Глава 3
Вся наша склонность к оптимизмуот неспособности представить,какого рода завтра клизмусудьба решила нам поставить.
– Лева, а сколько стоит скрипка?
Коган молчит. Долго молчит. Даже Кузнецов начинает беспокоиться, вертеть головой. Мы идем по Котельнической мимо знаменитой сталинской высотки. Солнце в зените, жарит. Я закатал рукава рубашки.
– Ребята, а зачем вам лопаты? – по-еврейски, вопросом на вопрос, отвечает Лева.
Лопаты мы взяли в подсобке университетского парка. Утром она всегда открыта – садовники начинают свою работу.
– Лева, я жду, – приходится немного надавить на Когана.
– Две тысячи, – парень опускает взгляд, мнется. – Она старинная, известного французского мастера Вийома.
Кузнецов качает головой, я тоже в легком шоке.
– Школьник со скрипкой ценой в «Москвич» разгуливает один по городу?
– А что такого? – защищает брата Коган. – Скрипка застрахована. Это во-первых. Во-вторых, у нас спокойно. Было спокойно, пока не выпустили из тюрьмы этого Хриплого.
– Что за персонаж? – интересуется Димон.
– Какой-то блатной. Собрал вокруг себя местных пацанов, травит им тюремные байки, угощает пивом.
Понятно. «Украл, выпил – в тюрьму. Романтика!»
А вот и «джентльмены удачи». Мы заходим во двор серой длинной четырехэтажки и видим шестерых парней, сидящих на спинке скамейки. Вся земля вокруг скамейки заплевана шелухой от семечек. Среди пацанов выделяется главный – высокий худой мужик с испитым лицом. Руки синие от татуировок, в зубах папироса-«беломорина» с мятым мундштуком, на голове заломлена кепка-восьмиклинка.
– О, жиденок пришел, – «испитый» спрыгивает со скамейки. – Принес бабки? А это что за кенты?
Голос у блатного действительно с хрипотцой. Коган делает шаг назад, прячется за нами. Мы с Кузнецовым выдвигаемся вперед, позади главаря встают парни. Все лет пятнадцати-шестнадцати, некоторые уже тоже с татухами.
– Думаешь, привел дружков с лопатами и…
На этой фразе я закручиваю сельхозинструмент вокруг себя. Лопата со свистом режет воздух, парни отшатываются назад. На их лицах страх. Мое движение повторяет Кузнецов. Не зря мы утром вставали и вспоминали комплекс с малой саперной лопаткой. Конечно, к ее «большому брату» не все приемы подходят, точнее, вообще ничего не подходит, но основные перехваты одинаковы хоть для шеста, хоть для нунчаков.
Хриплый с матом вытаскивает нож, делает несколько махов.
– Брось перо, баклан, – я делаю шаг в сторону и одним движением на выдохе срубаю чахлое деревце. Молодой дубок падает на землю, парни Хриплого делают шаг назад.
– Ну что? Отрубить тебе руку? – Я втыкаю лопату в землю и спокойно смотрю на блатного.
– Ладно, фраера́, ваша взяла, – Хриплый убирает нож в карман брюк. – Пятак, сбегай за скрипкой.
Один из парней срывается на бег и через несколько минут приносит футляр. Коган с благоговением заглядывает внутрь.
– Все в порядке. – Мы молча разворачиваемся и идем прочь. Я вижу, что Хриплый нам хочет что-то крикнуть вслед, но сдерживается.
* * *
– Пацаны, я ваш должник, – произносит Лева, когда мы уже наконец подходим к сталинской высотке. – Зайдем ко мне чаю выпить.
Я смотрю на часы, потом на Кузнецова.
– На консультацию опоздали, – вздыхает тот. – Пойдем, перехватим чего-нибудь.
– У нас пряники есть и конфеты, – зачастил Коган. – Чай индийский, высший сорт.
– Конфетами ты, Лева, не отделаешься, – засмеялся Димон. – Обед давай.
– Конечно, конечно, – засуетился Коган. – Дома и первое есть, и второе.
Мы поднялись по широкой гранитной лестнице к массивным дубовым дверям. Тяжелые, поди… Но двери открылись неожиданно легко. Внутри был огромный высокий холл. Лева вежливо поздоровался с консьержкой, та на нас подозрительно глянула, но ничего не сказала. Лифт явно произвел сильное впечатление на Димона. Он потрогал красное дерево, медные поручни… Двигался лифт бесшумно, и только меняющиеся цифры лампочек на табло говорили о том, что мы едем вверх.
Вышли на пятнадцатом этаже. Двери квартиры тоже были массивные, дубовые. Лева, покопавшись в кармане, достал ключ. Стоило только ему вставить его в замок, дверь сама открылась. В прихожей стоял пожилой сгорбленный мужчина в красном домашнем халате. Под халатом была белая накрахмаленная рубашка. Уже по его нахмуренному лицу с резкими морщинами я понял, что у нас проблемы:
– Лев, где ты был и кто эти молодые люди?
Мы вошли в прихожую, Коган попытался спрятать за спину футляр со скрипкой.
– Ты вернул Вийома? Твой брат мне все рассказал.
Лицо Когана-старшего расслабилось, он пригладил седые волосы по бокам сверкающей лысины.
– Да, папа. – Лева повесил голову. – Если бы не ребята…
– Ну, представь нас.
Началась процедура знакомства. Коган-старший оказался Марком Наумовичем. Миниатюрная женщина, вышедшая из кухни в переднике, была представлена женой Марка – Миррой Изольдовной.
– А это Давид, – Лева подтолкнул вперед грустного чернявого паренька. – Из-за него все закрутилось.
– Я не виноват!
– А кто виноват?
– Молодые люди, пойдемте в гостиную, – Марк Наумович приглашающе махнул рукой. – Надевайте тапки.
Квартира Коганов поразила даже меня. Четыре большие комнаты – две спальни, гостиная, кабинет-библиотека. Плюс кухня и раздельный туалет. По советским меркам – суперэлитная недвижимость. Круче только правительственные дома.
