Глава 21

Я открыла глаза и не сразу поняла, что уже не сплю. Над головой был низкий потолок, почерневший от копоти, а вокруг бревенчатые стены, между которых мхом были заткнуты щели.

Я лежала на лавке, руки были свободны, ноги тоже. Я машинально себя ощупала: цела, одета, даже сапоги на мне. Это либо очень хороший знак, либо очень плохой.

Последнее, что я помнила — это желтые глаза в темноте, чьи-то руки и голос, шепнувший «тихо, княгиня» прямо в ухо.

Видимо, я отключилась от страха, как последняя трусиха. Раньше я думала, что в кино все эти обмороки от ужаса драматургический приём, а оказалось, тело действительно само решает за тебя, что уже хватит и выключается.

Я медленно села. И тут дверь в комнате скрипнула.

Я дёрнулась, подбирая под себя ноги, будто это могло как-то помочь. В избу один за другим вошли пятеро высоких, плечистых, заросших бородами мужчин в потёртых тулупах. У одного на поясе висел нож, у другого — топор, особо радостным это зрелище назвать было сложно.

Я медленно придвинулась к стене, ища глазами хоть что-то, чем можно было защититься. Под руку попался только глиняный горшок: не самое грозное оружие в истории человечества, но выбора не было.

— Только подойдите, — выдавила я как могла твёрже, хотя голос предательски дрожал, — и я…

Договорить я не успела, передний мужик, тот, что был с топором, вдруг охнул и резко рухнул на колени. Топор со стуком упал на пол. За ним — второй, третий и остальные следом, будто их всех одновременно подкосило.

— Хозяйка… — выдохнул первый, не поднимая глаз. — Простите, не со злом мы…

Я застыла с горшком в руках, не понимая, что вообще происходит.

— Хозяйка, — повторил он громче, и в голосе у него послышался страх, — мы же не со зла вас сюда привезли! Не гневайтесь!

— Простите! — забормотал кто-то сзади. — Не подумавши, оно само так вышло…

Я медленно опустила горшок.

— Вы… — начала я и замолчала, пытаясь сообразить, что вообще тут происходит.

Передний мужик наконец поднял голову. Лицо у него было обветренное, не молодое, а в бороде виднелась проседь.

— Хозяйка, — повторил он, — мы думали… думали, вы от нас отказались. Уж с прошлой осени пайку урезать стали, мы терпели, думали, год тяжёлый, не до нас. А тут совсем не дали. Посылки к новолунию-то впервой за столько лет не пришло. Мы уж и не знали, что думать. Решили: или беда у вас стряслась, или… — он замялся, — или решили вы с нами покончить совсем.

— Покончить, — медленно произнесла я вслух, опуская горшок на лавку рядом с собой. — Вы серьёзно думали, что я приеду в лес и буду вас… убивать?

Мужики неловко переглянулись.

— Ну а чего нам, хозяйка, — буркнул кто-то из задних, не поднимая глаз. — Нам и без того без еды голодная смерть, да ладно бы только на себя… На детушек смотреть, как они с голоду пухнут — это иное дело совсем.

— У вас тут… и дети есть?

В избе на секунду стало тихо.

— А то, как же, хозяйка, — отозвался передний, с проседью в бороде. — Иначе тут и не живут.

Я еще раз обвела взглядом избу. Она была маленькая, бедная, но чистая. Я только сейчас заметила, что в углу стояла маленькая обувь, явно на детскую ножку.

Что-то у меня внутри неприятно сжалось.

— Поднимитесь, — сказала я, наконец справившись с голосом. — Хватит на коленях стоять, я не икона.

Они переглянулись, но послушались, медленно, неуверенно поднимаясь на ноги.

— Кто из вас за главного? — спросила я.

Передний мужик кашлянул.

— Так я все тут до сих пор главный, как мы с вами порешали тогда, ничего не изменилось. Тимошка меня зовут, если помните…

Детское, ласковое прозвище совсем не вязалось с этим суровым, обветренным мужиком.

