Глава 16

Ника спит в спальне, укрытая пледом, а я сижу в кресле на крыше. Вообще-то это терраса с еще одной крышей, она застеклена на случай дождя, но сегодня тепло, и все окна распахнуты. Кресло широкое, удобное, я пью Гевюрцтраминер и думаю о Веронике.

На самом деле у вина другое название, длинное, но мне влом тянуться к бутылке, чтобы прочесть. Гевюрцтраминер — это сорт винограда. Достаточно редкий, в мире всего восемь тысяч гектаров. Он прихотливый и из-за этого не очень любим виноделами, а вот мне нравится.

Белое сухое. Пью маленькими глотками, перекатывая во рту, и наслаждаюсь его пряно-ароматным вкусом. Для Ники я взял «ледяной» Гевюрцтраминер, его делают из прихваченных заморозками гроздьев. Так и прессуют замороженные ягоды, зато и вино получается особенным. Нике понравится, я знаю, оно сладкое, такое же, как и она сама.

Снова делаю глоток. Я не пьян, но легкий флер расслабленности кружит голову, и это тоже напоминает Веронику. Моя пряная ароматная девочка. Что тебя так выбило сегодня, что ты закрылась, спряталась в этом кресле-коконе, как будто завернулась в него?

Я подослал к ней с пледом Жеку, чувствовал, что мне не дастся. Не позволит укрыть ее, пошлет вместе с пледом. А сам смотрел на нее и думал. Думал, думал, зае…лся уже думать.

Ника обиделась после того, как я считай оттолкнул ее в супермаркете. Она взяла меня под руку и прижалась, ничего такого не произошло, если бы я не увидел, КАК она это сделала.

Я не страдаю гаптофобией и не дергаюсь от прикосновений, и если бы я не увидел ее лицо, то до сих пор пребывал бы в полной уверенности, что у меня все под контролем.

Она смотрела на меня так, будто я не Тим Талер, а, сука, волшебник Изумрудного Города, прямо сейчас достану волшебную палочку и начну исполнять желания. На меня никто так не смотрел, только она. Моя маленькая Доминика. И потому я чуть не задохнулся.

Ника — нежная и хрупкая, но, если я оставлю все как есть, она влезет в мое нутро и осядет там камнем. Я больше не буду свободным, я уже чувствую себя псом, сидящем на цепи. Даже слышу, как эта цепь звякает и гремит, стоит мне отойти от Ники на большее расстояние.

Я просил, чтобы она не привязывалась, это не был пустой звук, пустые слова. Но она меня не послушалась. Поэтому я должен попрощаться с Вероникой, но сама мысль об этом вызывает внутри режущую боль. Блять, как я это допустил?

Дотягиваюсь к бутылке и наливаю еще бокал. Понятия не имею, как с ней расстанусь. Нет, не так, я не представляю, что я буду без нее делать. Есть, конечно, слабая надежда, что мне показалось, и мы снова вернемся к прежнему формату, но я понимаю, что этого не будет.

Детдом, подарки, мой день рождения. Нике стало мало, она пытается войти в мою жизнь, закрепиться в ней, а я не хочу ее впускать. Ни в жизнь, ни в сердце, ни в подкорку.

Хотя чем я думал, когда в первую же ночь оставил спать в своей постели? Тем, что каждый раз при воспоминании о Нике салютует под моей ширинкой.

Я не могу себе ее позволить, потому что она слишком заполняет собой мое пространство. Рядом с ней Талер превращается в странную субстанцию, больше похожую на лужу. Рядом с ней я уязвим, а это то, против чего я боролся столько лет.

Свой выбор я сделал еще когда попросился в группировку к Чечену. Пацан зеленый, ничего не умеющий. Но я уже тогда твердо усвоил, что мне нужны деньги. Много. А там, где много денег, не должно быть никаких привязанностей. Этому меня научил мой настоящий отец. Биологический, как теперь модно выражаться.

Делаю глоток, перекатываю вино во рту. Игорь Большаков — язык не поворачивается назвать его отцом, — был очень богатым и успешным бизнесменом там, откуда я родом. Настоящий долларовый миллионер. Но денег никогда не бывает достаточно, он захотел вывести из игры своего компаньона, а для этого обратился к бандитам.

Лучше бы к ментам пошел. Таким людям нельзя иметь семью и детей, им или семья, или деньги. Басмач решил забрать себе все, меня с матерью похитили и потребовали у Большакова выкуп — бизнес и активы. Все.

Пока он думал и выбирал, пока пытался выйти на Басмача и договориться, пока торговался, мать вместе со мной попыталась сбежать, и ее убили. А меня поймали. Не знаю, зачем оставили в живых, Демьян говорил, что тот человек пытался мною шантажировать Басмача.

