1. Очухалась барыня
1. Очухалась барыня
Я проснулась от громких голосов где-то рядом, и не смогла узнать ни одного. Но одно ясно – нет качки. И вообще мы определённо на земле, за прошедшую неделю я не ночевала на земле ни разу, только на корабле, и теперь уж до смерти, наверное, не перепутаю. Мы остановились в Хакусах? Жене там понравилось, и он решил задержаться?
Я открыла глаза и не поняла ничего. Невысокий потолок, бревенчатая стена. С другого боку – печка. Почему я решила-то, что печка? Да потому что как была у деда на даче, из камня или кирпича, белёная. Холодная. Ну да, летом печку топят только от сырости, а тут вроде сухо.
Вот-вот, я помнила воду, много воды. Что было-то? И что сейчас? Что за странная постель, что за полосатая шторка, за которой голоса, почему мне кажется, что из подушки солома торчит? Или это вовсе не подушка, а так?
А надета на мне была какая-то рубашенция, длинная, из плотного льна. Откуда только взяли?
Я попыталась встать – и ничего у меня не вышло. Голову от подушки ещё оторвала, а вот дальше – уже нет. Ничего себе я обессилела-то!
- Ой, шевелится! – вдруг услышала я.
Шторка заколыхалась, в мой закуток заглянула круглолицая голова, вроде принадлежащая девочке.
- Неужто? – спросила женщина постарше, в годах, если судить по голосу.
Тяжёлые шаги, шторку отдёрнули.
- Жива, болезная? Или тебя того, величать вашей милостью? Или как там у вас принято?
Женщина габаритная, в рубахе и юбке, голова платком повязана.
- Чего? – я решительно не понимаю, о чём она.
- Как звать-то тебя, помнишь?
- Женя… Евгения Ивановна Белохвост.
- Чего? Ну и имена у вас там, в вашей этой, как её, в общем.
- Чего тебе не так? Имя как имя. Сама-то кто? – что-то я не была готова демонстрировать вежливость, терпение и хорошее воспитание.
- Пелагея я, Воронова вдова, - сообщила женщина.
- Скажи мне, Пелагея, будь ласкова, муж мой где?
Та вытаращилась, будто я спросила её о чём-то несусветном.
- А я почём знаю, где? Ты без мужа была, при тебе были две бабы да сундуки, и всё, не было никакого мужа!
Чего? Какие две бабы, какие сундуки?
- Мы в Хакусах?
- Мы в Поворотнице. Знать не знаю ни про какие Ха…
- Хакусы. Там источники, минеральные. Турбаза. Или как оно там называется.
- Целебные источники далеко на севере, это нужно с местными договариваться, чтоб попасть. А тебе сейчас не с руки, я думаю. Ноги не держат – а туда же, бежать.
Я ничего не понимала.
- Но мне туда нужно, там должен быть мой муж. Евгений Ильич Белохвост, «Домо-Строй», слышала о таком?
- Отродясь не слышала, - покачала головой Пелагея, и опустила шторку. – Меланья, сбегай до берегу, скажи приезжим – очухалась их барыня.
Топоток ног, дверь скрипнула – кто-то, какая-то неведомая Меланья, побежала до берегу. Мне ж нужно было не до берегу, а до некоторых первейших надобностей.
- Пелагея, - проскрипела я.
Громко не вышло, и вообще я ощущала себя какой-то больной и разбитой.
- Чего тебе? – даже не заглянула, так спросила.
Я вцепилась в край лежанки и оторвала себя от неё. Голова нещадно кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Но встать нужно.
- Ты куда собралась, болезная? Ложись-ка обратно!
- Мне того, выйти. Туалет, нужник, яма – что у вас тут? – я почему-то подумала, что биотуалета не завезли.
Правильно подумала, потому что Пелагея, ворча под нос, что всяким барыням непонятным не лежится, принесла ведро – жестяное ведро, и судя по его виду, оно примерно для такого дела и служило.
И к тому моменту, когда Меланья привела в дом кого-то ещё, я уже снова была водворена на лежанку за печкой и за шторкой, где пребывала совершенно без сил.
- Что, говоришь, пришла в себя? – спросила сурово ещё какая-то неизвестная женщина.
- Сама глянь, коль мне не веришь, - недружелюбно ответила Пелагея.
Шторка снова открылась, и зацепилась за крючок на стене, и я узрела женщину, выглядящую ещё страннее Пелагеи. Высокая, худая, как жердь, на голове – чепец, вот прямо чепец, белый такой, из-под него седые пряди выбиваются. Сама в коричневом – юбка в пол да жилетик какой-то, спереди зашнурованный. И рубаха под всем этим.
- Очнулись, значит. И что это на вас нашло? Думали, всё быстро закончится? Так не выйдет.