«Если помните» — я ничего, разумеется, не помнила, но кивнула с самым уверенным видом, на который была способна.

— Ну что, Тимошка, — повторила я медленно, будто пробуя имя на вкус. — Раз уж я здесь, то покажи мне как вы тут живете… — я сделала паузу, — Посмотрю, как вы устроились.

«Так, ладно, — мысленно решила я, поднимаясь с лавки. — Осмотрюсь хоть, может, пойму чего да как».

Тимошка расцвёл, будто я ему медовый пряник пообещала, а не попросила экскурсию.

— Конечно, хозяйка! Сей же час! — он чуть не подпрыгнул и махнул остальным. — А ну, показывайте давайте, чего стоите!

Мужики тоже заметно повеселели, переглядываясь между собой с видом людей, которым только что отменили казнь. Один из них, помоложе, кинулся открывать дверь так резво, что чуть не вышиб косяк плечом.

На улице оказалось светлее, чем я ожидала. Снег уже не лежал ровным слоем, а раскисал, проседая под ногами мокрыми хлюпающими комьями, влажный воздух пах талой землёй, а между деревьями виднелись не одна, не две, а целый десяток крыш, не меньше.

Избы стояли прямо среди стволов, иные так тесно прижавшись к деревьям, что казалось, будто их строили вокруг них специально. На одной из ближайших сосен, высоко над землёй, я разглядела что-то вроде помоста с навесом, а на нём — фигуру человека, неподвижно всматривающегося куда-то в сторону леса.

— Это у вас… дозорный? — спросила я, прищурившись.

— Дозорный, хозяйка, — подтвердил Тимошка с гордостью, будто это было лучшее изобретение человечества. — С тех сосен сразу всю округу видать.

Мы пошли дальше, мимо изб, мимо колодца. Навстречу нам попадались люди: женщина с коромыслом застыла, увидев меня, и поклонилась так низко, что вёдра чуть не расплескались. Старик, чинивший что-то у крыльца, неуклюже поднялся и прижал руку к груди. Кто-то крикнул из-за избы:

— Хозяйка приехала!

И тут же отовсюду начали выглядывать сначала настороженные лица, потом удивлённые, потом расплывающиеся в улыбках.

— Хозяюшка! — выкрикнула какая-то женщина, всплеснув руками.

Из-за угла с визгом и хохотом вылетела ватага детей. Я невольно отступила на шаг: на двоих из них были надеты самодельные шкуры: волчья и, кажется, медвежья, с прорезями для глаз вместо настоящей морды. Дети с азартом гонялись друг за другом, рыча и вскидывая лапы с пришитыми деревянными когтями, а остальная мелюзга радостно визжала и убегала, делая вид, что в ужасе.

Один мальчишка в волчьей шкуре, заметив меня, замер на полушаге, явно не зная, прилично ли сейчас рычать. Я невольно фыркнула.

— Это у вас что, — спросила я тихо у Тимошки, — театральное представление?

Тимошка усмехнулся в бороду, явно довольный, что я заметила.

— Так ваша же придумка, хозяйка. Звериный вой по ночам, шкуры эти, следы особые на снегу оставляем, мужики умеют. Народ-то у нас, сами знаете, какой суеверный. Заслышит вой в чащобе, давно домой бежит, не глядя. Так уже лет десять тут и живем.

— А глаза как делаете? — спросила я, припомнив жёлтые огоньки, что мерещились мне то у окна, то в роще. — Я сама видела пару раз. Светятся прямо в темноте, аж жуть берёт.

Тимошка довольно хмыкнул, явно радуясь случаю похвастаться, и полез за пазуху. Через секунду он вытащил небольшой деревянный короб с двумя круглыми отверстиями, затянутыми чем-то тонким и желтоватым.

— Гнилушки, хозяйка, — пояснил он с гордостью. — Трухлявое дерево особое, в болоте растёт, светится сама по себе, если знать, где брать. А спереди бычий пузырь натянутый, чтобы свет в две точки собирался, вроде как глаза. Издали и не поймёшь, что не зверь, а деревяшка, светящаяся в коробе.