В гостиной мы с Димоном, мельком глянув на мебельный гарнитур и немецкий телевизор «Грюндиг», сразу принялись рассматривать странно изогнутую маленькую сосну в большом горшке.
– Бонсай, – пояснил Марк Наумович, усаживаясь во главе стола. – Японская декоративная сосна.
– Кучеряво живете, – шепнул на ухо Леве Димон. Я услышал.
– Присаживайтесь, молодые люди. Сейчас будет обед. А пока ждем – расскажите о ваших приключениях.
Мы приземлились за стол напротив Когана-старшего. Я взял на себя роль рассказчика и коротко пересказал инцидент с Хриплым. Лева положил на стол футляр, и Марк Наумович внимательно осмотрел скрипку.
– Хорошо то, что хорошо кончается, – после некоторой паузы произнес Коган-старший. – Вы очень рисковали, Алексей. У этих бандитов не только ножи бывают. Я сделаю несколько звонков, этого Хриплого уберут из нашего района.
– В каком смысле уберут?? – опешил Димон, на чьих глазах моментально решилась судьба человека. – Посадят?
– Зачем же так грубо, – тонко улыбнулся Левин отец. – Вышлют за сто первый километр. Как «прочий» элемент.
Тем временем Мирра Изольдовна стала носить из кухни посуду и накрывать на стол. Сначала хозяйка вынесла пару салатов и сухарики с сырно-яично-чесночной пастой. За ними последовали пирожки из тончайшего слоеного теста с курицей. А потом я чуть не вывернул голову, когда разнюхал божественный аромат – в гостиную важно внесли фарфоровую супницу, и хозяйка лично наполнила мне первому тарелку золотистым бульоном с белой фасолью. Лев пододвинул блюдце с нарезанной петрушкой и укропом. Марк Наумович выставил на стол бутылку коньяка «Арарат». Принялся рассказывать про каждое блюдо лекцию. Коганы-младшие устало закатили глаза.
На второе нас ждал фаршированный судак с печеным картофелем. Обед длился целый час, и под конец я уже еле ворочал вилкой.
– Алексей, можно тебя на несколько минут? – Коган-старший встал из-за стола.
Мы зашли в кабинет, я мысленно охнул от размера библиотеки. Чего тут только не было – энциклопедии Брокгауза и Ефрона, длинные стеллажи подписных изданий… Видно, что книги все читанные, в некоторых торчат закладки.
– Я хотел бы чем-то отблагодарить тебя. Отказа не приму.
Марк Наумович раскурил трубку, пахнул на меня табачным ароматом. Я сел напротив него в кресло, задумался.
– Почему только меня? Кузнецов тоже участвовал.
– Ему я сделаю подарок. Вот хотя бы часы, – Коган встал, достал из ящика стола позолоченную «Победу». – Пойдет?
Я только кивнул, удивленный щедростью Когана. Или нас так банально покупают?
– Ты же достоин большего. – Марк Наумович вернулся в кресло, затянулся трубкой. – Хочешь после института остаться в Москве и работать в «Правде»? Договорюсь о распределении, подумаем насчет служебной квартиры.
Щедрый подарок. Или все-таки Коган меня так дешево хочет купить? Интересно, скрипка правда стоит две тысячи?
– Я уже договорился о стажировке в «Известиях».
– У Аджубея? – Марк Наумович вздохнул. – На ходу подметки режет.
– В каком смысле? – удивился я.
– Такие ценные кадры успел получить, – хмыкнул Коган-старший. – Причем, как я догадываюсь, даже ничего для этого не делал. Уж больно он ушлый. Все лезет везде, в каждой бочке затычка…
Марк Наумович, похоже, сел на любимого конька. Не любит он Аджубея.
– Ты думаешь, он главред «Известий»? Его в «Известиях» месяцами не видят. Он у Хрущева министром иностранных дел работает. Неформальным. Встречается с Папой Римским, гостит в доме Кеннеди, рыбачит с Насером… А потом тестю все докладывает. Громыко уже воет от него – постоянно в дела МИДа лезет.
Я пожимаю плечами. Где я и где Аджубей.
– Это же просто стажировка, на лето.
– Ладно, что же ты все-таки хочешь? Я не могу тебя просто так отпустить.
– Марк Наумович, – пришла мне в голову идея. – Помогите достать два билета в «Ленком». На завтрашний спектакль.
– Какая ерунда, – Коган-старший снял трубку телефона, набрал номер. – Изя, ты? Шалом, дорогой. Да, кряхтим потихоньку. Как тетя Фира? Хорошо? Ну и ладненько. Я чего звоню. Нужно срочно два билета в «Ленком». На завтрашний спектакль. В первый ряд.
Я открыл рот от удивления. Первого ряда я не просил.
– Изя, не делай мне мозг. Я же не в правительственную ложу прошу. Да, я знаю, что ты можешь и в правительственную. Но я не сын Рокфеллера. И даже не внук Ротшильда.
На другой стороне трубки слышен смех.
– Да, запиши на мой счет. Лева сегодня заедет к тебе. Все, спасибо, целуй тетю Фиру.
Коган-старший вешает трубку телефона, усмехается:
– Это такая мелочь, завтра Лева тебе завезет билеты в общежитие.
Я поразился тому, как быстро и легко решился вопрос.
– Алексей, – Марк встал, подошел ко мне. Положил руку на плечо. – Я очень одобряю вашу дружбу с Левой. Знай, что вся наша семья тоже отныне твои друзья.
А вот это обещание дорого стоит. Дороже золотой «Победы» и работы в «Правде».
* * *
Вечер субботы я трачу на «Майора Вихря». Опять еду в библиотеку на Моховой, долблю по клавишам как заведенный. Печатаю и перепечатываю. Правлю ошибки. Постоянное удерживание картинки с текстом перед внутренним взором не проходит даром. Снова начинает течь кровь.
