15. Хоть горшком назови

15. Хоть горшком назови

Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.

- Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, - услышали мы звучный мужской голос. – Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!

- И ты будь здрав, Васильич, - степенно кивнула Пелагея. – Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.

Гость выглядел… приметно.

Я, конечно, не сказать, чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела. Отца Вольдемара и ещё разных – на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны – серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.

Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет – как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи – шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлаги рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок – не знаю я, как это правильно назвать. А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги – повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.

И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину.

- Приветствую наших уважаемых гостей, - поклонился он, вот прямо поклонился. – Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому – нужно спешить. Даст бог – завтра подниму парус снова.

Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

- Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя – Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, - говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

- Рад знакомству, матушка-барыня, - кивнул тот с улыбкой.

Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи – хлеб.

- Взаимно, - кивнула я.

Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала – наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

- А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? – поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

- Отец госпожи – граф де Рьен, его крещёное имя – Жан.

- Иоанн, значит, - кивнул купец. – Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? – глянул он на Марьюшку.

- Жаком моего отца звали, - пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

- Иаковом, значит, - удовлетворённо кивнул он.

- Будешь Марья Яковлевна, - усмехнулась я.

Она только плечами пожала – хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

- А я никем тут вам в угоду не буду, - заявила Трезон. – Живу всю жизнь Ортанс Трезон – ею и умру!

- Кто ж спорит-то, матушка, - с усмешкой глянул на неё гость. – Твоё право, вестимо, - и повернулся к Пелагее. – Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?

Я уже знала, что Гаврилой звали старшего сына Пелагеи. На одном из двух оставшихся от отца кораблей он ходил куда-то за товаром, так мне рассказала Марья, а ей – Меланья. Средний сын, Пахом, отправился за каким-то делом вдоль берега на север на другом корабле, ожидался дней через десять, а то и поболее. А младший, Павлуша, вроде кому-то служил где-то в большом городе, так я поняла.

- Присылал весточку с «Вольной Птицей», что задерживается, к листопаду будет, - сказала Пелагея.

- Доброе дело, - кивнул гость. – К листопаду-то и я, наверное, обернусь уже. Зимовать-то дома бы, конечно. А вы, гостьюшки, как зимовать думали? – он оглядел острым взглядом нас троих.

Что думала Трезон, я не знаю. Может быть, и не представляла себе, что значит – зимовать в этих краях. Я тоже не могла сказать, что представляла прямо уж очень хорошо, но подозревала. Это место, наверное, километров на триста, а то и поболее севернее тех краёв, к которым я привычна. А тут, наверное, зима и настанет раньше, и завернёт суровее.

- Так не успели пока толком подумать, - пожала я плечами. – Как-то будем, куда теперь деваться-то?

- Это верно, деваться вам отсюда некуда. Но ты, матушка-барыня, подумай, время ещё есть, так ли тут плохо, как может тебе показаться. Ты ж, наверное, всю жизнь жила не как сама решила, а как другие сказали? Отец, брат, муж?

Если я что-то понимала про сгинувшую Женевьеву, она жила именно так.

- И ещё король, - кивнула я.

Мало ли, кому он что расскажет, пусть знает, что я ещё короля помянуть могу.

- Только тот король, похоже, не очень-то хорошо о тебе позаботился, раз стоило ему богу душу отдать, так тебя от титула и имущества-то и оттёрли, - серые глаза смотрели на меня в упор.

Я только пожала плечами – что тут скажешь?

- А что, титул-то ей оставили, - прошипела Трезон. – И имущество кое-какое тоже.

- Уж наверное не в трёх сундуках умещалось то имущество, - снова усмехнулся гость, я же только плечами пожала.

Уха была давно съедена, и пирожки с чем-то, очень похожим на ревень – тоже, и квас выпит. Гость поднялся, подхватил свою шляпу и поклонился Пелагее.

- Благодарствуй, матушка, за добрый приём да за сытный обед! Если Гаврила раньше меня сюда доберётся – непременно кланяйся ему.

Мы тоже поднялись и поклонились.

- Матушка-барыня Женевьева Ивановна, - глянул он на меня остро и пристально, - не проводишь ли до калитки?

