39 глава

Три месяца — и я до сих пор не знаю, кто мы друг другу.

Это первая мысль, которая приходит каждое утро. Еще до того, как я открываю глаза. Еще до того, как мир обретает форму и звуки.

Будильник орет что-то бодрое, попсовое — какой-то летний хит, который я поставила в августе и забыла сменить. Теперь он звучит издевательством. Выключаю его, не открывая глаз, пальцы находят телефон на автомате. Еще минуту. Только одну минуту в этом коконе из одеяла и полусна, где не нужно быть никем.

Солнце пробивается сквозь тонкие занавески — настойчиво, почти грубо. Рисует золотые полосы на стене, на полу, на моем лице. Я щурюсь. Моргаю. Мир медленно собирается из осколков.

Моя комната.

Знакомый потолок с трещиной в углу, похожей на молнию. Книжная полка, забитая учебниками и старыми романами. Стул, заваленный вчерашней одеждой. Мои стены с выцветшими постерами, которые мне повесила Маринка — какие-то корейские группы, чьи имена я уже не помню, актеры из фильмов, которые больше не смотрю.

Теперь настоящая я — та, которую никто в этом доме не знает. Та, что просыпается в чужой постели. Та, что целует двоих. Та, что носит в себе секрет такой огромный, что иногда он давит изнутри, как второе сердце.

Встаю. Ноги касаются прохладного пола — и этот маленький шок окончательно выдергивает меня из сна. Потягиваюсь, чувствуя, как хрустят позвонки. Разминаю шею — вправо, влево. За окном — сыро и промозгло.

Три месяца.

Время странная штука. Оно одновременно тянется — каждый час без них кажется вечностью — и летит, потому что я не успеваю понять, что происходит. Что мы делаем. Куда это все идет.

Мы не вместе. Официально. Никаких ярлыков, никаких обязательств, никаких «встречаемся». Мы не меняли статусы в соцсетях, и не поменяли бы даже если бы встречались. Мы не держимся за руки на людях. Мы даже не называем это отношениями.

Но и не порознь.

Потому что…

Потому что Дар все еще смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Взгляд, от которого внутри все переворачивается. Взгляд, который я ловлю на себе через всю аудиторию — и забываю дышать.

Потому что Ян все еще называет меня «малышка» — тихо, когда никто не слышит. Шепотом, прямо в ухо. И от этого простого слова у меня подгибаются колени.

Потому что иногда, раз в неделю или два, я просыпаюсь в их квартире. Между ними. Тепло тела Дара. Горячее дыхание Яна. И это каждый раз ощущается как возвращение домой…

Как возвращение к себе настоящей.

Но дом — здесь.

Должен быть здесь.

Натягиваю джинсы — старые, потертые на коленях, но идеально сидящие. Футболку — простую, серую, ничем не примечательную. Собираю волосы в хвост — быстро, привычно, не глядя. В зеркале — обычная я.

Студентка. Немного бледная. Немного невыспавшаяся.

Дочь. Все еще пытающаяся быть хорошей.

Старшая сестра. Все еще пытающаяся быть примером.

Никаких следов на шее.

Провожу пальцами по коже — гладкая, чистая. Я слежу за этим. Теперь — слежу. После того раза, когда мама заметила едва заметный синяк и спросила, откуда. Я соврала что-то про воротник рюкзака. Не уверена, что она мне поверила.

Спускаюсь по лестнице. Ступеньки поскрипывают под ногами — всегда одни и те же.

Запах — первое, что встречает меня внизу. Кофе — крепкий, свежесваренный, его аромат обволакивает, как теплое одеяло. Тосты — слегка подгоревшие, как любит дядя Рома. И что-то сладкое — кажется, мама печет оладьи. Ванильное тесто, мед, корица.

Запах детства.

Запах воскресных утр, когда папа еще был жив…

Сердце сжимается — коротко, привычно. Я научилась игнорировать это.

Кухня залита утренним светом — золотым, тягучим, почти осязаемым. Пылинки танцуют в солнечных лучах. Радио бормочет что-то на заднем плане — новости, которые никто не слушает.

— Маша!

Марина подпрыгивает на стуле так резво, что он опасно качается. Косички растрепаны — одна выше другой, мама явно заплетала их в спешке. На щеке — пятно от варенья, клубничного, судя по цвету. Глаза — огромные, карие, восторженные.

— Ты проспала!

В ее голосе — не осуждение. Ликование. Она обожает, когда старшая сестра делает что-то неправильное.