После романа сижу еще пару часов над учебниками. Память Русина в моем распоряжении, но и обычный учебный процесс еще никто не отменял. Даже интересно почитать старые пособия, познакомиться с предметами. Идеологию – вроде политэкономии – сдавать будет легко. Знай повторяй как попугай цитаты и главные мысли из основоположников. Со специализацией вроде Розенталя будет посложнее. Придется повозиться.
В общагу возвращаюсь последним поездом. Индустрий храпит так, что стены трясутся, Кузнецов не спит, валяется в постели, рассматривает «Победу» в свете настольной лампы. Явно чем-то напряжен.
– Лопаты отдал? – Я раздеваюсь, валюсь в кровать.
– Ага.
– Садовники ругались?
– Не, я незаметно положил их обратно. Рус, ответь мне на вопрос. – Кузнецов хмурится, трет лоб ладонью.
– Давай, только быстро. – Очень хочется спать, и я подозреваю, о чем Димон хочет поговорить.
– Вот Коганы. Марк Наумович член партии, большой человек в «Правде». Я все понимаю. Но откуда такое богатство? Квартира эта, золотые часы, скрипка за две тысячи! У нас в деревне народ, конечно, лебеду не ест, но весной голодно. Мяса мало, колбасу по праздникам видим, хлеба, и того стали совсем чуть-чуть выпекать.
– Не только у вас. Про Новочеркасск слышал? – Я отдергиваю руку от шрама. Чешется!
– Были какие-то слухи про восстание.
– Ага, войсками давили. Тоже из-за еды все началось. В столовке рабочим что-то не доложили.
– Вот твари! Такие предатели, вредители убивают веру людей в коммунизм!
– Ладно, давай спать, – я честно попытался соскочить с пограничной темы.
– Нет, постой. – Кузнецов уже завелся. Встал с постели, взял стул, подсел ко мне. – Ты не ответил на вопрос.
– А понравится ли тебе ответ?
– Говори, – набычился Димон.
– Партия превращается в новую аристократию. В нее вступают, чтобы сделать карьеру, получить спецпаек, спецквартиру… Такую как у Коганов.
– В новую аристократию?? – ужаснулся Кузнецов. – Зачем же мы тогда царя свергали?
– Пока был жив Сталин – они не успевали обрасти жирком, – я не ответил на риторический вопрос друга. – Хрущев же запретил КГБ разрабатывать членов партии, начиная с секретарей обкомов. Секретари ЦК так вообще уже никому не подотчетны. За коррупцию сажают только людей уровня директора завода, да и то очень редко. Переведут на другую работу – воруй дальше. Максимум из Комитета партийного контроля погрозят пальцем.
– Так это же конец! – громко крикнул Димон, ударив кулаком по коленке. Индустрий прекратил храпеть. Перевернулся на другой бок.
– Тише ты!
Мы дождались, пока сосед опять начнет выводить рулады, после чего продолжили.
– Это же конец, – громким шепотом говорит Кузнецов. – Если партия переродится… Если в ней останутся только карьеристы, воры… Это же конец стране, всему коммунистическому движению в мире.
В корень зришь, Кузнецов.
– Рыба гниет с головы, – соглашаюсь я, тоже переворачиваясь на другой бок. – Давай спать.
– А ну подожди! – Димон хватает меня за плечо, разворачивает обратно. – Мы же комсомольцы! Мы должны что-то сделать! Наши братья строят заводы, города, рискуют жизнью… А ты хочешь пить коньяк у таких, как Коганы?
– Сам Марк Наумович как раз на передовом крае борьбы, – не согласился я. – Ему не зря квартиру такую дали. Знаешь, сколько воров-министров сняли после его фельетонов в «Правде»? Но в целом ты прав. Противно и горько наблюдать этих перерожденцев. Если хочешь знать мой прогноз – дальше все только будет хуже.
Меня уже несло, но я не мог остановиться. Сел на постели, стал шептать прямо в лицо Кузнецову.
– Хрущев уже всех достал своими метаниями. В ЦК от него устали, наверняка готовят смещение. Дальше управлять страной будут какие-нибудь старики вроде Брежнева или Суслова.
– Брежневу шестидесяти еще нет, – удивился Димон. – Какой же он старик? Хрущеву семьдесят!
– Никита и в семьдесят – боевой, неугомонный. Хоть и дурак. Эти будут тихо стелить, «всем сестрам по серьгам»… При них воровства станет еще больше – «своим все – остальным закон», страна покатится под откос. Они-то поумирают лет через пятнадцать, а вот им на смену точно какой-нибудь молодой могильщик придет. Договорится с капиталистами, и никакие ядерные ракеты нам не помогут… Продадут все за чечевичную похлебку. Внуки и продадут. Третье поколение, сечешь? Первое – делало революцию. Железные люди. Скоро умрут. Второе – воевало. Стареют, уходят на пенсию. А третье – только жрало. Не все, конечно, но многие. И вот когда они придут к власти…
Мои слова поразили Кузнецова в самое сердце.
– Мы это так не оставим! СЛЫШИШЬ! Не имеем права! Иначе наши отцы и деды, погибшие в революцию, в войне, из могил на нас плюнут.
Индустрий опять перестал храпеть, почмокал губами.
– Да тише ты! – я тяжело вздохнул. – Пойдем, выйдем.
Мы вышли в коридор, добрели до урчащего холодильника.
– Что ты предлагаешь? – Я решил перевести наш с Кузнецовым разговор в конструктивное русло.
– Я не знаю, – развел руками Димон. – Ты у нас мозговитый, ты и предлагай. Я готов. Хоть подпольную ячейку организуем, хоть боевую группу.
Теперь уже рот открыл я. Не ожидал в этом здоровяке такой решительности. И безрассудства? Я прислушался к себе. СЛОВО внутри начало звучать по-особому. Мне нужна своя команда? Все правильно?
– Новая Молодая Гвардия, – я сделал первый шаг по спасению СССР. – Коротко – НМГ.
Кузнецов внимательно на меня посмотрел, медленно кивнул.
– Но имей в виду, Димон, нырнуть в дерьмо придется глубоко. Обратной дороги нет.
– Я не подведу! Хочешь, клятву произнесем. На крови!
