"… Бабочки летают между двумя мирами, поэтому следовать за ними в сумерках опасно".
В это утро я просыпаюсь со странным ощущением на душе: это толи некое предчувствие, толи просто отголосок приятного сна — сложно сказать определенно, только я неожиданно начинаю напевать в ванной во время чистки зубов, потом особенно тщательно причесываю свои непокорные каштановые волосы, так ни разу и не психанув из-за их насыщенного рыжиной отлива, ну а дальше больше: я достаю с полки свой темно-синий свитер с самым смелым декольте, из всех имеющихся у меня, и надеваю его с торжествующей улыбкой на лице.
Что именно я торжествую, неясно даже мне самой, но само это ощущение… оно почти окрыляет. Интересно, будь это нечто, действительно, предчувствием скоро приятного события, об исполнения какого своего самого заветного желания я бы мечтала в первую очередь? И тут же сама себе и отвечаю: Юлиан Рупперт, пусть Юлиан Рупперт обратит на меня внимание…
Дело в том, что я уже второй год безнадежно и абсолютно по-глупому влюблена в этого сносшибательного красавчика под метр восемьдесят ростом с копной белокурых волос, которые заставляют каждое женское сердце нашего факультета сжиматься от тоски и восторга одновременно. Есть в Юлиане Рупперте нечто завораживающее: возможно его аура плохого, брутального парня, на которую мы, даже такие благовоспитанные девочки, как я, реагируем с безошибочным постоянством.
Вообщем, скажете вы, влюбиться в главного красавчика факультета, что может быть банальнее, правда?! И вот она я, Шарлотта Мейсер — банальность во всей своей красе. Ну, особой красоты во мне, может, и нет: ни тебе там третьего размера груди, ни идеально стройных ножек от самых ушей, ни сногсшибательного личика — ничего такого нет и в помине, но… Но я и не дурнушка! Я просто обычная девушка, которая знает себе цену… И что толку, скажете вы и будете правы: это знание не уберегло мое бедное сердце от участи любой скромницы-заучки в этом непростом мире: от влюблености в плохого парня. Шаблон на шаблоне и шаблоном погоняет…
Самой стыдно, но стоит Юлиану Рупперту оказаться в зоне моей видимости (а видно его бывает часто и много!), как мое непутевое сердце тут же пускается в неудержимый скач, а руки как-то сами собой начинают теребить ручку моей перекинутой через плечо сумки, то есть этот сердечно-ручной «тик» одолевает меня так часто, что это стоило бы уже рассматривать как некую неизвестную науке болезнь и прописывать лекарство… Катастрофа!
Да, моя жизнь одна большая беспросветная катастрофа! И вот я стою в этом своем темно-синем свитере с большим декольте, купленном, надо признаться, только ради Юлиана Рупперта (у него глаза почти такого же цвета, что и этот мой свитер) и в узких темно-синих джинсах, которые я все воскресенье искуссно состаривала (вместо подготовки к занятиям!), а он, выпустив из захвата своих красивых мужественных рук очередную красотку (на которых он, конечно же, как любой мачо, очень падок) вдруг подходит ко мне и говорит…
Лотта, милая, ты сегодня сногсшибательно выглядишь! Этот свитер тебе очень идет. Никогда и не подозревал, что ты такая красотка… Не хочешь прокатиться со мной до «Макдональдса» и съесть пару бургеров?
И мороженое… — собираюсь было добавить я с самой идиотской улыбкой на лице, когда вдруг понимаю, что все это лишь плод моего воображения, а Юлиан произносит следующее:
Тебя ведь, кажется, Шарлоттой зовут, не так ли? У тебя милая челка… э, всегда удивляюсь, как тебе удается ее так уложить… э…
Что, милая челка?! Он это взаправду: челка, которую я ненавижу всеми фибрами своей души, кажется милой самому Юлиану Рупперту?!
Вообщем я хотел сказать… э… ты очень бы меня выручила, если бы сделала для меня кое-что…
Я?!?! — от неожиданности у меня напрочь закоротило все отдела разумного восприятия действительности.
Ты, — улыбается он мне своей фирменной улыбкой, и я понимаю, что сделаю для него ВСЕ. Это чистой воды гипноз, а не улыбка!
