3. Я сделаю это

3. Я сделаю это

Трезон стояла, смотрела на меня, и, похоже, думала, что знает что-то обо мне. Что-то такое, что недоступно мне самой.

- А вам, простите, какое дело? – недружелюбно поинтересовалась я.

- Как это какое? – возмутилась она. – Самое прямое!

- А вот и нет, дорогая Ортанс, - тихо сказала я. – Мы с вами друг другу самое обыкновенное никто. Вы мне не родственница и не камеристка, я за вас не отвечаю и не собираюсь. И если я хочу как-то устраивать свою жизнь здесь, то вас это не касается нисколько, понятно вам? Я не обещала заботиться о вас, и разумных причин у меня для этого нет. Поэтому я постараюсь перебраться отсюда в свой дом поскорее, а вы вольны поступать, как считаете нужным. Хотите – оставайтесь здесь. Не хотите – поищите себе другое пристанище.

- В таком случае, я переезжаю вместе с вами, - заявила она.

- А я вас с собой не звала, - покачала я головой. – И не собираюсь. Зачем бы мне брать вас с собой? Я в душе не ведаю, чего ради вы потащились за мной на край света. Наверное, вам что-то за это обещали, возможно – обещали немало. И это ваши проблемы, понимаете? Что вам обещали, что за это обещали вы, и как собираетесь выполнять. Меня это не касается нисколько.

- Но… Как… - она стояла, смотрела, разевала рот и иногда издавала звуки.

- Вот так. Думать нужно было раньше. Или вас тоже сослали, просто вы тут прикидываетесь?

Я уже знала к тому моменту от Марьи, что Трезонка появилась в их с Женевьевой жизни накануне отъезда, до того её знать не знали и в глаза не видели.

- Да как вы можете так обо мне говорить!

- Легко, - пожала я плечами. – По существу готовы что-нибудь сказать? Нет? Значит, уйдите с дороги. У меня дела.

Я невежливо отодвинула её и вышла. Подхватила жестяное ведро с тряпками, выданное Пелагеей, и отправилась на гору. Марья и Меланья уже ждали меня у калитки.

Троих парней, которых выдала мне в качестве подмоги Пелагея, звали Лука, Фома и Алёшка. Когда я про того Алёшку в первый раз услышала, меня всё равно что подбросило. Потом насмелилась, глянула – мой-то Алёшка высокий, в Женю, сероглазый брюнет, а этот – с льняной головой и чёрными глазами. И пониже моего, поосновательнее. Я выдохнула. Ну мало ли Алёшек в мире? В школе вместе с моим ещё двое учились, в универе у него тоже были тёзки. Поэтому – выдыхай, Женя.

Они сидели на крылечке моего дома и грызли орехи – орехов в этом году уродилось много, они встречались абсолютно во всех карманах. Мне тоже предлагали, но я боялась повредить какой-нибудь зуб, поэтому пока держалась.

- Так, работнички, скорлупу на пол не бросать, - начала я с места в карьер. – Поднимаемся, следуем за мной, смотрим фронт работ.

Они переглянулись – ничего так раскомандовалась пришлая баба – но оторвали зады от крыльца и пошли.

- Видим всё это великолепие? – я показала на мебельные завалы.

- Видим, - кивнул Лука, он старше двух других.

- Вынести во двор, расставить красиво – чтоб можно было подойти и каждый стол и каждую лавку отдельно осмотреть. Потом сообразим, что с ними делать. А, да, окна ещё нам откройте, мыть будем. И чтобы мыть – нужно принести воды. Двое таскают мебель, третий носит воду.

Снова переглянулись, повиновались. Пошли таскать, за водой послали Фому, среднего. Бочка нашлась в кладовке, вытащили её во двор, пусть наполняет.

- А мы, девочки, будем всё это мыть.

Мыть в здешних условиях – это значит, греть воду. Греть воду – это значит, топить печку. Женя, ты вообще умеешь топить печку? Придётся научиться.

Чем растопить? Бумаги ни листочка, бересты тоже как-то нет. Берёзы есть в лесу, но не побегу же я сейчас в лес за клочком на растопку?

- Слушайте, а чем растопить-то? – я растерянно глядела на Марью и Меланью.

- Так видели же в кладовой какие-то деревяшки, - напомнила Меланья. – Вы сказали, что их можно в печь.