– Дима, что за детство?!
* * *
Разумеется, никаких подпольных ячеек я организовывать не собирался. По той простой причине, что КГБ очень эффективно с ними борется. Даже у нас на курсе полно осведомителей, сколько уж их в масштабах страны! Но Дима был мне нужен. Верный, надежный товарищ. С таким легко хоть в разведку, хоть в поход. А чтобы «ходить в разведку» – нужна легенда. Молодая гвардия, которая борется с новой ползучей контрреволюцией… Звучит!
После разговора с Кузнецовым в коридоре общаги сон совершенно не шел. Ворочался с боку на бок, слушал уже два храпа. Иногда в унисон. Все-таки какая здоровая крестьянская психика у Димона. Только что мы договорились о заговоре, и вот он спит как младенец. А я пытаюсь вычислить точки приложения к спасению СССР.
Сначала государственная гигиена. Шпионы и предатели. Пеньковского уже расстреляли, Носенко сбежал. Гордиевский, Калугин, Митрохин, Толкачев и Суворов-Резун еще не работают в спецслужбах или не завербованы (это из самых вредных). На сегодняшний день в СССР всего одна крупная дыра в безопасности страны. Старший офицер третьего управления ГРУ Дмитрий Поляков. Завербован ФБР. Оперативный псевдоним Топхэт. Выдал нелегалку Мэйси (капитана ГРУ Доброву), а также кучу посольских разведчиков в Штатах. Дослужится до звания генерал-майора и будет арестован только в 86-м году. Один из самых «долгоиграющих» шпионов. Его надо убирать, и быстро. Одного анонимного письма на имя главы ГРУ Ивашутина будет достаточно. Надо только придумать, как не оставить на письме отпечатков пальцев и других следов. Пишущие машинки в СССР перед продажей отстукивают на предмет оттиска. Придется менять почерк или лучше наклеить буквы, вырезанные из газеты «Правда». Так вернее. Ставлю себе памятку – не забыть выкинуть в реку клей и ножницы. По ним тоже могут идентифицировать.
Перебежчики. Угонять самолеты, оставаться после гастролей, уплывать с кораблей, а затем выступать на «Голосе Америки» и «Радио Свобода» перебежчики начнут еще не скоро. С начала 70-х годов. Сейчас это «не модно». А значит, пока делать ничего не надо.
Наконец, маньяки. Эти твари не зависят от политики и текущего положения в стране. Во-первых, конечно, Борис Гусаков, работавший фотографом в детском приемнике-распределителе ГУВД Мосгорисполкома. Тот еще ублюдок. Жертвами его в основном становились девушки (школьницы, абитуриентки и студентки), которых он заманивал в укромное место, оглушал ударом тупого предмета, раздевал, насиловал и убивал. На его счету 10 покушений, 5 убийств. До 68-го года будет бегать.
Во-вторых, маньяк уровня Чикатило. «Заслуженный учитель РСФСР» Анатолий Сливко. Эту тварь хочется прикончить собственными руками. Скольких детей он замучил! И ведь гад состоит в КПСС, значится «ударником коммунистического труда», будет несколько раз избираться депутатом Невинномысского горсовета. Местная, сука, знаменитость.
Сон совсем с меня слетает. Делаю несколько глубоких вдохов. Будто из унитаза воду попил.
Ладно, с гигиеной решил. Анонимки в уголовный розыск и КГБ, максимально шифроваться…
Внешняя политика. А тут на удивление все отлично. Несмотря на метания Хрущева, СССР вступает в относительно благополучный период истории. Американцы в следующем году увязнут в войне во Вьетнаме. Союз будет поставлять братскому народу оружие. Обкатает кучу технологий – от радаров до зенитных ракет. Штатовцам будет больно. Очень. На долгие годы у них будет большая головная боль. Не до мировой гегемонии.
Англия. И здесь все прекрасно. Комитетчики сработали ювелирно. Запустили и раскрутили дело Профьюмо. Являясь действующим военным министром (и будучи женатым), Джон Профьюмо в палате общин Великобритании сделал заявление об отсутствии у него внебрачной связи с танцовщицей Кристи Килер. Разумеется, он с ней спал. И, разумеется, Килер была подставлена министру Евгением Ивановым – помощником военно-морского атташе посольства СССР. Которому она сливала всю информацию, что добывала у Профьюмо. Разразился неимоверный скандал. Килер стала настоящим киллером не только для Профьюмо, но и для правительства Гарольда Макмиллана. Консерваторы в глубокой заднице, к власти осенью в Англии приходят дружественные СССР лейбористы.
На этом фоне резко улучшаются отношения и с Францией. Совсем скоро состоится успешный визит де Голля, после которого он вообще выведет страну из НАТО. А заодно отправит в Штаты целый корабль с долларовыми купюрами. И попросит обменять зеленые фантики на золото. Ведь бакс обеспечен желтым металлом! Самая надежная валюта мира! Тридцать пять баксов – одна унция. И вот тут и выяснится, что «король-то голый». Американцы откажутся менять, и золотой стандарт рухнет. Штатовцы не простят де Голлю измены. Еще спустя несколько лет во Франции случатся студенческие волнения. В 69-м году он уйдет в отставку.
Я посмотрел на часы. Три часа ночи! Нет, пора спать. Подошел к окну, открыл форточку. Может, ночная прохлада поможет уснуть? Увы. Мозг лихорадочно искал выход.
За год до отставки де Голля случится Пражская весна. Обуржуазивание чехословаков уже идет быстрыми темпами. В конце десятилетия они захотят и политических свобод. СССР придется вводить войска, это крайне негативным образом скажется на взаимоотношениях и с союзниками, и с Европой в целом. Внутри страны вновь поднимут голову диссиденты. Как же… Можем править только с помощью штыков.
Я ложусь в постель. Какие-то мысли еще бродят в моей голове, еле слышно шепчет СЛОВО, и тут я незаметно проваливаюсь в сон.
* * *
«Нас утро встречает прохладой…» У Индустрия срабатывает большой круглый будильник, и мы просыпаемся. Я – с громадным скрипом. Глаза красные, как у вампира. Щетина еще больше отросла – шрама уже под ней не видно.