Он увез меня из страны, привез сюда, держал на какой-то квартире. А потом однажды привел под детский дом и приказал молчать. Сказал, что, если буду болтать, он вернется за мной и убьет. Я так боялся, что кроме своего имени ничего вообще сказать не мог. Он мне в кошмарах снился, а оказывается, его в то же день застрелили люди Басмача.

Кто-то был очень заинтересован, чтобы сын Большакова никогда не появился на горизонте, поэтому его и не искали. С самим Большаковым быстро расправились, предварительно отжав активы. Демьян сумел все раскопать спустя много лет и то без прямых доказательств.

Он показал мне фото того, что сделали с моей матерью. Она была беременной на седьмом месяце, я с тех пор не могу видеть беременных. Закрываю глаза и отворачиваюсь, у меня в глазах темнеет. И никаких детей у меня никогда не будет.

«Я вам сына рожу». Беру бутылку и делаю большой глоток прямо из горла. «Вам», блять. Вот чем она меня зацепила. А потом вижу Нику с большим животом, лежащую в овраге всю в крови, и в глазах реально темнеет. Хочется въ…ть бутылкой о стену, расхерачить все вокруг, и я дышу глубоко и шумно. Задерживаю воздух и выдыхаю.

Тимур Большаков имел бы право и на семью, и на Нику, и на сына. Когда я все узнал, я пошел к Шерхану. Предложил сделку — он помогает мне вернуть родительские миллионы, забирает себе хоть все, а потом я убиваю Басмача. Шерхан помог, при этом не взял ничего кроме коллекции драгоценных камней, он у нас любитель цацок «с историей».

У Большаковых были виноградники и небольшая винодельня, Игорю нравилось с ними возиться. Я хотел бы жить в Эльзасе, выращивать Гевюрцтраминер и делать пряное вино с ароматом розовых лепестков. И тогда у меня было бы право на Нику.

Я не стал возвращать себе свое настоящее имя, я не считаю отцом человека, который сумел меня родить, но не сумел защитить ни меня, ни мою мать, ни мою сестру или брата. Он отнял у меня семью, поэтому я до конца своих дней останусь Демьяновичем.

Капитан Тимур Морозов тоже имел бы право на другую жизнь. Откуда-то я знаю, что Нике было бы по х…ю, мент я или миллионер. Ей не нужны мои деньги, ей нужен я, вот только все это не нужно Тиму Талеру. А Тим Талер вряд ли доживет до пенсии, чтобы выращивать Гевюрцтраминер.

Мысли кажутся мне черной рекой, которые текут как сажа, вымазывая все вокруг. Тихо стучит дверь, я оборачиваюсь и вижу на пороге завернутую в плед Веронику.

— Я не помню, как уснула, — ее голос пробирает до внутренностей, и я хрипло зову:

— Иди сюда, Вероника, будем пить «ледяное» вино. Увидишь, тебе понравится.

* * *

Она подходит, останавливается в шаге от меня, кутается в плед. Так тепло же, я в одних штанах, без футболки… Разглядываю заспанное личико, пытаюсь угадать, что за мысли скрывает от меня гладкий лоб. Ага, тут хер угадаешь.

Смотрит исподлобья, обижается? Наклоняюсь, беру плед за края и дергаю на себя. Ника летит прямо мне на колени, пытается соскочить, а я придавливаю за плечи обратно.

Вероника сопит как обиженный ежик, отпихивает мои руки и порывается встать, но на этот раз я крепко держу ее за бедра.

— Не дергайся, сладкая, говорю же, вино будем пить.

— Чтобы пить вино, не обязательно сидеть так близко.

— Мы еще и трахаться сейчас будем, Ника, — красноречиво вдавливаю в себя.

Она ерзает с недовольным видом, и в принципе, я уже готов. Можно начинать. Но не готова Ника, я собирался поить ее вином и вообще, я на расслабоне. Так что не тороплюсь, пусть еще покрутится на моем члене.

— Трахаться это одно, а обниматься — совсем другое, — Ника отрывает от себя мои руки, и я киваю.

— Окей. Будем трахаться без рук.

Она так забавно дуется, что не могу удержаться от ухмылки. Ника сползает с меня в угол кресла и складывает руки на груди. Тянусь за бутылкой «ледяного», наливаю вино в бокал.

Протягиваю бокал Нике и наклоняюсь к ее губам. Отворачивается, упираясь ладошками мне в грудь. Обижается.

— Ты же сказала, без рук? — отнимаю от груди ладони.

