Глава 20 · Месяц перемен

Прошёл месяц.

Я считала дни по шестерёнкам. Каждое утро — в мастерскую. Каждый вечер — чай с Григорием и Леной. Каждую ночь — чертежи, которые я успевала набросать, пока не падала от усталости.

Дом изменился.

Первой появилась машина для курятника.

Я доработала её за неделю. Добавила желоб для яиц — наклонный, с мягкой обивкой из тряпок, чтобы яйца не бились. Снизу — поддон для помёта, который выдвигался раз в день. Всё это крутилось от одной большой шестерёнки, которую я соединила с механизмом времени.

— Теперь кур кормить не надо, — сказала я Григорию, когда машина заработала. — И яйца собирать не надо. И чистить курятник не надо.

Он стоял, смотрел, как машина щёлкает и сыплет зерно.

Он покачал головой, но улыбнулся.

Лампы. Я переделала все в доме. Вместо коптящих керосинок — ровный белый свет. Лена всплескивала руками, когда впервые зажгла лампу на кухне.

— Господи, — сказала она. — Как днём.

— Теперь все хорошо видно будет, — сказала я.

Она посмотрела на меня, хотела что-то спросить, но не спросила.

На второй неделе появилась машина для уборки — маленькая тележка на трёх колёсиках, которая сама объезжала препятствия и вращала щётку.

— Машина для мытья полов, — сказала я Лене, запуская её в первый раз.

Лена смотрела, как тележка ездит по кухне, как щётка крутится, как пол за ней становится чистым. Потом перевела взгляд на меня.

— Барышня, — сказала она. — Это просто удивительно. Я никогда такого не видела.

Но самым удивительным был голем.

Его Григорий нашёл на свалке за мастерскими. Маленький, по пояс мне, весь в ржавчине, с одним работающим шарниром и тусклым кристаллом в груди.

— Инженеры выбросили, — сказал он, ставя его в сарай. — Сказали, бракованный. Никуда не годен. А я подумал… может, пригодится.

Я подошла к голему. Провела рукой по его корпусу. Ржавчина, вмятины, грязь. Но внутри — что-то теплое. Магия ещё не умерла.

— Пригодится, — сказала я.

Я разобрала его за два дня. Почистила каждую деталь, заменила сломанные шарниры, выправила вмятины. Кристалл в груди был почти мёртв — я заменила его новым, из тех, что привёз Григорий.

Но маленький рост был проблемой. Линда — так я назвала голема — едва доставала до стола. До верхних полок — тем более. Я думала три дня. Потом вспомнила телескопические шесты в лаборатории академии.

Я перебрала ее ноги и руки заново. Вставила в каждую секцию подвижные шарниры с фиксаторами. Теперь Линда могла вытягиваться вверх почти вдвое. Когда она стояла в полный рост, ее голова почти касалась потолка.

— Поправь банки, — сказала я.

Линда вытянулась. Ее руки достали до верхней полки, где стояли банки с крупами. Она осторожно сдвинула одну, поправила вторую.

Лена ахнула.

— Как живой!

— Она и есть живая, — сказала я. — По-своему. Эта Линда. В помощь тебе.

Линда опустилась до обычного роста, подошла к Лене и коснулась её руки. Она улыбнулась, погладила ее по железной голове.

— Помощница, — сказала она.

С тех пор Линда не отходила от нас. Носила тяжёлые сумки с рынка, подметала полы, убирала пыль. А когда нужно было достать что-то с верхних полок — вытягивалась вверх и доставала.

— Хоть бы она заговорила, — говорила Лена, глядя, как Линда протирает тряпкой подоконник. — А то молчит, как рыба.

— Она не умеет, — сказала я. — Я не знаю, как сделать голос.

— Жалко, — Лена улыбнулась. — Она такая хорошая.

Кухня тоже изменилась.

Я сделала механический венчик, машину для резки овощей и даже небольшой холодильник на кристаллах.

Лена сначала боялась. Приходила на кухню и шептала:

— А это не взорвётся?

— Не должно, — улыбалась я.

Со временем она привыкла. Даже полюбила механизмы. Особенно венчик — взбивала им сливки и приговаривала:

— Вот раньше я рукой полчаса, а теперь — раз, и готово.

Однажды вечером я застала Григория в сарае. Он стоял у стола, рассматривал мои чертежи.

— Григорий, — окликнула я.

Он обернулся.

— Смотрю, — сказал он. — Не ругайся.

— Я не ругаюсь.

Он помолчал.

— Ты это… — начал он. — Я понимаю, что ты делаешь. Машины для дома — это хорошо. Никто такого не делает. Мужчины механизмы для заводов мастерят, для повозок, големов на поля. А для дома — нет. А ведь женщинам это нужнее всего.

Я удивилась. Он редко говорил так много.

— Ты умница, — сказал он. — Нашла своё место. Никто не догадается. Женщина, которая облегчает женский труд.

— Вы боитесь? — спросила я.