— Не проспала, — я сажусь на свое место, подавляя улыбку. — У меня первая пара в девять.

— А у меня школа в восемь! Я раньше встаю!

— Ты герой, — говорю серьезно. Максимально серьезно.

Она надувает губы, но глаза смеются. Маленькая хитрюга. Знает, что я ее дразню. Знает — и все равно ведется каждый раз.

Саша весь в своем планшете — даже не поднимает головы. Пальцы летают по экрану, в ушах — наушники. Бурчит что-то вроде «привет», не отрывая взгляда от игры.

Уже скоро он тоже станет взрослым…

— Доброе утро, Маша.

Дядя Рома.

Отчим — странное слово, которое я так и не научилась произносить вслух. Сидит во главе стола листает что-то в телефоне. Седина на висках — благородная, ухоженная. Аккуратная рубашка — светло-голубая, идеально выглаженная. Внимательные глаза за стеклами очков.

Хороший человек.

Я знаю, что он хороший. Вижу, как он смотрит на маму — с такой нежностью, от которой хочется отвернуться. Видела, как он разговаривает с Мариной — терпеливо, ни разу не повысив голос. Видела, как он старательно искал подход к Саше — осторожно, не напирая.

Мама заслуживает хорошего человека после всего, что случилось.

Но иногда…

Иногда мне хочется, чтобы на его месте сидел кто-то другой.

Кто-то, чей смех я помню до сих пор.

Кого больше нет.

Горло сжимается. Я сглатываю.

— Привет, — отвечаю. Голос ровный. Улыбка на месте. Сажусь на свое место — слева от мамы, спиной к окну.

Мама ставит передо мной тарелку. Оладьи — золотистые, пышные, политые медом. Мои любимые с детства. Она помнит.

Конечно, она помнит.

Она — мама.

— Выглядишь уставшей, — говорит она, садясь напротив.

Обхватывает свою чашку обеими руками — привычный жест, который я знаю с младенчества. Изучает меня взглядом — тем самым, материнским, от которого невозможно спрятаться. Который видит все: и круги под глазами, и напряжение в плечах, и тень чего-то, чему она не может дать название.

— Много учебы, — отвечаю. Беру вилку. Отрезаю кусочек оладьи.

— Только учебы?

Жую. Медленно. Тяну время.

Оладья тает на языке — мягкая, сладкая, идеальная. Как в детстве. Как в той жизни, где все было просто.

— А что еще?

Мама вздыхает.

Мягко. Осторожно. Так, будто подбирает слова.

— Маша… — она делает паузу. — Ты ведь знаешь, что можешь мне рассказать. Все. Я думала о тебе и…

Еще одна пауза. Длиннее.

— Ты отошла от расставания с Русом?

Рус.

Имя бьет по мне, как эхо из другой вселенной.

Господи. Рус.

Это было сто лет назад. Тысячу. В другой жизни, где я была нормальной девочкой с нормальным парнем и нормальными проблемами. Где моя главная драма — это ревность к его однокурснице. Где слово «любовь» означало что-то простое, понятное, умещающееся в рамки…

— Мам, это было давно.

— Четыре месяца — не так уж давно.

Четыре месяца. Да.

Для нее — четыре месяца с тех пор, как я пришла домой с красными глазами и сказала, что мы расстались. Она обняла меня тогда. Гладила по волосам. Говорила, что все будет хорошо, что я молодая, что впереди еще столько всего.

Она не знала, что я плакала не из-за Руса.

Для меня — вечность. Вселенная. Целая пропасть размером с двух мужчин, чьи отцы убили моего…

— Я в порядке, — говорю. — Правда.

Слова выходят ровными. Убедительными. Я хорошо научилась врать.

Мама смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

И мне стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол. Исчезнуть. Перестать существовать — хотя бы на минуту. Потому что она не знает. Ничего не знает…

Ни про Дара — его руки, его голос, его взгляд, который раздевает меня даже в переполненной аудитории.

Ни про Яна — его улыбку, его шепот, его способ держать меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.

Ни про то, что я каждый день вижу сыновей людей, которые разрушили нашу семью. Что я сплю с ними. Что я… что я, кажется, люблю их. Обоих…

Ни про флешку, спрятанную в моей комнате. В коробке из-под обуви, под старыми конспектами. Флешку с файлами, которые могут разрушить все…

Ни про то, кем я становлюсь рядом с ними.

Кем уже стала…