Глава 30

Максим

Ну как, скажите, ка-ак вообще можно сосуществовать с женщиной, если ее голова похожа на котелок с медленно варящимся там безумием?!

Я быстрым шагом покидаю летучку, где только что пересекся взглядом с похудевшей, какой-то изможденной Настеной, и спешу к себе в кабинет. Снова закрыться, посидеть и подумать, как вообще докатился сперва до дикой злобы, а следом с каждым днем и часов проваливаюсь в странную тоску, и желанию обнять и просто согреть маленькую женщину…

Я потираю лицо, прошу никого меня не беспокоить, и сажусь за стол. На экране мобильного — несколько пропущенных от Киры, которой три дня назад я всыпал по первое число (разумеется, словесно!), и в своей любимой манере «попросил» не лезть в мою жизнь. Если до того момента я считал свою бывшую достаточно умной — то теперь искренне не понимаю, куда делась вся адекватность, потому что русского матерного, кажется, ей не хватило.

Спокойно, Максим. Перебесится, и успокоится. Главное, чтоб бесилась на территории моей жизни, и никак не лезла к Насте — потому что мои предупреждения о том, что я сделаю с ее жизнью в противном случае, кажется, все же были услышаны.

И от после всего этого снова тот же вопрос — что не так с женщинами?

Или это со мной не все в порядке?

Я прикрываю глаза, вспоминая, как ехал с мастерской к Настене, и меня тупо распирало. От счастья, слепого наслаждения нашими отношениями, какой-то новой стадией без боязни поссориться, а простого человеческого «мы охуенно трахаемся, и все остальное делаем вместе». И мне, блять, хорошо. Просто хорошо с маленькой, сворачивающейся в комок по ночам женщиной, которую утром хрен отыщешь рядом. В ее вечных толстовках, которые как-то незаметно сменились на мои свитера и рубашки, а еще эти теплые носки с голыми острыми коленками…

Мне вдруг резко стало нравится в ней все. Даже раздражающая раньше ванильность и плаксивость вдруг стали необходимым ингридиентом, потому что без них Настя — не Настя, а я без нее…

Я без нее не я.

Мне приходится пару раз хорошенько размять шею, и потереть костяшками глаза, чтобы слегка прийти в чувство. М-да. Залип, кажется, и всего-то времени прошло! Но это не было проблемой, и наш ужин в ресторане должен был просто закрепить успех — чтобы, глядя на ее улыбку и попытки свистнуть у меня с тарелки самый вкусный кусочек, я окончательно осознал, как мне, блять, повезло.

А на деле я наблюдал медленно исходящую на истерику женщину, которая не могла ни адекватно построить свои проблемы, ни расслабиться, ни вообще хоть сколько-нибудь дать понять — я здесь, Макс. Я все еще здесь, только почему-то этим вечером стала напоминать «сама-не-знаю-чего-хочу» бабенку, рядом с которой мужчина всегда играет в угадай-ку, и ни в коем случае не занят ничем другим.

Блять!

Я был с ней откровенен. Я ни разу ее не обманул. И действительно хотел с ней в отношения, даже если наши взгляды и идеалы различаются… Но ведь двумя взрослым адекватным людям присущи разговоры! И мы могли, как я считал, в случае чего просто договориться о любой хуйне в этой жизни! И разгрести любую проблему и говно извне…

Только если проблема не кипит внутри одного, и не льется ливнем на голову другого…

Возня за дверью отвлекает от мыслей, и я слышу, как моя помощница доказывает кому-то, что я занят. Удивленно смотрю на настенные часы — кому я мог понадобится в такое время?

И кто, помимо начальства, которого пустили бы без всяких задержек, мог вот так нагло рваться ко мне в кабинет?

Я быстрым шагом дохожу до двери, и распахиваю ее, выбирая самый грозный взгляд из своего арсенала. И достается он явно не тем — двумя сцепившемся женщинам, одна из которых моя ни разу не боевая помощница, а другая — Настя.