На заднем плане мельтешат расплывчатые лица двух-трех красоток нашего универа, которые тихонько похихикивают и переговариваются заговорническим полушепотом, но я ничего этого практически не воспринимаю…
Что я могу для тебя сделать? — интересуюсь я враз осипшим голосом. Вот сейчас он попросит написать за себя какой-нибудь зачетный реферат или другую какую работу, из-за которой я не буду спать ночами, а потом и вовсе провалю свой собственный экзамен, но все это не имеет значение, если сам Юлиан Рупперт знает мое имя и даже счел необходимым похвалить мою челку.
Дура! Дура! Дура! Влюбленная дура. Таких надо топить в глубоком синем море, чтобы не позорить род человеческий…
У меня сегодня важный футбольный матч, Лотти, — от интимности его тихого голоса у меня, кажется, трясутся коленки, — и я непременно должен быть на поле, как ты понимаешь, а тут такая незадача: отец срочно уехал в командировку и строго-настрого наказал мне присмотреть за моим младшим братцем, которого ну никак нельзя оставить одного… Как думаешь, могла бы ты мне как-то с этим подсобить?
Я пытаюсь работать головой и неуверенно выдаю:
Посидеть с твоим братом?
Бинго! — восклицает парень так громко, что я невольно отшатываюсь. — Так и знал, что ты самая умная девчонка на факультете. Давай смартфон, я забъю в него свой номер и потом скину тебе домашний адрес…
Словно на автопилоте я протягиваю ему свой старенький смартфон с трещиной по правому краю; «задний план» продолжает хихикать и перешептываться…А я «позор рода человеческого» и «самая умная девчонка факультета» продолжаю стоять дуб дубом и зачарованно пялиться на то, как пальцы парня моей мечты бегают по кнопкам моего сотового и вносят в него ЕГО собственный номер, а потом со словами «лови» кидают мне что-то прямо в руки. Надеюсь, не смартфон, я не очень сильна в спортивных играх! Нет, это дверной ключ.
Это от входной двери, — поясняет он на ходу, уже спеша прочь от меня… к своим красоткам на заднем плане. Хватает одну из них за руку и, обернувшись, с улыбкой добавляет:
И, смотри, не шали там особо. Иначе мне придется тебя отшлепать!
Я заливаюсь предательской краской и, пока мой онемевший язык возвращает себе способность к осознанной речи, вся эта хихикающая орда из десятисантиметровых каблуков и коротеньких платьев поспешно удаляется прочь под неумолчный хор хихикающих шепотков и веселого настроения.
Уж не надо мной ли они смеются?
Конечно, надо мной, понимаю я в тот же миг, как гинотическое воздействие улыбки Юлиана заканчивается вместе с его уходом. Нет, видел ли мир большую дуру, чем я? В этот момент мой смартфон тихонько тренькает и на экране высвечивается смс с адресом Юлиана… Так это не шутка? Я какое-то время тупо пялюсь на экран с адресом в одной руке и на ключ — в другой, пытаясь решить для себя — меня только что кинули, как лохушку, или все-таки облагодетельствовали? Все-таки не каждый день ты оказываешься допущенной в святое святых своего возлюбленного — в его дом. Это почти как свидание…
Ага, свидание, держи карман шире — это неистовствует мой внутренний здравый смысл, но я спешу заглушить его голос. Молчи, низвергатель воздушных замков!..
Сегодня я увижу дом Юлиана Рупперта и плевать я хотела на все доводы рассудка.
До района, в котором обитает мой — возлюбленный? мой идол? моя любовь? — мой новый друг (ведь мы же обменялись телефонами!) я доезжаю на автобусе за минут двадцать, а вот отыскать нужную улицу удается далеко не сразу, даже несмотря на навигатор, с которым я, если честно, всегда не очень-то ладила. Так уж вышло…
Сам район между тем весь такой благопристойный, застроенный красивыми привлекающими взгляд особнячками в современном постмодернистском стиле, и людей на улицах почти не наблюдается… Темнеет. Мои осенние полусапожки на тончайшей подошве отсыревают и неприятно холодят онемевшие ноги. Если я в скором времени не отыщу дом под номером семьдесят шесть, то точно взвою… громно и протяжно, по-волчьи, и все равно, что обо мне могут подумать. Зато хоть дорогу укажут!
К счастью, выть не приходится: аккуратный беленький заборчик и дверь вишневого дерева заставляют меня расплыться в блаженной улыбке. Нашла!