— Целоваться с тобой я тоже не хочу, — смотрит из угла мышью. Ну хорошо.

— Тогда пьем вино, — делаю глоток и нависаю над Никой.

Конечно, я сильнее, она совсем маленькая против меня. Заламываю ей руки за спину и приникаю к губам — напористо, сильно, вдавливаюсь языком, вливая в упрямый рот холодное ароматное вино.

Она судорожно сглатывает, а я провожу языком между сладкими приоткрытыми губками. Нике понравилось, она тянется за мной, облизывая губы и мой язык, пока не вспоминает, что обижается. И снова откидывается на спину.

— Вкусное вино? — спрашиваю, не отводя взгляд. Медленно кивает и снова облизывает верхнюю губу. А это уже для того, чтобы я завелся. Я и завожусь, но пока хочу еще с ней поиграть.

Снова спаиваю Нике глоток, она уже сама тянется, усаживается удобнее. Но я не даю поджать ноги, рано, пускай они просто упираются в кресло. Мы вылизываем губы друг друга, и нам обоим нравится эта игра.

Ее тоже заводит. А мы даже еще не начинали, детка, теперь я тебя поцелую так глубоко, как захочу. Вместе с вином вламываюсь ей в рот, она посасывает мой язык, и я теряю над собой контроль, отпуская ее руки. Ника обвивает руками шею, это пздц как приятно, но член уже рвется из штанов, и я не нахожу причин ему отказывать.

Люблю французское кружево, оно легко рвется. Отбрасываю клочки бывшего дорогого белья и свожу Никины руки под ее коленками, заставив поджать ноги. Глаз не отвожу, я уже давно ими ее трахаю, тут не отведешь.

Откидываюсь на спину и прислоняюсь к противоположному углу кресла. Теперь мы смотрим друг на друга с расстояния вытянутой руки. Начинаю водить членом по открытой для меня промежности, розовый шелк ласкает член, будто облизывает.

Мокро, скользко. Как же моя Ника быстро возбуждается, или она уже пришла мокрой? Может, я ей приснился? Или не я…

Не порти себе настрой, Талер. Прохожусь глубоко головкой по складкам, а сам смотрю на лицо Вероники. Она дышит чаще, ротик приоткрыт, глаза распахнуты. Смотрят на меня, будто впервые видят.

Нахожу головкой горячий вход и вожу вокруг влажной мужской плотью. Ника закусывает губу, выпускает коленки и разводит ножки. Но я качаю головой и возвращаю ее руки обратно, для верности фиксируя одной своей.

— Мы же без рук, сладкая. Подтяни ножки, я хочу тебя так.

Она начинает дышать еще чаще, потому что я будто случайно вошел в нее и сразу вышел.

— Тим, — она пытается выпрямить колени и разогнуть ножки, но я не позволяю, — Тим, я хочу, пожалуйста!

— Ну нет, мы только начали, сладкая.

И снова вгоняю член, а потом выхожу. Он блестит, влажный от Никиного желания. Ее розовая плоть тоже влажная, размазываю смазку и снова ныряю в Нику.

Мокро, горячо, сладко. По ощущениям просто ох…енно. Мы смотрим друг другу в глаза, она напряжена, на шее бьется синеватая жилка. Перевожу взгляд на губы и ловлю себя на мысли, что сейчас ее губы внизу еще более влажные. Это что же, считай, она мне делает минет?

Ощущения более чем похожи. Начинаю двигаться ритмично, но медленно, растягиваю кайф. Ника стонет и пытается тоже двигаться, но я крепко фиксирую ее руки под коленями, и она от бессилия всхлипывает.

Вот такая она мне еще больше нравится — обездвиженная, возбужденная, вращающая бедрами как мартовская кошка. А я продолжаю изматывать ее монотонным и ритмичным скольжением по раздразненной, возбужденной влажности.

— Тимур, — шипит она сквозь зубы, — если ты меня сейчас не трахнешь, я тебя укушу.

— Кусай, — соглашаюсь и тут же опережаю, кусая за подбородок.

Она вырывается, хватает за плечи, потом по спине вниз, и в момент, когда я в нее ныряю, вдавливает в себя. Начинает сама об меня трахаться. Что же за е…ля с этой девочкой невозможная!

С трудом прихожу в чувство.

— Эй, мы так не договаривались, — демонстративно наваливаюсь, подхватывая Нику под колени, и разрешаю себе оторваться.

Кричит Ника, долго сжимаясь в оргазме, потом кричу я. А потом падаю сверху, накрывая собой, и шепчу в волосы:

— Девочка моя, как же я без тебя буду?