- Точно. Я забыла уже, - вот что значит – местный ребёнок, всё знает.

Из дворовой кладовки принесли несколько дощечек на растопку, я догадалась делать всё это не сама, а попросить Алёшку. Он оказался младшим из троих парней, но умел всё, что нужно для выживания, добывать огонь – в том числе. Дальше мы смотрели на дым, терпели дрянной запах – потому что никто не знает, чем та печка заросла за те три года, что её никто не топил. Пыль, и наверное, не только она. На даче в печь бросали бумажный мусор, который потом можно было сжечь. Здесь откуда бумажный мусор?

И вот в разгар наших приготовлений к нагреву воды стукнула дверь, и к нам пожаловала гостья.

- Здоровьица вам, - поклонилась, войдя, знахарка Евдокия. – Вижу – дым коромыслом, дай, думаю, зайду, вдруг помощь какая нужна.

- И ты здравствуй, - кивнула я. – Вот, тут у нас уборка. Дом-то хороший, просто зарос по уши. Сейчас печь растопим, будем воду греть.

- А чего ты сама воды не нагрела? – Евдокия смотрела, будто не понимала.

Я, правда, тоже не понимала.

- Ты о чём? Что значит – сама нагрела?

- То и значит, - она подошла к бочке, в которую Фомка таскал воду – по два ведра, и опустила туда руки.

Через некоторое время от воды пошёл пар. Я не поняла ничего, подошла, сунула палец… вода уже не была такой ледяной, как изначально.

- Как… как ты это делаешь? – чудо, настоящее чудо!

- Немного силы, - пожала та плечами. – Дай руку.

Я протянула руку, она направила ладонь – к поверхности воды.

- А теперь позови силу. Её не так много и надо-то.

- Ты о чём? Я не умею, - затрясла я головой.

- Умеешь. Только не знаешь. Закрой глаза, стой смирно, вторую руку давай сюда же. Сила у тебя внутри. Зови, вытаскивай. Как из рукава, как из кармана. Найти и тяни. Её там много у тебя, хватит и воды позвать, и нагреть, и печь затопить, и ещё останется.

Я и правда не знаю, какая, к чёрту, сила? Она вообще о чём?

- Вспомни, как ты жила раньше, вспомни миг твоей силы, когда тебе удавалось что-то, что казалось, трудным, неисполнимым, а ты делала.

Я искренне не представляла, что такого может быть в душе у Женевьевы, но у меня была моя жизнь! А делать разное… случалось, вправду случалось.

Выполнили контракт? Сдали дом, другой, целую улицу? Построили семнадцатиэтажку? Доказали, пробили, организовали, выполнили, победили?

Но не само собой и не просто так. Ценой, как я сейчас понимала – меня, части меня. Когда нужно было уговаривать, доказывать, где-то заставлять, где-то шантажировать, где-то орать и строить. Вот однажды было, подумал человек, что раз баба у Жени зам, да не просто баба, а жена, так она сидит в кабинете просто потому, что жена, а больше ни почему, и её легко обдурить, и мозги ей запудрить, и сказать, что так и было…

Я будто взлетела – не под потолок, хоть он и высокий тут, а прямо к небу. Высоко. Через ладони мои текла вода – ледяная, но касаясь кожи, она понемногу теплела, нагревалась, и куда-то дальше летела уже вполне пригодной для истребления грязи температуры. Летела, летела… а потом иссякла, и я со всей своей невыразимой высоты шлёпнулась на пол.

- Матушка-барыня! – это Меланья.

- Госпожа Женевьева! – это Мари.

- Вот говорю же – всё может, - а это Евдокия.

Я открыла глаза и обнаружила себя на мокром-мокром полу. Ой, не только пол, а ещё и стены, и окна тоже. По стенам стекает вода, кое-где от той воды идёт пар. Такое ощущение, что всё немалое помещение кто-то душевно окатил кипятком из шланга, да хорошенько так, не жалея воды нисколько.

В дверь опасливо заглядывали мальчишки – что это тут творится.

- Это… как? – хрипло проговорила я.

- А это ты, - пожала плечами Евдокия.

- А чего вы… все мокрые?

- Убежать не успели, - рассмеялась Меланья. – Барыня, мы с вами мигом дом-то в порядок приведём, если вы ведунья! Это когда руками по половице – долго и трудно, а так – ничего, хорошо! И будет ваш дом самый-самый красивый!