Я робко толкаю калитку, прислушиваясь, словно мышь-полевка в ожидании хищника, готового на нее наброситься; нет, я, конечно, доверяю Юлиану (наверное), но как-то не хочется становиться жертвой жестокого розыгрыша или ошибки, когда он вдруг забыл предупредить меня о своем псе-убийце самой жуткой породы.
Тишина. Кажется, мелко сеющий дождь собирается перейти в первый в этом году снежок…
Я вставляю ключ в замочную скважину, радостно отметив его совместимость с механизмом замка, и распахиваю дверь… Рывком. Дом встречает меня темной прихожей, пахнувшей мне в лицо теплым, сухим воздухом с запахом какого-то чистящего средства…
И где же ребенок, за которым я должна присмотреть?
Сколько ему вообще лет?
Как долго он уже сидит здесь в одиночестве?
Все эти вопросы всю дорогу хороводом кружатся у меня в голове: сам Юлиан не удосужился ровным счетом ничего мне объяснить, а от всей этой круговерти вопросов толку, надо признаться, маловато.
Халло, — окликаю я полумрак прихожей, все еще не решаясь затворить дверь, — есть тут кто-нибудь?
Прямо фильм ужасов какой-то! Сейчас из темноты выскочит монстр и сожрет меня вместе с моими промокшими сапогами и красным носом. Бедняга, не думаю, что мой вкус ему очень понравится! Но так и быть, я прикрываю дверь и нащупываю выключатель.
Кто ты такая? — раздающийся из темноты голос заставляет меня подскачить на месте. Кажется, я даже вскрикиваю, а потом прижимаю руку к отчаянно заклокотавшему сердцу.
Я Шарлотта Мейсер, подруга Юлиана, — отвечаю я несмело, — он прислал меня присмотреть за своим братом.
Слышится тихий смешок, а потом комнату озаряет яркий электрический свет.
Так Юлиан прислал тебя за мной присмотреть? — любопытствует тот же голос. — Забавно. И где же он сам?
У него важный футбольный матч. Думаю, сейчас он на поле…
Ну да, ну да, этого стоило ожидать, — снова смешок откуда-то со стороны, и голос, отмечаю я мысленно, не совсем уж детский. Что происходит?
Я тебя не вижу. Где ты? — произношу я, разматывая свой бесконечный шарф, результат дедушкиного эксперимента со спицами. — Как-то неловко говорить в пустоту…
Я на кухне. Иди на мой голос…
И я иду… сначала пять шагов по коридору, а потом поворот направо и — вот она, современное чудо техники в бело-черном оформлении, а у стола мой голос, то бишь «младший братец» лет этак пятнадцати (совсем не ребенок!), но в инвалидном кресле.
Я остолбеневаю ровно на четверть секунды, а потом мой визави произносит:
— Александр Зельцер, но все зовут меня просто Алексом, так что и ты можешь не заморачиваться Александром… Это имя, если честно, меня и самого пугает: оно словно обязует меня пойти и завоевать полмира, а я, как видишь, особой подвижностью не отличаюсь, — и он, лихо крутанув колесо своей инвалидной коляски, подъезжает прямо ко мне. — Я рад, что ты не какая-нибудь там взломщица, иначе у меня закрылись нехорошие подозрения на этот счет: когда ты так опасливо толкнула нашу калитку, думал, придется бить тебя сковородкой и вызывать полицейский наряд. Я видел тебя в окно, — добавляет он в конце, протянув мне свою руку, и я в ступоре ее пожимаю, вернее это он жмет мою руку, а я тупо позволяю ему это делать. Кажется, меня накрыло волной его слов, как одеялом…
А ты хорошенькая, знаешь ли, — продолжает между тем этот невероятный парень, — и бить сковородкой первую же хорошенькую девушку, которая попала в этот дом за последнее время, было бы верхом неприличия, — он подмигивает мне. — Извини, если я тебя смущаю, но я, правда, не ожидал, что вместо смазливого личика своего брата увижу сегодня Шарлотту Мейсер (я правильно запомнил?), которая, кажется, совсем не меня ожидала увидеть и теперь стоит в полном раздрае, не зная чего же ей делать… Садись для начала.
Алекс пододвигает ко мне стул и слегка подталкивает меня к нему. Я сажусь.
Ты так и будешь молчать или, может, прервешь наконец мой затянувшийся монолог…
Ну я и говорю первое, что приходит мне в голову:
Не думаю, что ты очень-то нуждаешься в моем присмотре.
Брат моего друга снова начинает негромко посмеиваться.
