24 глава

— А если это уже так?

Слова Дария повисают в воздухе, и я просто моргаю. Раз, другой. Пытаюсь понять, что он имеет в виду, но мысли путаются.

Дарий улыбается, но глаза остаются серьезными, почти печальными.

Ян стоит чуть в стороне, прислонившись плечом к стене. Руки спрятаны в карманах джинсов, черная футболка натянулась на напряженных плечах. Он молчит, но я чувствую его присутствие всей кожей — как чувствуют приближение грозы по тяжелому воздуху.

— Мне плевать, — выдавливаю из себя и пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Хоть уже так, хоть завтра, хоть через год. Я не отступлюсь. Не забуду, что сделали вы. Что сделали ваши семьи…

Последние слова я почти выплевываю. Теперь я могу не скрывать своего истинного отношения к ним и это безусловно греет мою душу.

Дарий едва заметно вздрагивает и делает шаг ближе. Ян, наоборот, отступает на полшага назад. Смешно — он как будто дает мне больше пространства, но от этого становится только хуже. Воздух густеет, дышать труднее.

— Мы ничего не делали, — голос Яна звучит устало, но твердо. — Именно поэтому мы здесь, а не там. Мы тоже ушли, Маша. От всего этого дерьма ушли…

— Сбежали, — поправляю я, и во рту появляется горький привкус. — Удобно сбежать, когда все мосты уже сожжены, правда? Когда отмываться поздно…

В груди что-то сжимается в тугой комок. Виски пульсируют в такт сердцу, губы пересохли. И тут накатывает — яркими вспышками: их кухня, запах куриного бульона, прохладный компресс на горящем лбу, чье-то тихое "выпей это, тебе станет легче", теплый плед, в который меня укутали…

Трясу головой, прогоняя воспоминания. Нет. Это ничего не меняет. Ни одного факта. Ни одной смерти. Ни одного пустого места за нашим столом.

Они со мной очень хорошо обращаются даже сейчас, зная кто я такая…

Но я не вижу в этом ничего хорошего. Они просто хотят чего-то. Им просто страшно.

Наверное.

— Маша, — Дарий произносит мое имя мягко, почти нежно, и от этого становится еще хуже. — Если бы мы были теми, за кого ты нас принимаешь... — он делает паузу, подбирая слова. — Разве мы стали бы тебе тогда помогать? Носить на руках, когда ты не могла идти? Терпеть Никитина, которого мы никогда ни во что не ставили? А поверь, он однажды год пытался с нами наладить связь и дружить, потому что это ему выгодно.

При упоминании Олега меня передергивает. Вспоминаю его глаза в коридоре, умоляющий голос: "Пять минут, Маша, просто выслушай..." От одного воспоминания хочется содрать с себя кожу и убежать куда глаза глядят. Он вызывает во мне больше неприятных чувств и отвращения, чем они, это факт.

— Я не просила вас ни о чем! — срываюсь на крик. — Слышите? Не просила! Я бы справилась сама. А Никитин мне давно никто. Как и вы!

Последние слова эхом отражаются от стен. Я отворачиваюсь.

— А если это уже так? — Дарий повторяет свой вопрос, и голос его становится тише, глубже. — Что мы тебе действительно никто. Что ты не обязана нам верить. Что твоя ненависть... — он на секунду замолкает, — имеет право быть. Мы видим, Маша. Видим, что она — единственное, что держит тебя на плаву сейчас. И мы не собираемся отнимать у тебя это оружие.

Я словно получаю пощечину. Воздух выбивает из легких. Он сказал это вслух — мою ненависть назвал оружием. То, за что я держусь изо всех сил, чтобы не развалиться на куски.

Моя ненависть это то, почему я все еще держусь. Я верю, что однажды все получат по заслугам.

— Тогда какого черта вы хотите? — голос садится, становится хриплым.

— Хотим, чтобы ты жила, — говорит Ян просто, без пафоса. Как дважды два — четыре. — И чтобы не думала лезть туда, где можешь пострадать.

