Глава 30
Валерия Аркадьевна сидела в полупустой, необжитой квартире и смотрела на светящийся экран дешевого смартфона так долго, что бледные цифры времени начали расплываться перед глазами. За окном давно стемнело, но желтый электрический свет она включила только на кухне, оставив остальные комнаты утопать в глухой темноте — словно подсознательно не желала видеть, насколько чужим и убогим было это новое место. На щербатом столе стояла кружка с давно остывшим, горьким кофе, к которому она за весь вечер так и не прикоснулась.
Телефон мертвенно молчал.
Она открыла список контактов и медленно задержалась пальцем на нескольких именах подряд. Внутри шевельнулось тяжелое воспоминание о том, как еще месяц назад веенастоящем мире люди неделями искали малейшей возможности просто поговорить с ней, согласовать минутную встречу или получить короткое, скупое одобрение. Сейчас же этот экран выглядел как бездушный каталог чужих, чуждых ей жизней, в которых для нее больше не оставалось ни места, ни веса.
Валерия Аркадьевна резко, с раздражением нажала на вызов.
Гудки в динамике тянулись намеренно, оскорбительно долго.
– Да? – наконец ответил резкий мужской голос, и по утомленному, сухому тону сразу стало ясно: этому звонку здесь не рады.
Валерия машинально выпрямилась, привычно натягивая маску руководителя.
– Нам необходимо вернуться к обсуждению моего предложения, – сказала она ровно, контролируя каждую интонацию. – Ты совершил ошибку, не дослушав меня в прошлый раз.
На том конце провода послышался короткий, издевательский смешок.
– Марин, я всё прекрасно дослушал, – ответил мужчина, выделив ее новое имя. – И принял окончательное решение не связываться с этим проектом.
Валерия сжала пластиковый корпус телефона сильнее, до белизны в ногтях.
– Из-за чего именно? – жестко спросила она. – Тебя не устроили технические параметры офиса, или кто-то из конкурентов успел наговорить тебе лишнего за моей спиной?
– Из-за тебя, Марин, – слишком спокойно и буднично ответил он.
Эти слова прозвучали слишком быстро, уверенно и наотмашь. Валерия Аркадьевна на секунду замолчала, захлебнувшись собственной невысказанной яростью.
– Ты сейчас давишь на людей и партнеров гораздо сильнее, чем реально умеешь договариваться, – безжалостно продолжил мужчина. – Раньше с Мариной можно было сесть и нормально обсудить компромиссные условия. Теперь ты будто пытаешься продавить любую мелочь через страх и ультиматумы. А у нас тут не министерство.
Она резко поднялась со скрипучего стула и в два шага отошла к темному окну, глядя на чужие огни города.
– Иногда чистый страх работает гораздо эффективнее любых гнилых компромиссов, – отчеканила она, леденея.
– Нет, – устало отозвался он. – Страх эффективно работает лишь до тех пор, пока люди окончательно не устают бояться. Нам этот бизнес-напор не интересен. Всего доброго.
Связь оборвалась коротким писком.
Валерия несколько секунд стояла абсолютно неподвижно, уставившись в пустоту, а затем резко, наотмашь бросила телефон на диван. Внутри душной волной поднималось привычное, выпестованное годами раздражение, но теперь оно почему-то не превращалось в ледяную управленческую силу, а только сильнее выматывало и опустошало и без того слабое тело.
Она подошла к треснувшему зеркалу в прихожей и остановилась прямо напротив своего отражения.
Чужое, слишком молодое лицо с мягкими чертами. Чужая, запутанная жизнь. Чужая, раздражающая физическая слабость.
– Как ты вообще умудрялась так жалко существовать, — процедила она сквозь зубы, глядя прямо в испуганные глаза женщине напротив.
Разумеется, ответа не последовало. Из зазеркалья на нее смотрело лишь бледное, уставшее лицо, которое с каждым днем все меньше напоминало удобную временную маску. Это была ее новая, капканная реальность.
Экран телефона на диване снова призывно загорелся в темноте. На этот раз пришло короткое текстовое уведомление от хозяйки съемной квартиры.
«Марина, если полной оплаты за прошлый месяц не будет на карте до завтрашнего полудня, я официально начинаю искать новых жильцов. Ждать больше не могу».
Валерия Аркадьевна резко смахнула уведомление и перешла в банковское приложение. Куцый остаток на текущем счете выглядел еще более пугающе, чем утром, а несколько обязательных автоматических списаний по кредитам уже безмолвно стояли в режиме ожидания.