Водные процедуры, уборка комнаты. Легче всего это делать в воскресенье, на энтузиазме. Никуда не надо срочно бежать, перед кем-то отчитываться…
– Русин! Тебе звонят, – к нам в комнату заглядывает дежурный. Тащусь к телефону, беру трубку:
– Общежитие слушает.
– Привет, шутник, – в трубке раздается резкий мужской голос. – Загляни ко мне сегодня. К двенадцати.
– Куда? – Мозг отказывается узнавать собеседника.
– На Таганку.
В трубке раздаются короткие гудки.
Я иду в душ, включаю воду. Сначала холодную, потом горячую. Чередую. Закрываю глаза, терзаю память Русина. Мне только что звонил Степан Денисович Мезенцев. Фронтовой друг отца. Генерал, начальник 3-го главка КГБ. Военная контрразведка – особые отделы в армии, на флоте… Видел его Русин после смерти матери трижды. Сразу после дембеля, на первом и втором курсах. Все разы – на конспиративной квартире. В первую встречу Мезенцев настоял на МГУ. На второй и третьей дал денег. Много. Собственно, с этих средств куплена «Спидола», часы, фотоаппарат…
Я завтракаю, одеваюсь.
– Куда собрался? – Димон, похоже, готов ехать со мной.
– Надо встретиться… с одним человеком.
Кузнецов понимающе кивает. Подмигивает мне. Хорошо, что Индустрий корпит над учебниками и ничего не видит.
Я качаю головой. Кузнецову, как и мне, – 24. А в заднице все еще детство играет. «Зарница» плюс казаки-разбойники.
Я выхожу из метро «Таганская» и нос к носу сталкиваюсь… с двухэтажным автобусом. Сначала стою в некотором оцепенении, наблюдаю, как народ грузится внутрь. Причем практически никто не поднимается на вторую «палубу». Подхожу ближе, смотрю шильду на капоте. Да это же немецкие Büssing Do-56! Кажется, Хрущев получил их в подарок от председателя немецкого Совмина Отто Гротеволя. Пару или тройку штук. А они оказались не очень удобными. Опасно раскачивались при движении, грелись… И их скоро списали. Выходит, что пока работают… Живы еще бродяги.
Подивившись на ретроавтобус, я дошел пешком до Воронцовского переулка. Тут в старом, еще довоенной постройки здании на третьем этаже располагалась служебная квартира. Их еще называют оперативными. Я позвонил, дверь открыл лично Мезенцев. Подтянутый мужчина среднего роста, в обычном двубортном костюме. Высокий лоб украшен многочисленными морщинами. Глаза карие, узкие губы. Взгляду зацепиться не за что.
– Проходи. – Степан Денисович тоже внимательно осмотрел меня с ног до головы. Похоже, заметил шрам на скуле. Внимательный. Я мысленно поежился. Тяжело будет с таким.
Я зашел внутрь. Двухкомнатная квартира была обставлена в странном эклектичном стиле. Кожаные кресла, бюро с инкрустацией, в спальне была большая железная кровать с никелированными шарами, в шкафах заметил много книг по ботанике. На письменном столе в гостиной стоял мраморный чернильный прибор и ручки с железными перьями. Такими я писал в первом классе.
Мезенцев уселся за стол, я рядом на стуле.
– Алексей, ты знаешь, зачем я тебя позвал? – Степан Денисович достал пачку «Мальборо», закурил.
– Вы испытываете чувство вины. – С такими людьми надо сразу играть в открытую. – Наверное, мой отец просил вас заботиться обо мне и маме, если с ним что-то случится.
Я сумел удивить Мезенцева. Тот расслабил узел галстука, скинул пепел с сигареты в хрустальную пепельницу.
– Откуда ты об этом знаешь? Подслушивал наши разговоры с мамой в Самарканде?
– Да.
– Не ожидал… И в чем же моя вина?
– Вы не смогли позаботиться о маме, от меня отделываетесь деньгами.
Мезенцев глубоко затянулся. Я видел, что он хочет мне сказать что-то резкое, но сдерживается.
– Ты стал… каким-то другим, колким… Впрочем, всегда таким был, – генерал сильно вдавил сигарету в пепельницу. – О маме я позаботиться не смог, это правда. Был в служебной командировке. Длительной. Хотя очень хотел… Даже готов был забрать вас в Москву. Я сильно обязан твоему отцу – он мне жизнь спас. Там, на фронте.
Мы помолчали.
– Я обещал ему. Но видишь, не сдержал обещание.
– Это не ваша вина, – примиряюще произнес я.
– Моя! – Мезенцев резко щелкнул зажигалкой, закурил новую сигарету. – Я бы мог позаботиться о тебе, забрать из детского дома к себе. Но я тогда… женился. И в общем, супруга была против.
А кольца-то на пальце нееет!
– Это жизнь, – философски вздохнул я.
Генерал держит паузу. Мхатовскую.
– Ладно, это все лирика. А позвал я тебя, Алексей, вот для чего. Твоя фамилия появилась в суточной сводке по Москве. Ты позавчера был у памятника Маяковскому, читал стихи на публике. После чего попал в нашу учетную картотеку. Это само по себе не очень хорошо, пусть и стихи твои были правильные, и ты все делал из лучших побуждений. Потом еще эта драка. Я глянул протокол допроса. Наш сотрудник не имел права его изымать. По закону ты – пострадавшая сторона. Если над стилягами этими будет суд, а там ребята очень непростых родителей…
Мезенцев замялся.
– Короче, нарушена социалистическая законность.
Мы опять помолчали. Генерал курил, я разглядывал книги на полках.
– Сейчас у нас в обществе разворачиваются всякие непростые процессы, – туманно продолжил Степан Денисович. – Куда все пойдет – совершенно не ясно. Поэтому очень тебя прошу и даже, как друг твоего отца, требую! Держись от всего этого подальше! Не надо соваться под катящийся каток. Учись, на лето найди подработку, встречайся с девушками… Через полгода станет ясно, в каком направлении двинется страна. Тогда я тебя куда-нибудь пристрою. Одного не брошу.