В этом ты, конечно, права, Шарлотта Мейсер, плакать в одиночестве я не стану, но любому обществу буду рад, особенно такому приятному, как твое.
Уверен, что мое общество тебе так уж приятно? — интересуюсь я робко. Все-таки ситуация вышла странная: я собиралась присмотреть за ребенком, а тут подросток… инвалид… и я вся такая смущенная. Никогда не общалась с людьми-инвалидами: да, я их жалела и, да, спешила отвести взгляд, когда видела таких на улице, потому что считала, что своим нездоровым любопытством могу только оскорбить их.
Мне уж точно, можешь поверить, — его улыбка почти такой же ширины, как и мой дедушкин шарф, который я продолжаю теребить у себя на коленях. — А тебе?
Кажется, он прочитывает мои мысли, и от осознания этого мне становится нестерпимо жарко и я тяну за молнию куртки.
Я с радостью посижу здесь с тобой. Не уверена, что смогу сама найти дорогу до остановки… У вас здесь настоящий лабиринт.
У тебя нет машины?
Нет.
Тогда тебе по-любому придется дождаться Юлиана. Снимай куртку и, — он глядит на мои поджатые от холода ноги, — мокрые носки, я сейчас принесу тебе сухие. Включи чайник! Он справа от холодильника.
Голос Алекса раздается уже откуда-то издалека, и я не решаюсь воспротивиться его поиску сухих носок для меня. Ноги действительно жутко замерзли; я слезаю со стула и топаю искать чайник — кухня реально большая, наверное, примерно с половину нашей с дедушкой квартиры. Но я быстро справляюсь со своим заданием, наполнив чайник водой из-под крана…
Вот и твои носки, думаю, подойдут, — это Алекс быстро вкатывается в комнату и протягивает мне пару красных рождественских носок. Я нерешительно буру их у него… — Они чистые, можешь не сомневаться! — добавляет он следом, по-своему расценив мою робость. — Я ношу их только в ночь Рождества, чтобы Санта заценил мое старание, — следует хитрое подмигивание, — и не обделил меня подарком.
Я невольно поддаюсь его шутливому тону:
И о чем же таком особенном ты просишь Санту, что готов подкупать его носками с рождественскими оленями? — усмехаюсь я.
Прошу его подарить мне две ноги и пару крыльев, о большем и не мечтаю!
О! — выдавливаю я с очередной смущенной гримасой (вот не дура ли эта девчонка?!) и чтобы скрыть это, добавляю: — Ну, про ноги я, допустим, понимаю, но зачем тебе крылья?!
Крылья — это свобода, даже большая, чем ноги, вот почему, — отзывается на это Алекс. — А теперь переодевай носки и будем пить чай. Он ловко ставит на стол два стакана и тарелку с печеньем.
Сам пек сегодня. Хочешь попробовать?
Конечно, я люблю печенье.
А брата моего тоже любишь? — следует неожиданный вопрос.
Отвечать я само собой не спешу, как можно вот так просто предлагать печенье, а потом задавать такие неловкие вопросы… Вот если бы он спросил, люблю ли я шоколадное печенье или предпочитаю печенье с корицей, то я смогла бы ответить сразу и без обиняков, но спрашивать о моих чувствах… которые он и так легко прочитывает по моему лицу, это уж совсем ни в какие ворота не лезет.
Очередная жертва его коварных чар, — констатирует парень, ставя на стол молочницу. — Жаль только, он предпочитает пустоголовых блондинок… Ты ведь знаешь об этом, правда?
Знаю, — мямлю я сконфуженно, засовывая в рот шоколадное лакомство. Жаль, горькую истину не заесть никакими сладостями… — Очень вкусно, — искренне произношу я, поскольку печенье, действительно, необычайно вкусное, да и сменить тему не помешало бы. — У тебя прямо талант! Я вот вообще не умею ничего готовить.
Когда сидишь целыми днями дома, надо себя чем-то занимать.
Мы ненадолго замокаем, заполняя неловкую тишину звуками пережевываемого нашими челюстями печенья.
Как с тобой это случилось? C ногами, — наконец решаюсь поинтересоваться я. — Если тебе неприятно об этом говорить, то…
Да нет, ничего такого, — отзывается Алекс обыденно. — Неудачно упал с велосипеда… Уже два года прошло.
О, — тяну я с сочувствием, — мне очень жаль. — Мне, действительно, жаль. Алекс кажется чудесным парнем и явно не заслживает такого.
