмета.

И вот тут я уже разозлилась! Так бывало всегда, когда в мою жизнь вероломно врывалось что-то малопонятное, необъяснимое, сбивающее с толку. Нехорошая квартира?* Как бы не так!

Пылая праведным гневом, я влетела в гостиную, готовая голыми руками расправиться с принаглевшим ворьём, забравшимся в чужое жильё средь бела дня. Ну кто ещё может устроить погром? У меня даже мысли не возникло, что я могу пострадать. Самосохранение отказало!

Стоп. Я оторопело запнулась. Окна целы. Только вот…

В центре старого зеркала зияла огромная дыра. Лишь несколько осколков, как клыки хищной твари, скалились острыми гранями с краёв рамы. А в трёх шагах от рояля на полу, усыпанном стеклянным крошевом, неподвижно лежало тело. Судя по очертаниям, высокий крупный мужчина, закутанный с головы до ног в тёмную ткань, чем-то похожую на старомодный плащ.