Я согласно кивнул. Интересно, а Мезенцев участвует в заговоре против Хрущева? Должность у него большая, но состоит ли он в ближайшем окружении Семичастного? Насколько я помнил мемуары, точно участвовал генерал, который отвечал за прослушку. Он-то и докладывал Семичастному о «протечках» в заговоре. А председатель КГБ принимал меры.
– Кстати, о девушках, – располагающе улыбнулся Мезенцев. – Ну-ка доложи о своих успехах в деле покорения женского пола. Вроде бы у тебя была подруга на первом курсе?
– Была да сплыла, – эту сцену в памяти Русина я внимательно рассмотрел, – Лена Володина.
– Помню такую – рассказывал.
– Она не москвичка… – замялся я. – По лимиту приехала в столицу, работала, то есть работает на хлебобулочном комбинате, живет в общежитии. Ну и…
– Не дождалась? – проницательно заметил генерал.
– Вроде того. Замуж очень хотела. А куда я ее приведу? В общагу? Мне еще учиться четыре года! А если дети пойдут? Куда я их пропишу?
– Ну-ну, не заводись, – Мезенцев налил мне воды из графина. – Сейчас-то кто-то есть?
– Ухаживаю за одной девушкой, – я глотнул из стакана. – Викой зовут.
– Молодца, – генерал покопался в ящике. – Вот тебе на расходы и на ухаживания.
На стол легли две пачки денег в банковской упаковке. Десятки. Да тут пара тысяч, если не больше. Сумма огромная. Но если на год… Что же делать? Деньги очень нужны. На новое свидание с Викой пришлось занимать у Кузнецова.
– Не возьму.
– Почему?
– Мы это уже обсудили. Степан Денисович, я вам и так благодарен за поддержку… А деньги… Деньги я сам заработаю.
Мезенцев внимательно посмотрел на меня.
– Уважаю. Можно узнать способы заработка?
Можно, но не все.
– Устраиваюсь на стажировку в «Известия» плюс роман пишу.
Генерал убрал пачки в ящик, запер его.
– «Известия»… хм… ладно, пока не вижу особых проблем. А что за роман?
Рассказываю про Асю Федоровну, шефскую помощь, разведгруппу в Кракове.
– «Город не должен умереть»? – Мезенцев удивлен, качает головой. – Точно рассекречено?
Киваю.
– Я уточню это по своим каналам. Рукопись мне сразу на стол, – генерал слово в слово повторяет декана. – Вот мой прямой телефон приемной на Лубянке.
Мезенцев записывает на бумажку номер, протягивает его мне.
– Как только будет готово, сразу же привози. Помогу с публикацией.
* * *
По дороге обратно в общагу я возвращаюсь мысленно к обстановке в стране и за рубежом. Арабы. На них Никита сделал большую ставку. Дружит со всеми, кроме саудитов, – Алжир, Египет, Сирия и прочие… Все они декларируют движение по социалистическому пути развития. И все кинут. Ну какой социализм прямо из феодализма? Даже теоретики марксизма это понимают. Но Хрущев закусил удила, вваливает в арабов огромные и невозвратные кредиты. Их потом будут списывать уже после развала СССР. До двухтысячных годов включительно.
Арабы встали на путь войны с Израилем. Который им как кость в горле. Впереди две большие войны. Шестидневная и «Судного дня». В 67-м и 73-м. Обе неудачные. Ибо арабы воевать не умеют. Даже при всех советниках и оружии, что СССР им будет поставлять. Евреи оба раза расчихвостят Египет и Ко всего за несколько дней. После чего арабские лидеры, большей частью с воем и слезами, переметнутся к Штатам. Плакали наши денежки. И что тут можно сделать? Не знаю. Воевать за арабов? Сажать наших пилотов за штурвалы самолетов? А почему бы и нет? В следующем году будут же воевать наши зенитчики во Вьетнаме. И ничего, американцы проглотят. Или за евреев они плотнее впишутся? Тут ведь под угрозой их «непотопляемый авианосец» на Ближнем Востоке. В США – огромная и богатейшая еврейская община. Половина Уолл-стрита – евреи. Черт, как все сложно…
– Станция «Ленинские горы».
Поезд останавливается на мосту через Москву-реку. Передо мной в окне открывается прекрасный вид на пейзажи столицы. Часть пассажиров выходят. Целая толпа молодежи, с гитарами и рюкзаками, идут в сторону выхода на Ленинские горы. На пикник? Самое оно. Солнышко ласково светит, водичка умиротворяюще плещет. Птички поют… Лепота! Сам бы все воскресенье провалялся на травке, поел шашлычка. Но у меня внутри бухает СЛОВО. В такт сердцу. СЛОВО зовет, требует…
– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Университет».
Арабам все равно придется помогать. Война с Израилем, как бы она ни закончилась, – это политика эмбарго и высокие цены на нефть. Точнее, рекордные. Как раз в октябре открывается нефтепровод «Дружба». Он свяжет СССР с Европой. Дальше будут строиться новые ветки, увеличиваться объемы поставок «черного золота». Наконец, отгрохают газопровод «Союз» и «Уренгой – Помары – Ужгород». Доходы от нефти и газа позволят сгладить экономические проблемы СССР. А сверхдоходы в эпоху Брежнева так и вовсе обеспечат возможность проводить Олимпиаду, строить БАМ и оплачивать прочие советские мегапроекты.
Главным из которых, безусловно, должен стать «цифровой скачок». Процессоры, компьютеры, программное обеспечение, сотовая связь… Вот на что надо тратить нефтедоллары. Впрочем, до «цифрового скачка» и в Штатах еще долго. «Эппл» появится в 76-м году, «Майкрософт» в 75-м году. IBM уже активно работает, но до массового персонального компьютера (81-й год) – еще грести и грести. Хотя в этом году будет представлено семейство IBM System/360 – первый универсальный компьютер с байтовой адресацией памяти. У нас академики тоже понимают важность компьютеризации. Глушков, Китов, Левин еще в 62-м году начали процесс создания вычислительных центров (АСУчивание). Но все делается через задницу, без единых стандартов, кто во что горазд…
– Станция «Университет».