- Только я что-то встать не могу, - и правда, еле поднялась на трясущихся ногах, оперлась на печь – которая, кстати, начала греться. Греться – это хорошо, пусть.

- Немудрено, - рассмеялась Евдокия. – Если ты необученная совсем, то это очень непросто. Ничего, научишься, у тебя тут можно много куда руки приложить.

Она права – научусь. И справлюсь.

Если вот так, с той неведомой силой – то можно здесь выжить, ой как можно. Даже в старом доме вдали от цивилизации. И я это сделаю, обязательно сделаю.

4. За работой

- Ей бы поесть, - Евдокия оглядела Меланью и Марьюшку.

- Сейчас сбегаю, - подхватилась Меланья.

- Погоди, посушу тебя.

Я сидела на полу и смотрела, как знахарка ведёт руками вдоль Меланьиного тела, и от рук её идёт пар. Так, о чём-то подобном мне рассказывали – что генерал вытащил меня из воды, а потом высушил, чтобы не замёрзла и не померла от переохлаждения. Вот, значит, как это делается. И что, я тоже так могу? Не верится. Но я ж тут их облила горячей водой, душевно так облила. И ничего, только ноги не держат, как тогда, после свары с братцами Воронами.

- А кто это у нас тут? – раздался с улицы звонкий молодой голос.

Дверь скрипнула и пропустила в сени, а потом и к нам ещё одну гостью – тоненькую, черноглазую-чернобровую, лет тридцати. На голове платок повязан, юбка с жакетиком синие, яркие, а поверх передник с карманом.

- Доброго тебе дня, Ульяна, - кивнула Евдокия. – Видишь – работа тут у нас.

Точно, это ж сестра купца Васильчикова. Или кто? Невестка? Жена младшего брата?

- Ой, вижу! И вам доброго дня! Хорошо-то как – дым из трубы! А кто тут всё облил? Дуняша, ты, что ль?

- Да вот наша барыня постаралась, - пожала плечами Евдокия. – Силищи много, а применить не умеет, хоть и дожила до немалых лет.

- Чудесно-то как! Значит, жить тут будете, да? Это же замечательно!

- А что ж тут замечательного? – я невольно улыбнулась в ответ на этот фонтан позитива.

- Так я же с Демьянкой об заклад побилась, перед тем, как ему уехать! И оказалось – моя правда! – сообщила Ульяна.

- И о чём же был тот заклад? – поинтересовалась Евдокия, досушивая Меланью.

- Он был уверен – барыня к нам жить пойдёт, потому что куда ей такую домину обустраивать! Она ж того, из знатных да благородных, те руками ничего не делают! А тут столько работы! А я сказала, что тот, кто привык своим домом жить, в чужой не пойдёт никогда, вот! Правда же, не пойдёт? – Ульяна смотрела своими чёрными глазищами прямо на меня.

- Не пойдёт, - улыбнулась я.

- Вот! Значит, Демьянка должен мне слиток самородный!

- А тебе на что тот слиток? – изумилась Евдокия.

- Я уж придумаю, - отмахнулась та. - Главное – я права была! Значит – давайте дальше всё делать, у меня тоже руки есть, помогу.

Я с трудом оторвалась от мокрого пола и распрямилась. Руки мелко дрожали.

- Сядь, болезная, - фыркнула Евдокия. – Фомка, Алёшка, несите лавку со двора! Можешь стоять – так попробуй посушиться, должно выйти.

Мальчишки принесли лавку, я плюхнулась на неё, хотя вообще её бы тоже ошпарить сначала. Но ничего, ошпарим, куда денемся. Нужно было понять – смогу ли я сама высохнуть неведомым колдовским путём.

Тьфу, Женя, ты о чём вообще? Какой высохнуть? Каким колдовским путём? Ты разумная взрослая женщина! Надо печь дальше топить, раздеваться и сушиться, а то в этой куче натуральной ткани недолго не только простуду схватить, но и воспаление!

Голос разума пискнул и был задавлен. Я села поудобнее, вдохнула-выдохнула и подумала, что греюсь. Изнутри, как положено. Вообще сушить одежду на себе мне доводилось – в походе, или когда за ягодой ходили. Тут так же, только говорят, что внутри есть какая-то сила, и если до неё достучаться, то она придёт и сама всё сделает. Попробуем?