- Что закончится? – я в душе не ведала, о чём она вообще. – Вы что мне тут говорите такое?
- Мне велено было сопровождать вас и приглядывать за вами, и не думайте, что раз мы добрались, то вы останетесь без присмотра.
- Я вас не понимаю, - я прикрыла глаза.
- Да отойдите же, коряга болотная, - пошипела ещё одна женщина, и отпихнула эту, в чепце. – Госпожа Женевьев, родненькая, вы очнулись! Хорошо-то как!
Эта была пониже, попышнее, юбка у неё кирпично-красная, а жилетик – чёрный. И чепец другой, понаряднее, и кудряшки из-под него светлые.
Кто-кто? – подумала я про себя. Какая ещё Женевьев?
- Я очнулась, и я не могу понять ничего. Может быть, вы подскажете, где мой муж?
Обе переглянулись, потом разом посмотрели на меня.
- Ваш муж? Но ваш муж благополучно скончался пять лет назад, и вам это было отлично известно, - сообщила худая.
- Или вы вводите меня в заблуждение, только не знаю, зачем это вам, или просто не в курсе дела. Мы вчера – или когда там, сколько я тут лежу? – пришил в Хакусы, и там я упала в воду, когда садилась в лодку.
- Про лодку и воду всё верно, упали, - кивнула тощая. – Или сами бросились, мне то неведомо. Только вода-то тут холодная, и затея ваша не удалась, никуда вы не делись. А потом и вовсе генерал пришёл и вас вытащил, сказал – нечего.
- Какой ещё, на хрен, генерал? – так-то я и посильнее могла загнуть, но решила пока события не форсировать.
- Какой здесь крепостью командует, - пожала плечами тощая.
- Госпожа Женевьев, ну как же так, вы же всё помнили ещё вчера утром, когда мы подплыли к этой бухте, и говорили – что даже с края света есть путь обратно, так и говорили, - пухленькая чуть не плакала.
- Я? Говорила?
Вчера я говорила с Геннадием, сказала, что уволю к чертям, если не выбьет оконные блоки. И потом ещё с Женей, чтоб на берег не ехать, а он не послушал. И потом ещё старичок-бурундучок…
Видимо, я произнесла всё это вслух, потому что обе тётки непонятные снова переглянулись, и пухлая сказала худой:
- Что-то госпожа совсем заговаривается. А она вообще здорова?
- Нет, конечно, - отозвалась я. – Думаю, вам нужно позвонить в город и сообразить, как увезти меня туда, наверное – в больницу. Томографию делать, или что там ещё нужно в таких случаях. Рентген. И анализы сдавать.
- Рехнулась, что ль? - нахмурилась худая.
- Так немудрено, с такой-то жизни, как вы тут мне нарассказывали, бедная баба, кто вообще такое вынесет, - прозвучала Пелагея из-за шторки.
- Скажи-ка, Пелагея, кто у вас тут больных смотрит? – пухлая женщина смешно упёрла руки в боки и глянула на хозяйку.
- Кто-кто, я и смотрю, - пожала плечами та.
- Ты целитель? – о, ещё и брови нахмурила, тоже смешно.
Только смеяться сил нет.
- Я – кто?
- Как кто? Маг-целитель? Нам тут абы кого не нужно, ясно? – повысила она голос, смешно и как будто неумело.
Пелагея оглядела собеседницу внимательно, будто та сказала какую-то ерунду.
Впрочем, так оно и было. Какой ещё маг-целитель, вы скажите? Тут бы терапевта приличного, а может, и кого посерьёзнее. Честное слово, не буду больная в офис ходить, возьму больничный и ответственно пролечусь всё время, сколько скажут!
- Ты, Марья, руки-то в боки не упирай и валом на меня не иди, - сказала. – Я барыне твоей не враг. Понимаю, что ей тоже деваться-то и некуда, приказали – и поехала, и теперь ей тут вековать, сколько бог даст. Но хорошо или плохо, долго аль нет – это уж как сложится, и как сами сложите – тоже. Будешь голосить да требовать – и первой весны не увидишь. Глаза пошире раскроешь да сообразишь, что и как – глядишь, и приживёшься. Поэтому ты горло почём зря не рви, да ножками не топай – целее будут. Смотри, слушай и соображай – что у вас теперь и как.
- Прости, - вздохнула пухленькая Марья, подумав. – Но ты ж понимаешь, нам же нужно госпожу Женевьев поставить на ноги. Она ж и в воду холодную упала вчера, и теперь лежит, не шевелится! Она же даже в Бастионе каждое утро, поднималась и по камере ходила – говорила, что если не будет ходить, то совсем рассыплется, а ей ещё отомстить врагам и клеветникам нужно. Нет, я сама не слышала, - вздохнула Марья, - мне рассказывали, когда спрашивала о ней, я-то не в соседней камере была, не рядом. И потом тоже, пока добирались, а сама понимаешь – добирались долго и сложно, два месяца без малого. Она ж говорила всё время, что не всё ещё потеряно, и справедливость непременно победит, потому что иначе не бывает, и потому что бог за всем приглядывает, и не оставит дело так.