— Что здесь происходит?

— Максим Тимофеевич, — Анжела испуганно замирает, а я про себя думаю, что когда-нибудь эта женщина, все же, станет смелым и боевым товарищем, — к вам, вот тут… Из другого отдела, по неясному вопросу…

Я смотрю на Настену, которая спокойно сдувает волнистую прядку со лба, и смотрит на меня, скрестив руки на груди. Я не знаю, что произошло за те двадцать минут, что мы не виделись, но по взгляду понимаю — ей есть, что сказать.

— Проходи.

Настена юркает в мой кабинет, а я запираю за нами дверь, снова отмечая взглядом ее усилившуюся худобу. Опять забывает поесть? Или голодает намеренно?

Настя быстро оглядывается, с любопытством осматривая мой кабинет, куда попала впервые. Он больше, чем ее, но и наш отдел один из самых крупных в журнале. А еще я работаю здесь дольше, и уже успел обставить все по своему вкусу.

— Красивая картина, — отмечает она выбивающееся из серого интерьера яркое пятно, и неосознанно переступает с ноги на ногу.

— Работа человека, страдающего шизофренией. У меня была статья о доме сумасшедших. Долго торговался с медсестрами — в итоге согласились продать мне с условием, что это останется только между нами.

— Ты их тоже обманул?

Один вопрос — обвинение — и я моментально понимаю, почему нам с Настей капец как сложно дается выяснение отношений. Так вот поэтому — ну не выношу я начало разговора с претензий!

А Настя, как обычно, не может совладать с эмоциями, и валит на меня чем попало.

— Тебя я не обманывал. Ни разу за все время.

Настя глубоко вздыхает, будто пытается справиться, но безуспешно. У нее слишком учащено дыхание, и мелко-мелко дрожат пальцы — отчего я понимаю, что девушка на взводе.

— Ты сказал, что был у Киры.

— Все верно.

— Но ты даже не зашел в дом!

— Вопрос был какой? Ездил ли я к Кире. Так вот, я ездил. Ты сама сказала, что ответ простой — да или нет.

Настена краснеет, стискивает губы, отчего становится похожа на недовольного и обиженного ребенка. Меня всегда умиляла ее внешность — но сейчас, в нашей ситуации, я бы хотел найти за этим личиком взрослую, отвечающую за свои слова и поступки женщину. Я же знаю, что она там где-то есть.

Но пока лишь недовольный всем птенчик прилетел выяснять совсем глупые вещи.

— Ты ведь мог объяснить! — она хватается за лоб в каком-то отчаянном жесте, и неожиданно совсем просто, искренне и отчаянно шепчет, — я ведь думала… Я жила три дня, уверенная, что ты трахался со своей бывшей!

Я приподнимаю брови, но это скорее защита от ее слов, нежели удивление. Да, я отлично понимал и осознавал, что произношу. Более того — даже хотел после ее расспросов и нежелания слушать произнести фразу так двусмысленно. Но я абсолютно не готов сейчас к ее прорывающейся боли и к своим эмоциям на нее.

— Успокойся, — произношу и себе и ей, и Настя еще больше опускает плечи, будто я словами наношу удары, — я тебе еще в самом начале объяснил, что никаких левых женщин не будет, пока мы вместе. Если бы ты слушала и доверяла мне, а не всем вокруг — тебе бы не пришлось жить три дня с этими бредовыми мыслями.

— Как?! Как мне нужно было еще понять ту фразу, после твоих признаний о полиамории?! Это ведь логически вытекает одно из другого…

— Нет.

Я наблюдаю, как лицо девушки как из пулемета выстреливает эмоциями — сперва злость, отрицание, потом задумчивость, неверие… И наконец взгляд на меня, полный вопросов.

— Объясни, — выдыхает она бледно-розовыми губами, которые в обычное время гораздо насыщеннее, и замирает в ожидании ответов.