Мне тепло, я не мёрзну, я не стучу зубами, нет. Внутри тепло, даже горячо. И сейчас оно разойдётся по всей мне. Вот прямо возьмёт и разойдётся. Сейчас. Из груди да по всему телу, по рукам и ногам, до кончиков пальцев. И обратно.

- Говорю – всё с твоей силой хорошо, с господней помощью, - услышала я над собой Евдокию и открыла глаза.

От одежды шёл пар. Хороший такой пар, мощный, душевный. Будто держали над костром, или положили на горячую батарею. Если в таком темпе продолжится, то и вправду высохнет.

Я сушилась, Евдокия и Ульяна о чём-то шептались, во дворе перекликались мальчишки. Надо сказать им, чтоб тащили из сарайчика то, что там ещё лежит, в качестве дров, а вообще, конечно, нужно озаботиться нормальными дровами. И сделать запас. Марья ходила и что-то вытирала.

Меланья вернулась вместе с Пелагеей. Принесли хлеба, молока, пирог с капустой и какой-то посуды – здесь-то нет ничего. И как-то так вышло, что быстро всё съели, и всей имеющейся толпой принялись за отмывание намоченного мною зала.

Вода где-то мгновенно впиталась, а где-то скатилась по слою пыли. Но после того, как был решён вопрос её добычи и нагрева, дальше стало проще. Я попробовала наполнить бочку своей невероятной силой – но смогла только до половины, а потом снова мелко затряслись ноги, и пришлось сесть на лавку. Завершала Евдокия – с усмешкой.

- Жилы-то не рви, пригодятся ещё. Научишься – будет легко.

- Когда там ещё научусь-то! Мне сейчас надо, - вздыхала я.

- Ты помнишь, как ходить училась? Или говорить?

- Про сына лучше помню, чем про себя, - отмахнулась я.

Потому что давно всё это было.

- Хоть бы и про сына. Не в один же день, правда? Так и тут. Если бы тебя с детства учили, то сейчас бы ого сколько могла, а так – ну, справишься.

- Так меня вроде и учили с детства, да, Мари? А потом что-то пошло не так.

- Ваш батюшка решил, - вздохнула та. – А почему – никому про то не сказал.

- Теперь уже, как есть, - но если я что-то понимаю, в тетрадке Женевьевы, наверное, кое-что о том должно быть.

Тетрадку я ещё почитаю. А пока – дела.

В печке весело потрескивали дрова, Пелагея прошлась по ней жесткой щёткой, а Ульяна вела руками, и пыль с копотью исчезали, как и не было.

- Ульяна, ты… тоже умеешь, да?

- Сила есть – ума не надо, - откликнулась Ульяна. – Нет, надо, конечно, но какая тут сила! Я так, помыть-почистить, свет зажечь. С божьей помощью. Это малая сила, она почти у всякой бабы есть, а иначе как? У Пелагеи есть, у Меланьи нашей тоже есть, ещё много у кого. У мужиков реже, они всё больше руками. Хотя тоже хорошо, скажешь – по щучьему веленью, по моему хотенью, расколитесь, дрова! Починись, забор! Перестань скрипеть, калитка! И всё сразу хорошо. Нет, пусть руками, и без того у мужиков много силы да воли. А мы уж потихонечку сами, помолясь. Это у Дуняши настоящая сила – она и боль снять, и кровь унять, и в родах помочь, и зимние хвори прогнать, и если кто себе повредил ногу или руку – тоже она. Такой другой у нас попросту нет. И замуж не пошла, коза такая, упрямая, вдруг бы дети ту силу унаследовали? – и ещё легонько пихнула Евдокию в бок.

- Куда мне замуж-то, думай, что мелешь, - вздохнула знахарка.

Но Ульяна не обиделась, и знай себе трещала дальше. О том, у кого во дворе какой приплод – котята, щенки, поросята выросли, скоро колоть на мясо да на сало, мясо морозить, а сало солить. Кто не успел к зиме что починить в доме, кто что заготовил, а кто не почесался.

- Ты откуда всё знаешь? – не поняла я.

- Так мимо ходят, - пожала та плечами. – Вот и знаю.

Я, конечно, не поняла, причём тут «мимо ходят». А Пелагея со знахаркой переглянулись да посмеялись.