— Боюсь, — признался он. — Если узнают, что женщина механизмы паяет…

Он положил чертежи на место.

— Но пока ты в доме, пока я опекун, может, и обойдётся.

А по выходным мы ездили на рынок.

Григорий запрягал телегу — настоящую, с лошадью. Лена упаковывала коробки с моими машинками. Линда сидела в кузове, держала сумки, чтобы не упали.

Я сидела рядом с Григорием, смотрела, как город просыпается.

Мы продавали всё, что я успевала сделать — маленькие механизмы, облегчающие хозяйство.

Люди сначала не верили. Крутили, вертели, спрашивали: «А не сломается?» Лена улыбалась, показывала, объясняла. Покупали.

— То, что надо для хозяйки, — говорила одна женщина, разглядывая венчик. — Руки не устают.

— А муж не ругается, — добавляла другая. — Деньги небольшие, а пользы много.

Денег приходило всё больше. Григорий откладывал их в кожаный мешочек.

— На будущее, — говорил он.

Я знала, что снять квартиру или открыть мастерскую я не смогу — женщина в этом мире не имеет на это права. Но деньги могли пригодиться на что-то другое. На материалы. На инструменты. На то, чтобы однажды сделать что-то большее.

Однажды на рынке к нам подошёл мужчина. Невысокий, плотный, в дорогом сюртуке, с золотыми часами на цепочке. Он долго разглядывал Линду, которая стояла рядом с телегой, держа корзину с яйцами.

— Григорий Ильич, — сказал он, узнав моего опекуна. — А это что за чудо?

Григорий напрягся. Я видела, как его плечи стали жёстче, как он заслонил меня собой.

— Голем, — сказал он коротко. — Домашний.

— Вижу, — мужчина обошёл Линду вокруг. — Где взял?

— На свалке нашёл. Починил.

— Починил? — мужчина поднял бровь. — У тебя, стражник, талант к механике. Я слышал, ты дом переделал весь, машины какие-то продаёшь. Теперь вот голем.

— Всякое бывает, — Григорий усмехнулся. — Скоро пенсия, может, мастерскую открою.

— А этого голема продашь? — спросил мужчина. — Меня жена замучила, что устает. Раньше молчала, а теперь то купи, се купи. Прислугу нанимать, денег жалко, сама справится. А такая железка… куплю ей и отстанет от меня. Цену назови.

Григорий посмотрел на меня. Быстро, одним взглядом. Я чуть заметно покачала головой.

— Не продаётся, — сказал Григорий.

Мужчина хмыкнул, но настаивать не стал.

— Тогда, может, сделаешь такой же? — спросил он. — Закажу. У тебя же руки золотые, я слышал.

— Дорого будет, — сказал Григорий.

— Не вопрос, — мужчина достал кошелёк. — Ради моего спокойствия можно и потратиться. Сколько?

Григорий назвал сумму. В два раза больше, чем мы тратили на материалы за месяц. Мужчина поморщился, но не отступил.

— Сделаешь за месяц?

— Посмотрю, — уклончиво ответил Григорий. — Дело не быстрое.

— Месяц, — повторил мужчина. — Половину сейчас, половину при получении.

Он отсчитал деньги, протянул Григорию. Тот взял, не глядя.

— Договорились, — сказал мужчина. — Через месяц зайду.

Он ушёл, а Григорий долго стоял, глядя на деньги в руке.

— Что делать будем? — спросил он тихо.

Я подошла ближе.

— Сделаем, — сказала я. — Но медленно. Пусть думает, что вы сами работаете.

— А если узнают? — он посмотрел на меня. — Если поймут, что это не я?

— Не поймут, — сказала я. — Кто поверит, что женщина может сделать голема?

Он усмехнулся.

— Ты права, — сказал он. — Никто не поверит.

Лена тоже изменилась за этот месяц.

Она надела чистое платье, причесалась, даже брошку какую-то приколола — нашла в шкатулке Кати, спросила разрешения у Григория. Он махнул рукой: бери.

Глаза у неё стали светлее. Она больше не вздрагивала, когда хлопала дверь. Не смотрела в окно с тоской. Улыбалась. Пекла пироги.

— Я вам, такой пирог испеку, — говорила она. — Пальчики оближете.

Григорий хмурился. Я замечала это. Как он смотрит на Лену. Как отводит взгляд. Как говорит с ней резче, чем следовало бы.

Однажды вечером я застала их на кухне. Лена мыла посуду, Григорий сидел за столом, вертел в руках кружку.

— Нельзя, чтобы талант пропадал. А что делать — не знаю, — сказал он.

— Я тоже не знаю, — тихо ответила Лена. — Но я за неё переживаю.

Они замолчали, когда я вошла. Я не спросила, о чём говорили. Просто села пить чай.

— Лена, — сказала я. — Вы счастливы?

Она удивилась.