Я выхожу из поезда, иду весь в мыслях к эскалатору. И уже перед самыми ступеньками получаю хлопок по плечу. Оборачиваюсь, вижу высокого мускулистого парня в футбольной майке «Спартак». Мужественное лицо, голубые глаза, на голове лихая, почти «кубанская» челка. Петров. Бывший парень Виктории.
– Слышал, Рус, что ты за Селезневой ударяешь? – Бывший комсорг встал на одну ступеньку со мной.
– Здороваться не надо? – Я смотрю в глаза Петрова. Там горят какие-то нехорошие огоньки.
– Ну, здравствуй, Русин, – парень разворачивается ко мне всем телом. – Так это правда? Про Вику?
– Допустим, правда, и что? – я иду на обострение.
– Это моя девушка! – повышает голос бывший комсорг.
– Она была твоя. Пока ты не налажал! – Я тоже говорю громко. На нас оборачиваются пассажиры. На эскалаторе свободно, но люди есть.
– Ты точно уверен в своих словах? – Петров нависает надо мной, хватает за шею правой рукой. Я перехватываю его кисть сверху и с небольшим шагом вперед срываю руку. С усилием выворачиваю наружу. Петров шипит от боли, сопротивляется. Я добавляю левой рукой под его локоть. Парень совсем скрючился, наклонился к ступенькам.
– Молодые люди! Сейчас же прекратите! – раздается голос дежурной по эскалатору. Он разносится через встроенные динамики. Теперь на нас смотрят все. Я продолжаю держать Петрова, тот дергается. Наконец эскалатор поднимается наверх. Перед нами никого. Сильным пинком под зад я придаю Петрову ускорение, и он выскакивает в вестибюль. Пытается тут же броситься ко мне с кулаками, но его останавливает взгляд милиционера, незаметно стоящего сбоку эскалатора.
– Молодые люди, что здесь происходит?
– Так, дурачимся. Правда, Коля?
Петров мрачно кивает.
– Дурачьтесь в другом месте! Эскалатор – место повышенной опасности.
Мы дружно киваем, Петров первым выходит наружу. Я за ним. Милиционер смотрит на нас через окна станции.
– Ну, Русин, еще увидимся, – бывший комсорг потирает кулак. – Ходи аккуратно.
– Давай, Петров, дуй в общагу, не задерживай пешеходов, – я спокойно иду к светофору, даже не оглядываясь.
* * *
– Леш, а ты где был? – интересуется Индустрий, когда я захожу в комнату.
– Там где я был, меня там уже нет, – туманно отвечаю соседу. – А что?
– Коган приходил, конверт оставил. Просил тебя еще раз поблагодарить. Ты сам знаешь, за что.
Индустрий просто лучится любопытством.
– А что было вчера? Вы так ничего и не рассказали.
– Добро победило зло. Сиди, занимайся. – У меня нет никакого желания общаться с этим трусом. Индустрий обижается, утыкается в учебник.
Рядом с конвертом лежит записка от Димона. «С Левой поговорил, он тоже готов. Ушел в магазин».
Я мысленно стону. Вот так и сыпятся агенты. Один сказал другому, другой третьему – а третий оказался сексотом. Еще и Индустрий наверняка прочитал.
Открываю конверт – там два билета на «Вам 22, старики». В первый ряд. М-да… Коган-старший держит слово.
Быстро обедаю в столовой, переодеваюсь в костюм. Хорошо бы прогуляться по Москве перед спектаклем. Спускаюсь на этаж женской общаги, прошу вахтершу позвать Селезневу. Та с ворчанием, но все-таки идет по коридору. Стучит в дверь:
– Селезнева! К тебе пришли.
Из комнаты выскакивает Вика. В коротеньком халатике, вся такая свежая… Волосы распущены, глаза светятся. Я с трудом сглатываю слюну.
– Ой, Леша! А я еще не готова… Куда мы идем?
– Куда и заказывала, – я с большим усилием отвожу взгляд от ее высокой груди. Пожилая вахтерша недовольно качает головой.
– В «Ленком».
– Ой! Какой же ты молодец! – меня удостаивают поцелуем в щечку. – Я буду готова через полчаса. Погуляй пока.
Делать нечего, иду гулять по пустому МГУ. В одной из открытых аудиторий слышу надрывный детский плач. Ребенок чуть не захлебывается криком. А еще и безысходный женский.
Заглядываю. Молодая девушка, прикрывшись кожаной сумкой, пытается покормить ребенка грудью. Тот лишь упрямо вертит головкой и орет еще сильнее. Девушка же сама рыдает. Крокодильи слезы капают на лысую, покрытую красными пятнами головку младенца.
– Ну и что тут у нас за слезливое море разлилось? – участливо спрашиваю я и захожу внутрь. Разглядываю мать. Миловидная такая. Темные волосы, большие глаза, пухлые губки. Одета в светлый летний костюм, юбка которого пуритански прикрывает коленки, шелковую светлую блузку, кожаные бежевые лодочки на шпильке. Все импортное, качественное, очень дорогое. Кто же ты такая, птица-небылица?
Ребенок не сказать чтобы совсем младенец. На голове есть пушок, взгляд фокусирует, смотрит по сторонам. Пока я разглядываю парочку, ребенок успокаивается. Мама тоже.
– Ты кто? – шмыгает носом девушка.
– Я Русин. А ты – Света Фурцева, да?
– Козлова!
– Ой, да все на курсе знают, что ты Фурцева, – смеюсь я, – дочь министра культуры.
– Я по мужу Козлова! – мне демонстрируется палец с кольцом.
«– А муж у нас кто?
– Волшебник.
– Предупреждать надо!»