Когда пришли сумерки, Евдокия раскинула руки, и из каждой ладони вылетело по яркому светящемуся шару. Я ахнула – это было красиво – раз, и стало светло, вот прямо нормально светло – это два. Я очень страдала от полумрака вечерами.

- А я смогу? – спросила, раскинула руки так же.

- Попробуй. Позови силу, - но знахарка обо всём так говорит, чтоб звать силу, я уже привыкла.

Закрыть глаза, поискать внутри себя свет и тепло… неужели получится?

- Ой, вышло, у барыни вышло! – зазвенел голосок Меланьи.

Я глянула – маленький шарик, один. Но вышло же, вправду вышло! Я подбросила его наверх, он завис над моей головой. Хорошо.

А потом мы поняли, что умаялись. Пол был отчищен, пролит кипятком и высушен, равно как и стены, и окна изнутри. Печь возвышалась под потолок во всей своей белизне. Мальчишки принесли и поставили три стола, и лавки к ним.

- Так, еды бы всем. Сейчас слетаю домой, принесу, - Ульянка деловито вытирала руки о передник.

- И я тоже, - кивнула Пелагея. – Моим там есть, чем поужинать, если явятся, не пропадут.

- Пелагея, там у тебя картошка была, неси, - вспомнила я.

- Да ну её, не еда это, - отмахнулась только.

- Это ты её готовить не умеешь, - сказала я. – Неси, сварим.

В итоге Ульяна, Меланья и Пелагея ушли, мы с Евдокией домывали сени и крыльцо, а мальчишки аккуратно сложили деревяшки из сарая возле печи и пошли к Пелагее – помочь принести. И не зря – принесли и каши, и огурцов солёных, и ещё пирог, и чайного листа заварить с травками, и картошки. Я тут же взялась ту картошку чистить, и потом ставить в котелке на печку варить. Пока варилась – накрыли на стол, а там и Ульянка прибежала.

- Во, сагудай! Мимо Янека шла, у него попросила! И ещё он коптил сегодня рыбу, вот смотрите, свеженькая.

На стол плюхнулась миска со свежепосоленной рыбой – с лучком и маслицем, а рядом – плоская тарелка с десятком копчёных хвостов. К картошечке самое то!

Картошка сварилась, я бросила в миску кусок масла да зелёного лука, и поставила посреди стола.

- Так, а выпить-то с устаточку? – вопросила Ульяна.

А вот не подумали, и зря. Жаль.

Тьфу, не жаль, всё хорошо.

- Так, творцы света. Идём за мной. У меня тут кусок дома оттяпали без моего ведома, так я аренду буду брать продуктом, - я поднялась из-за стола и двинулась в темноту.

За мной пошли Ульянка и Пелагея, Евдокия бросила нам вслед пару светящихся шариков. Привела я их, ясное дело, к самогонщикам.

- Знатное дело, - закивала Ульяна. – Всё верно, господь велел делиться. Пускай делятся.

В общем, мы попробовали продукт, остались довольны и отлили себе в крынку. Вернулись за стол, разлили.

- Ну, за новый дом и его хозяйку? – сверкнула глазами Ульянка.

- За неё, - степенно кивнула Пелагея.

- Чтоб жила сыто и богато, - добавила Евдокия.

А молодёжь – Меланья и мальчишки – только кивали.

Кстати, картошку смели мигом – с огурчиками да с рыбой самое то. Да под беленькую, кстати, самогон-то был весьма неплох. Вода тут хорошая, и наверное, к делу своему люди серьёзно относятся.

- Ульянка, запевай! – махнула рукой Евдокия.

Та только глазами сверкнула – а чего ж не запеть? И запела – о том, как ехал казак, куда-то там далеко в поход, а дома его ждала любимая, а впереди у него бой, и опять дорога дальняя. Подхватили – Пелаея низким глубоким голосом, Меланья звонким. Дуня молчала.

Казак ехал долго и доехал домой в конце концов, а мне так грустно стало, что я слов не знаю, прямо вот очень и очень. Поэтому – петь, так петь.

- Напилася я пьяна, не дойду я до дома, - как мне кажется – подойдёт. – Завела меня тропка дальняя до вишнёвого сада.

Повтор подхватила Ульянка, молодец. Так и допели.

- Наш человек, - радовалась купцова сестра.

- Тихо вы, там по двору кто-то ходит, - шикнула на нас знахарка. – Гасим огонь, слушаем и смотрим.