- Бежать, что ль, собралась? – нахмурилась вторая тётка, тощая.
- Отсюда не сбежишь, - покачала головой Пелагея. – И зачем? Жить и тут можно.
- А вы госпожа Трезон, вообще помолчите, - сверкнула на тощую глазами Марья. – Вас вот забыли спросить, кому куда бежать.
- Так придёт время, спросите ещё, - усмехнулась та, не пойми, чему.
- И не подумаю. Господина дознавателя при вас больше нет, и господина кардинала тоже нет. Никого нет, только вы. А госпожа оклемается и посильнее вас будет, ясно вам? – теперь Марья наступала на тощую госпожу Трезон.
- Поговори у меня, - нахмурилась та.
- А и поговорю. Нет больше вашей власти тут, ясно?
- Это мы ещё посмотрим, - хорохорилась тощая, но что-то мне подсказывало, что полной уверенности у неё нет.
- А ну брысь обе, - сверкнула на них глазами Пелагея, и обе посторонились, пропустили её к моей лежанке. – Меланья, неси кисель.
Я наконец-то смогла разглядеть Меланью – девочка-подросток, с длинной чёрной косой, немного похожая на Пелагею. Дочка? Она с поклоном подала керамическую чашку и деревянную ложку, Пелагея приняла.
- Придержи, - кивнула на меня.
Девочка подошла, приподняла меня за плечи – с той бесцеремонностью, которая говорит об опыте – а Пелагея зачерпнула ложкой кисель и понесла к моим губам.
Ну вот, дожила, с ложки уже кормят. Это было… как-то неправильно это было, я ж должна сама. Но сама не могу, губы-то еле шевелятся, и глотаю тоже еле-еле. Кисель оказался черничным, несладким, вкусным. Самое то, что я могу сейчас проглотить.
Небольшая чашка вскоре показала дно, и Меланья опустила меня на подушку.
- А воды… можно? Запить, - проговорила я.
Сил как не было, так и нет, и ещё голова разболелась.
- Чего ж нельзя-то, - Пелагея кивнула Меланье, и я услышала, как что-то открывается, дальше определённо зачерпнули – канистра с водой у них тут, или бак?
Девочка принесла глиняную чашку, подала Пелагее, снова приподняла меня и придержала, а старшая помогла мне напиться.
Дальше я снова дремала за шторкой, пытаясь найти такое положение, чтобы не ныла голова. Но увы – слева в лоб как будто гвоздь забили, и как ни поверни эту самую голову, лучше не будет.
- Чего мечешься? – это снова Пелагея. – Твоих я на двор отправила, пусть там пока, потом разберёмся. Нечего им тут базар устраивать посреди избы.
- Есть что от головы? – пролепетала я.
- Чего? – не поняла хозяйка.
- Голова… болит. Кажется, сильно.
Дома я при малейших признаках такого вот приступа боли хватала и пила какое-нибудь лекарство, и с собой в сумке у меня всегда что-то было. А если так прихватит, что и таблетки не помогают – то кто-нибудь ставил мне укол обезболивающего. На работе – Алина, дома – Женя, ему пришлось научиться. А тут что делать?
Вообще я на здоровье не жаловалась. Ну, как у всех – немного суставы, временами голова, в последний год замордовал гастрит, и вот ещё зрение резко стало садиться, мне говорили – работать за компьютером в очках, я сопротивлялась, потому что не люблю очки, но весной уже поддалась, и в очках стало проще. А в остальном, ну… просто сил нет, это ж отдохнуть надо, и силы придут, так?
Пелагея коснулась моего лба – пальцы у неё оказались сухими и тёплыми. Подержала немного.
- Да, что-то у тебя там нехорошо. Погоди, я сейчас.
Она опустила за собой штору, и я слышала сквозь дрёму, как говорила девочке – найти какой-то лист, согреть воды в кухне, и что-то ещё сделать.
- Пей, - внезапно я оказалась приподнята Меланьей, а Пелагея снова из ложки выпаивала мне что-то, какой-то отвар.
Отвар был горьким, но сейчас это казалось правильным – унимало тошноту.
Впрочем, ненадолго. Стоило им только вернуть меня в горизонтальное положение и уйти за шторку, как я поняла – номер не прошёл. Затошнило неимоверно, но я смогла всего лишь повернуться к краю лежанки и свеситься на пол – чтобы меня вывернуло на доски пола, а не прямо в постель.