— Вижу, наконец-то ты готова слушать.

Я прохожу мимо нее, усаживаясь за стол нарочно долго, собирая мысли в кучу. Цепляюсь взглядом за напряженную позу, и начинаю говорить правду.

Как, впрочем, делал это всегда.

— Ты спросила меня про мое отношение к изменам. Сходить налево, втихушку изменять и испытывать влечение — это две абсолютно разные вещи. Кто тебе сказал, будто я собирался что-то такое делать? Я всего лишь сказал, что знаю плюсы, когда двое могут допустить подобное. И сам состоял в таких отношениях, так что по опыту понимаю, отчего это круто. Плюс, зная тебя, предположил, что при должном изучении вопроса ты и сама бы согласилась со мной, что для некоторых пар полиамория — действительно шаг к развитию и верности, как бы парадоксально это ни звучало. Но я не раз повторил, что никого не наебывал, и уж тем более не собирался обманывать тебя. А ты сделала свои выводы.

Настя думает с минуту над моими словами, и, я уверен, прогоняет в памяти наш предыдущий диалог. Что ж, мне нечего бояться — я четко произносил свою позицию, и никого не пытался ни к чему принудить. Да и с Настей… Это ведь совсем не про нее история.

— Ты сказал мне… — Настена закусывает губу, но продолжает говорить, глядя куда-то на мои ладони, — что понял, будто можешь быть влюблен в нескольких женщин сразу.

— Могу.

Она поднимает карие, наполненные слезами глаза, и буквально пронизывает пространство между нами.

— Это больно, Максим.

— Больно, потому что правда? Хм. Знаешь, если бы ты хоть немного углубилась в этот вопрос, то поняла бы — это присуще большинству людей на планете. Мы все полигамны, а моногамия придумана в рамках удобства для общества и института брака. Но послушай вот еще что…

Я поднимаюсь, и подхожу к дрожащей девушке, лицо которой сейчас напоминает заостренный бледный комок грусти. Приподнимаю ее за подбородок, легко оглаживая кожу, и понимая — мне больно за нее. Ей — я четко вижу насколько.

Но блять, мне не лучше.

— Я считаю, что по-настоящему больно — это сжить с мудаком, который будет лить тебе в уши про вечную любовь, а потом ты узнаешь, что он втайне поебывает твою подругу. Или верить самой, что вы друг у друга на всю жизнь, а следом разочароваться, понимая, что спустя пару лет остыла и захотела другого. Это, блять, в сто раз хуже, Насть. Обманутые ожидания, вранье, отсутствие каких-либо моральных качеств… Я не святой, Настен. Ни разу не обещал того, чего выполнить бы не смог. Любовь до гроба на словах — не про меня. Но я никогда бы тебя не обманул. Скажи, кто бы смог дать тебе гарантии — не пустое пиздабольство, а именно гарантии — что вы будете вместе навсегда? Я — не даю. Я не знаю, что будет через год, пять, или пятнадцать. Но если вдруг что — я сяду рядом с тобой, прямо напротив, и скажу все, как есть. И мы вместе решим, что нам с этим делать. Это — про здоровые отношения. Это — про доверие. И это то, что я жду от своей женщины.

Я отпускаю ее подбородок, разрывая наши взгляды, и Настя сразу опускает голову. Это хорошо, потому что она не видит, как я сам стискиваю зубы, и напрягаю кулаки, чтобы не прижать ее к себе — маленькую, по-особенному беззащитную сейчас, и такую до странной ломоты свою, родную.

Не то, чтоб мне что-то мешало.

И не то, чтобы я пасовал.

Я просто пока не знаю, что у нас будет дальше. Не решил, надо ли снова пытаться и пробовать, и захочет ли того Настя — а ложные надежды сейчас нам совсем ни к чему.

— Ты мудак, Аллаев, — тихо всхлипывает Настя, и я развожу руками, мол, сам знаю. — Но я все равно люблю тебя.