Она тяжело села обратно за стол и медленно, с нажимом провела ладонью по лицу.
Будь она в своем прежнем кабинете, в своем прежнем статусе — она бы щелчком пальцев решила эту копеечную проблему. Перевела бы нужные суммы с резервных счетов. Сделала бы один звонок влиятельным людям. Приказала бы подчиненным.
Но сейчас в ее распоряжении не было ни верных людей, готовых беспрекословно выполнять любые жесткие требования, ни материальных ресурсов, которые можно было бы оперативно бросить на амбразуру. Она была гола, заперта в чужом теле и абсолютно бессильна.
Она открыла список контактов еще раз, прокручивая его до самого низа, и замерла на имени родной сестры Марины. Палец с аккуратным, чужим маникюром завис над кнопкой вызова дольше обычного. Наверное, Валерия Аркадьевна впервые в жизни сомневалась перед обычным звонком.
Переборов гордость, она все же нажала на зеленую трубку.
– Маринка? – встревоженный женский голос ответил практически сразу, без единого гудка. – Господи, ты куда пропала? Я тебе третий день подряд оборвала телефон, ты трубку не берешь!
Валерия заставила себя глубоко вдохнуть и прикрыла глаза.
– Я была чрезвычайно занята решением текущих вопросов, – ответила она сухо и коротко.
– Да это я уже поняла, – с легким облегчением усмехнулась женщина на том конце. – Но ты звучишь как-то странно, официально слишком. Марин, у тебя точно все нормально? Ничего не случилось?
Валерия рефлекторно выпрямила спину, словно сидела на совете директоров.
– У меня всё под полным, абсолютным контролем, – отчеканила она автоматическую, заученную фразу.
В трубке на мгновение повисла глухая, озадаченная пауза.
– Вот именно эта твоя дурацкая формулировка меня сейчас и пугает больше всего, – тихо, с неподдельной грустью ответила сестра.
Валерия Аркадьевна недовольно нахмурилась:
– Что конкретно ты имеешь в виду?
– Ты никогда в жизни так не выражалась, – мягко произнесла женщина. – Марина обычно честно признает, когда ей невыносимо тяжело или когда она облажалась. Она не строит из себя железную леди.
Валерия до боли сжала губы, понимая, что совершила тактическую ошибку.
– Люди имеют свойство меняться под давлением обстоятельств.
– Или просто трусливо прячутся за чужими словами, – тихо отозвалась сестра.
Тишина между ними затянулась, становясь почти осязаемой. Валерия Аркадьевна неожиданно для самой себя поймала себя на дикой, абсурдной мысли: она совершенно не знает, что говорить этой женщине дальше. Здесь нельзя было жестко приказать, нельзя было властно поставить человека на место или оборвать разговор. Нужно было просто по-человечески продолжить диалог, правил которого она не знала.
– Ты хотя бы нормально ела сегодня? – спросила сестра уже совсем другим, теплым и домашним тоном.
Этот простой бытовой вопрос ударил по выстроенной защите Валерии Аркадьевны неожиданно сильно и больно. Не потому, что он нес в себе какую-то важную информацию. А потому, что его задали абсолютно искренне — без какой-либо скрытой выгоды, без коммерческого расчета и без подсознательного страха перед ее фигурой.
Валерия медленно, словно потеряв внутренний стержень, опустилась обратно на жесткое сиденье стула.
– Нет, — ответила она после долгой, мучительной паузы. — Не ела.
На том конце провода шумно, с явным облегчением и решимостью выдохнули.
– Так, всё понятно. Тогда я прямо сейчас вызываю такси и приезжаю к тебе с продуктами, – твердо заявила сестра. – И даже не думай со мной спорить или включать свою гордость.
Валерия уже открыла было рот, чтобы привычно, жестко отказаться от чужой непрошеной помощи, но слова словно застряли у нее в горле, так и не сорвавшись с губ.
Потому что впервые кто-то собирался приехать к ней не ради извлечения пользы, не ради решения рабочих дел и не из-за ее влияния.
Просто потому, что этот человек по-настоящему за нее переживал.
Она медленно отняла трубку от уха, опустила телефон на колени и осталась сидеть в звенящей тишине темной кухни, растерянно слушая, как где-то глубоко в груди поднимается совершенно непривычное, тяжелое и щемящее ощущение, которое больше невозможно было задавить привычным раздражением.