- Отчего не проводить, - подхватила игру я.

Вдруг что важного скажет? Расправила юбку и пошла следом. Как спустились с крыльца, он подхватил меня под руку – вот прямо подхватил.

- В чём только душа держится, - проворчал. – Кормить тебя некому, матушка-барыня. Зимовать-то где будешь? Это сейчас у Пелагеи тишь, а явятся зимовать младшие Вороны – будет шум да гам. Враз станет повернуться негде.

- Да мне сказали, дом тут у меня.

- И видала ты уже тот дом? – снова острый, пронзительный взгляд.

- Видела сегодня, - кивнула я.

- Значит, поняла, сколько в тот дом нужно вложить, прежде чем там хотя бы ночку переночевать. Хотя имущество – оно имущество и есть, им нужно владеть, то есть – приглядывать, уважение оказывать, заниматься. Что из этого ты умеешь, ответь честно?

Честно, я умела немногое. Но, наверное, поболее, чем королевская фаворитка Женевьева, та-то, наверное, себе еды ни разу не сготовила, и дыры не зашила, и волосы сама не то умела расчесать, а не то – и не притрагивалась, потому что при ней было сто камеристок. Нужно, кстати, Марью-то расспросить поподробнее.

- Кое-что умею, но думаю, недостаточно. В таких суровых краях я не зимовала ни разу. Опасаюсь.

- Правильно опасаешься, - кивнул он. – Земля здесь сурова, но красива. Господь нас не оставляет. Мороз за щёки хватает, но кроме него да господа, больше здесь над нами и нет никого.

- Как это? А разве так бывает? А… - я не знала, кто правит в этой дивной стране, но кто-то же правит?

- Царица-матушка, ты хотела сказать? А слышала поговорку такую – до бога высоко, до царя далеко? – увидел мой согласный кивок, продолжил: - Вот, это про нас. Ни солдатам, ни казакам, ни другим государевым людям сюда хода нет. Далеко, сложно.

- А как мы-то добрались – не поняла я.

- Вы не нашей царицы подданные, да за вас, как я понимаю, и заплатили Тимохе-Баклану преотлично, за вас, да ещё за генерала с ближними. Вот он вас и довёз.

- Власти нет, но деньги есть? – усмехнулась я.

- А как же!

Вопрос: есть ли у меня деньги. И на что я тут вообще буду жить.

- И… где тут можно эти деньги заработать?

Он взглянул на меня ещё острее, чем прежде, если это только возможно.

- А ты, матушка, как заработать-то собралась?

- Не совсем же я безрукая и дурная, - пожала я плечами. – На что-то сгожусь. Если я, говорят, дома решала весьма серьёзные вопросы, то в здешней жизни тоже как-нибудь разберусь. Не успела пока, времени совсем немного прошло. И здесь всё не такое, как я привыкла.

- Разберётся она, - проворчал купец. – Вот что скажу тебе, матушка-барыня. Приходи-ка ты зимовать ко мне. Дом невелик, но места всем хватит. И тебе, и ближним твоим.

Вот так предложение!

- И… что это означает? – я остановилась, выдернула у него руку и взглянула как могла испытующе.

- То и означает, - пожал он плечами. – У меня из домочадцев – только Ульянка, вдова младшего брата моего. Не стеснишь. Пелагея баба добрая и жалостливая, но воротятся сынки её – под себя её подомнут. И каково тут будет – сама увидишь.

- Могу я подумать? – что-то мне подсказало, что давать ему от ворот поворот не следует.

- Конечно, я понимаю, что ты меня впервые видишь. Думай, пока не вернусь. Пока думаешь – спроси у отца Вольдемара, где перепись имущества, что в твоём доме оставалось, когда старого Лиса похоронили. Он должен знать. Вдруг тебе поможет?

О, а вот это ценное известие.

- Благодарю тебя, Демьян Васильич, - поклонилась я. – Спрошу непременно.

- Вот, то-то же, - он снова усмехнулся в усы. – Ну, бывай.

Вышел за калитку и легко сбежал с пригорка к берегу, а там свернул – и не видно его.

И что это было, скажите на милость?