— То есть, — я смотрю на Яна. — Мне просто взять и простить? Что мы после шикарной жизни существовали просто из-за амбиций ваших отцов? Простить что мои сестра и брат живут без отца? Простить, что я продалась, чтобы… Чтобы хотя бы маму не потерять?! — я смахиваю с щек слезы. — Просто простить?

— Нет. Не так… Это невозможно простить, ты права. Но если мы сядем и просто поговорим… Мы можем тебе помочь.

— Нет. Я не верю ни тебе, Дарий, ни тебе, Ян. Хорошо. Вам-то что я должна? — усмехаюсь, чувствуя, как горят щеки. — Спасибо за заботу? За суп? За то, что не сдали меня врачам, чтобы не привлекать внимание? Трогательно, аж слезы наворачиваются. Спасибо. Но на этом все. Я не буду ничего обсуждать с вами.

Повисает тишина. Тяжелая. Меня мелко трясет — то ли от злости, то ли от страха, то ли от слишком большого количества вопросов без ответов.

Почему они знали о Никитине? Почему он вообще здесь оказался? Что это за конченное стечение обстоятельств?!

Почему я задыхаюсь каждый раз, когда они рядом?.. Почему мне так плохо без них и с ними невыносимо?

Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Не помогает.

— Ты имеешь полное право злиться, — вдруг говорит Дарий, и в голосе его столько понимания, что хочется заткнуть уши. — Имеешь право на месть. Только… — он опускает взгляд, — месть порождает месть. У меня есть мысли как тебе помочь, если ты этого хочешь.

— Для меня вы и есть "они", — отрезаю. — Те же фамилии. Те же связи. Та же привычка решать за других. В чем разница?

Ян чуть наклоняет голову, разглядывая меня с каким-то новым выражением.

— Мы ушли от своих семей, — произносит он мягко, почти ласково. — И не планируем возвращаться… Мы приехали и устроились в универ, понятия не имея что ты там учишься. И точно не для того, чтобы причинить тебе боль. Поверь, мы слишком хорошо знаем, каково это — когда тебя ломают.

И вот тут я понимаю — они не играют. Не пытаются меня разжалобить или обмануть. Они говорят правду, свою правду. И от этого становится еще хуже. Потому что с правдой надо что-то делать, а я не хочу. Я хочу, чтобы все было просто: они — враги, я — живу, чтобы рано или поздно отомстить, мама — жива, малявки — смеются, папа... папа...

Перед глазами мелькают картинки: я на нашей кухне, смеюсь над какой-то глупой папиной шуткой, держу кружку обеими ладонями, как маленькая, засыпаю без кошмаров впервые за долгое время…

Стоп. Хватит. Я мысленно вырываю эти воспоминания с корнем. Нельзя.

Не сейчас.

— Вы спасли меня, — наконец выдавливаю. — Один раз. Но это не стирает всего остального. Даже не уменьшает.

— Мы и не просим стирать, — Ян смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда мурашки бегут по спине. — Просим только… Давай мы вернемся домой и попытаемся поговорить? Когда рядом не будет этих конченных мажоров…

— Вы и сами такие… Я помню на какой машине ты меня вез. Помню в какой дом привез…

— Судя по всему у вас в этом доме была квартира. Как ты тогда это выдержала, мне страшно представить…

Смотрю на свои пальцы — они мелко дрожат. Прячу руки в карманы штанов, пытаюсь улыбнуться, но получается кривая гримаса.

— А у меня был выбор? — спрашиваю тихо. — Мне не оставили выбора.

— Мне безумно жаль, — Дарий касается моего плеча.

— Мне все еще больно… Если вы хотите… Мы можем дома поговорить. Но… Вряд ли это что-то изменит.

— Если тебе больно, тогда кричи, — Ян пожимает плечами. — На нас. Мы выдержим. Потому что я сам хочу тебе помочь. Они никогда и не поймут этого… Не поймут твоей боли. Знаешь, мне порой кажется, что наши отцы лишены любых чувств.

При упоминании их предков, лица обоих мужчин меняются. Что-то темное проскальзывает в глазах, челюсти сжимаются. Они действительно так относятся к ним? Или это очередная игра? Если игра — то почему я читаю их как открытую книгу, а себя не понимаю совсем?