Кто у нас Козлов-старший? Член Президиума ЦК КПСС, один из ближайших соратников Хрущева. Сейчас сильно болеет, в следующем году умрет. Его сынок и так ведет разгульный образ жизни, а без тяжелой руки отца так и вовсе пустится в загул. Светлана с ним разведется. Выйдет замуж повторно. Но сейчас династический брак еще в силе.
– Почему ребенок плачет?
– Не хочет грудь брать, – краснеет Светлана. – Она у няни привыкла к бутылочке…
– А где няня?
– Уехала к родственникам. Я приехала к подругам в общагу, а дочка раскапризничалась.
– Попробуй не совать грудь, а сжать ее, чтобы молоко брызнуло в рот – у моей сестры было аж трое детей. Знаю почти все про выращивание младенцев.
– Отвернись!
Я подхожу к доске, встаю спиной к Фурцевой. Разглядываю формулы. Математики занимались? Послышалось детское причмокивание.
– Слушай, ест!
М-да… Вот вам и мамашка.
– Как ребенка-то зовут?
– Марина.
– Понятно. Ладно, раз все хорошо, я пойду.
– Постой! Откуда ты знаешь про грудное вскармливание? – в голосе Светланы слышны нотки традиционного женского любопытства.
– Пусть это останется моим секретом, – усмехаюсь я. – Детей грудью не кормил.
Фурцева смеется.
– Ты любопытный! Мне кажется, в тебе что-то есть.
Какой несоветский вызов – Фурцева-младшая тайком заправляет грудь в платье, встает. Ребенок наелся и уснул. Может, слинги изобрести? Только кому я в Союзе продам идею?
– Ладно, еще увидимся! Чао!
Светлана вешает сумку одной рукой на плечо, девочку прижимает к себе. Стремительно выходит из аудитории. А я иду обратно в женскую общагу. На проходной меня уже ждет разодетая Вика. Выглядит Селезнева очень стильно. Голубое платье, открывающее плечи. Широкий красный ремень, который подчеркивает ее талию. Такие же крупные красные бусы. Аккуратные стрелки на чулках. Лодочки на шпильках. Из-за угла выглядывает и тут же прячется рыжая голова. Раздается хихиканье. Понятно, Вику на свидание собирали всем миром.
– Чего такой задумчивый? – Девушка игриво пихает меня в бок.
Идем молча в сторону метро. Наконец я рассказываю про Фурцеву-младшую. Вика сочувственно кивает и подтверждает ее неудачный династический брак. Рассказывает о Козлове-младшем, про которого ходят нехорошие слухи в МГУ. Дочка Фурцевой, оказывается, ушла от мужа и проживает с дочкой на даче в Переделкине.
Богатые тоже плачут. Деньги и положение могут помочь во многом, но только не в чувствах.
Спектакль в «Ленкоме» проходит на «отлично». Когда я провел Вику в первый ряд – та аж задохнулась от радости и удивления.
– Леша, твоя фамилия случайно не Корейко? – шутит девушка с раскрытыми от восторга глазами, разглядывает сцену, потолок, портьеры.
– Дай миллион, дай миллион, – я корчу рожи и хватаю Вику за рукав, пародируя старика Паниковского из «Золотого теленка».
Вика заливается беззаботным смехом и украдкой утирает выступившие слезы на густо подведенных стрелками глазах. В это мгновение она хороша как никогда. Окружающие мужчины бросают на мою подругу заинтересованные взгляды.
Я практически не слежу за сюжетом – впитываю в себя молодого Державина, Ширвиндта, Збруева… Зал – битком. Аплодируют. Несут на сцену охапки пионов, поздней сирени. Счастливые лица вокруг. Хочется обнять весь мир. Атмосфера такая, будто хрущевская оттепель вовсе и не закончилась.
После спектакля мы гуляем по Москве. Вика вздрагивает от прохладного ветерка, и я накидываю ей на голые плечи свой пиджак. Она благодарно улыбается в ответ. На центральных улицах опять толпы народу. Воскресенье, вечер.
– Это все приезжие, – замечает Вика. Глазастая.
– Как и мы, – я пожимаю плечами.
Просто погулять – основное развлечение жителей столицы. Этот обычай принесли с собой выходцы из маленьких городков и поселков. Москва интенсивно заполнялась провинциалами уже несколько десятилетий. Вначале приезжали на строительство заводов, метрополитена. После войны приток был небольшим, но, когда колхозникам стали выдавать паспорта, Москва стала быстро расти. И с окраины вечерами и в праздники бывшие жители маленьких городков и деревень съезжались в центр, чтобы пройтись по главной улице, на людей посмотреть и себя показать.
По тротуарам движется довольно плотная толпа, кто-то останавливается у витрин. Магазины уже закрылись, что не мешает людям разглядывать товары.
Идем, болтаем. Вика делится впечатлениями от спектакля. Восторгается игрой актеров. У меня же мысли о другом. Сейчас бы пригласить Вику в ресторан, шикануть. А потом… Собственно, куда потом? Проклятый квартирный вопрос!
Спустя два часа добираемся до МГУ. В парке пусто. Беру Вику за руку, отвожу за большой дуб. Нежно целую. Девушка отвечает! Да еще так страстно… Теперь шейка, ключица… Быстро возбуждаемся. Я лезу руками ей под платье. И это мне позволяют! Проклятые советские чулки, пояс, резинки… Как же все сложно устроено!
– Леша, постой, – наконец Вика приходит в себя, отталкивает руки. Девушка раскраснелась, грудь бурно вздымается. Я с большим трудом делаю шаг назад. Глубоко вдыхаю, выдыхаю.
– Мы же договорились не торопиться, а ты уже под юбку лезешь! – с деланым возмущением говорит мне Селезнева. Грозит пальчиком. Я ловлю ее руку, целую ладонь. Вижу, что ей это нравится.
– Все, пошли в общагу. Вахтерша ругаться будет.
Действительно, старушка на входе в женское общежитие ворчит: «Когда же вы нагуляетесь?»
– Сами молодой не были? – смеется Вика, целует меня в щеку и упархивает к себе. А я отправляюсь к себе. Парни уже спят, пора и мне.