Он повертел коробку в руках, явно довольный произведённым эффектом.

— Мальцы наши такие на палку приладят, да по кустам с ними бегают по ночам, коли надо кого спугнуть.

«Ну вот тебе и волки», — подумала я, наблюдая, как мальчишка в волчьей шкуре снова с радостным рёвом кинулся за подружкой. Не оборотни, не нечисть, а самая обыкновенная маскировка, придуманная, чтобы никто не нашел эту деревню.

Мы прошли ещё немного, и я невольно начала считать дома, людей, лица. Деревенька оказалась небольшой: домов пятнадцать. Взрослых мужчин я насчитала человек двадцать.

— А чем вы тут… живёте? — спросила я, оглядываясь. — Ну кроме моих посылок?

— Грибы собираем, ягоды, орех лесной, — охотно отозвалась одна из женщин, поправляя платок. — Мёд тоже берём, по чести, не весь сразу, по уговору с пчёлами оставляем.

— А охота? — спросила я.

Тимошка покачал головой.

— Охотимся, хозяйка, но по чуть-чуть. Вы же сами запретили, хозяйка.

«Вот опять, я что-то запретила, а я и не знаю, что» — сердито подумала я, в очередной раз ругая прежнюю владелицу тела.

— Людей княжьих в лесу всегда хватает, а ну как заметят, что зверя кто-то промышляет в этих местах не по уставу, да начнут разбираться, кто да откуда. — продолжал Тимошка, — Лучше уж так, по-тихому, по мелочи, чем привлекать внимание.

Я слушала и чувствовала, как у меня внутри всё сильнее закручивается какой-то узел из вопросов. Целая деревня, спрятанная среди деревьев, с дозорными на соснах, с маскарадом из волчьих шкур, с детьми, женщинами, стариками. Зачем Ярослава тайно содержала ее?

Я покосилась на Тимошку, шагавшего рядом с тем же сияющим, преданным видом, и поняла, что вопросов у меня прибавилось куда больше, чем ответов.

— А скажи мне, Тимошка, — спросила я, остановившись у колодца и стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, — никто отсюда уйти не хочет? Обратно, в обычную жизнь? Я же вижу, тут не сахар: зимой холодно, охотиться боитесь, детей в лесу растите…

Тимошка вдруг резко остановился, и не успела я договорить, как он со стуком осел на колени прямо в раскисший снег. За ним, переглянувшись, последовали и остальные мужики, и даже та женщина с коромыслом, охнув, торопливо опустила вёдра на землю и тоже поклонилась, не побоявшись испачкать подол в талой грязи.

— Хозяйка… — голос у Тимошки дрогнул, — да за что ж вы нас гоните? Мы ж тихо живём, никому не мешаем, всё по уговору…

— Я не гоню! — поспешно сказала я, чувствуя себя полной дурой с этим вопросом. — Я просто спросила…

— Куда ж нам идти-то, хозяйка, — перебил он, не поднимаясь с колен, и в голосе у него теперь звучала уже не паника, а какая-то усталая горечь. — Сами же знаете. Кому ход назад есть, тот давно ушёл бы. А нам туда дороги нет. Что мне, что Фоме, что остальным — кто в розыске, кто долг непогашенный за собой оставил, кто чужого боярина обидел так, что вешать бы стали, не разбираясь. Назад вернёшься в петлю сразу.

— Поднимитесь, — выдавила я наконец, чувствуя, что голос предательски садится. — Я не собиралась вас никуда гнать. Просто… спросила.

— Князь едет! — донёсся вдруг резкий крик с той самой сосны, где сидел дозорный.

В деревне на секунду стало абсолютно тихо, будто все разом затаили дыхание. А потом крик повторился, уже громче, отчаяннее:

— Князь! С отрядом! Дружинники, вооружены, прямо к нам идут!

И тут же всё взорвалось.