— Счастлива, — сказала она. — В работном доме я думала, что жизнь кончена. А тут… у меня вторая жизнь началась. — она посмотрела на Григория, потом на меня. — Лучшая.

Григорий кашлянул, отвёл взгляд.

— Ладно, — сказал он. — Спать пора.

Он ушёл, а мы с Леной остались на кухне.

— Он хороший, — сказала она тихо. — Только не умеет показывать.

— Я знаю, — сказала я.

Она улыбнулась, собрала кружки.

— Спать пора. Завтра дел много.

Я вышла на крыльцо. Луна светила сквозь дымку. В сарае горел свет. Линда сама включила лампы, навела порядок.

Дом стал другим. Не чужим. Своим.

Я пошла в мастерскую. Линда стояла у стола, разбирала ящик с деталями.

— Спасибо, — сказала я ей.

Она посмотрела на меня жёлтыми глазами. Потом протянула руку, коснулась моей щеки. Холодной железной ладошкой.

Я улыбнулась. Села за стол. Разложила чертежи. Новые. То, о чём думала последние дни.

Механизмы, которые помогут женщинам. Которые облегчат их труд. Которые, может быть, однажды дадут им время подумать о чём-то большем, чем стирка и готовка.

Я взяла карандаш. Начала чертить.

В дверь постучали.

— Мира, — голос Григория. — Не отвлекаю?

— Заходи.

Он вошёл, оглядел мастерскую. Линда стояла в углу, протирала полки. Свет горел ровно, спокойно.

— Тот голем, — сказал он, присаживаясь на табурет. — Для заказчика. Сделала?

— Готов, — сказала я. — Вчера закончила.

Я кивнула в угол, где стоял новый голем. Высокий, почти с Григория ростом. Я сделала его из лучших материалов, которые нашла на рынке. Корпус — из прочной жести, шарниры — на медных втулках, кристалл — самый большой, что у нас был. Он умел ходить, поднимать тяжести, открывать двери, даже подавать голос — простые сигналы: «да», «нет», «опасно».

Григорий подошёл, провёл рукой по гладкому корпусу.

— Хорош, — сказал он. — Аж завидно.

— Продадим, — сказала я. — Сделаем ещё.

— Продадим, — он помолчал. — Только не сейчас.

Я подняла голову.

— Что?

— Дождёмся конца месяца, — сказал он. — Он заказал к концу месяца — к концу месяца и получит. Не раньше.

Он сел напротив, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если мы отдадим его через неделю, — сказал он тихо, — люди спросят: как так быстро? Кто делал? Ведь я же днем работаю. И начнут копать. А нам этого не нужно.

Я кивнула. Он был прав.

Григорий встал и собрался уходить.

— Григорий, — окликнула я. — Я не спросила, а этого голема вы где нашли?

Он остановился у двери и повернулся.

— У фермера купил, — сказал он. — За два рубля. Стоял в сарае, ржавел. Сын в городе учился на инженера, купил ему, а тот не пошёл. Вот и бросили. Говорили, бракованный, никуда не годный.

— Бросили, значит.

В свете лампы его лицо было спокойным, усталым.

— Долго не сиди, — сказал он. — Отдыхать тоже надо.

Он вышел. Я осталась сидеть за столом, сжимая в руке карандаш.

Я взяла чистый лист. Рука потянулась сама.

Не механизмы для дома. Не големы. Не машины.

Чертёж мастерской. Настоящей. С большими окнами, с высокими потолками, с верстаками и станками. Той, где я смогу работать не тайком, а открыто.

Я чертила, и в голове крутились мысли: женщина не может иметь мастерскую. Женщина не может быть инженером. Женщина не может…

Но я уже делала всё это. Тайком. В сарае. С помощью Григория и Лены.

А если не тайком?

Я отложила карандаш. Посмотрела на свои руки. На них были мозоли, ожоги, въевшаяся мастика. Руки инженера.

Я вспомнила, как вчера Лена взбивала сливки механическим венчиком и улыбалась. Как Григорий рассказывал, что соседка спросила, где он купил такую чудо-машину для чистки обуви. Как на рынке женщины подходили к нашей телеге, рассматривали, спрашивали цену.

Им это нужно. Всем им. Женщинам, которые проводят часы у плиты. Которые стирают, убирают, моют. Которые устают так, что к вечеру не остаётся сил даже на детей.

Я смотрела на чертёж пустой мастерской и понимала: это не просто помещение. Это возможность. Дать женщинам время. Время думать. Время учиться. Время стать кем-то большим, чем просто женой или прислугой.

Я взяла карандаш снова.

Завтра нужно будет переделать лампы на кухне — сделать их ярче. И механизм для нарезки хлеба и мяса — Лена просила. И ещё…

Я чертила, пока за окном не начало светать. Линда подошла, осторожно положила мне на плечо холодную ладонь.

— Да, — сказала я. — Пора спать.

Я сложила чертежи, спрятала под стол. Погладила Линду по железной голове.

— Завтра будет новый день, — сказала я.