Ты не виновата. Так просто вышло… — на какую-то долю секунды он становится тихим и серьезным, но потом снова расплывается в широкой улыбке: — Ты пей, пей чай, иначе не отогреешься! Давай я лучше расскажу тебе кое-что поинтереснее моих недействующих ног: историю любви, хочешь?
Все девушки любят истории про любовь, — улыбаюсь я парню, глотая обжигающий чай. — Главное, чтобы концовка была счастливой.
Ну это уж как посмотреть, Шарлотта Мейсер, я эту историю люблю, может, и тебе она понравится.
Можешь звать меня Лоттой, если хочешь.
Алекс согласно кивает, мол, почему бы и нет, так даже лучше.
Итак, Лотта-Шарлотта, — начинает он неторопливо, — жили-были парень-выпускник и его молодая учительница математики…
О, звучит многообещающе! — хмыкаю я, не удержавшись от вздернутых вверх бровей.
Поверь, так оно и есть, — кажется мой собеседник начал этот свой рассказ не просто так и он как будто бы предвкушает то впечатление, что он должен произвести на меня. Что ж, теперь мне действительно становится любопытно… — И вот однажды они посмотрели друг на друга и между ними словно искра пробежала. Знаешь, как такое бывает?
Я утвердительно киваю головой, мол, продолжай, дело бывалое.
Он был симпатичным, молодым, мечтательным и одиноким, она — красивой, молодой, мечтательной и… одинокой. Сама понимаешь, сначала она противилась этому взаимному притяжению, избегала любых встреч и совместных бесед, но сердцу, как известно, не прикажешь… и вот уже эти двое тайно встречаются на ее квартире, считая себя самыми счастливыми людьми в мире.
Это конец истории? — интересуюсь я, наблюдая за тем, как Алекс неторопливо жует свое печенье.
Не совсем. Потом об их связи узнали, и молодую учительницу уволили с работы… Ее юный возлюбленный закончил школу…
И напрочь забыл о своем былом чувстве? — не удерживаюсь я от шпильки.
Шарлотта Мейсер, да вы настоящий циник! — Алекс тыкает в мою сторону шоколадным печеньем с разноцветной крошкой. — Ни за что бы не подумал о тебе такого. Но ты не права: он закончил школу… и женился на учительнице, которая к тому времени носила в животе шестимесячного меня! Как тебя такая история?
Я округляю глаза, точно округляю, иначе как объяснить громкий хохот рассказчика, который едва не давится своим чаем с печеньем, прыснув и тем и другим прямо на столешницу перед собой.
Ты меня разыгрываешь, — скептически отзываюсь я на этот почти оскорбительный хохот. — Признайся, ты все это выдумал, чтобы разыграть меня…
Ничуть, это чистая правда, — Алекс полностью наслаждается произведенным эффектом. — Потом появился я, и мои родители были самыми счастливыми родителями в мире, если верить их словам, конечно!
Послушай, — мой мозг усиленно работает, — но ведь Юлиан старше тебя, как такое возможно?
Алекс продолжает посмеиваться улыбкой древнего сфинкса. По карайней мере мне кажется, что древний сфинкс улыбался бы мне именно так…
А, вот ты и дошла до сути вопроса, — провозглашает он высокопарно, — мы с Юлианом не родные братья, сводные… по матери. То есть у мамы уже был ребенок, когда она выходила за моего отца… и этот ребенок никогда меня особо не жаловал. Отец все пытается вызвать у нас братские чувства друг ко другу — вот поэтому-то Юлиану и поручается «присмотреть» за мной, — он изображает руками невидимые ковычки, — словно совместно съеденная пицца и просмотр телевизора могут сделать нас чуточку ближе. Но это не работает, говорю тебе со знанием дела. Мой брат меня терпеть не может! — Он быстро глядит на меня из-под своей челки и добавляет: — Я не то, чтобы хочу разрушить твой образ идеального героя, но Юлиан не совсем тот идеал, который ты, должно быть, себе нарисовала.
С чего ты взял, что я непременно что-то там себе рисовала?! — парирую я беззлобно. — Может, я вообще рисовать не умею! А это так и есть, между прочим.
Мы снова улыбаемся друг другу. Общаться с Алексом легко и интересно, давно я не испытывала такого уютного чувства покоя и умиротворения.
А я немного рисую, — говорит он просто, — может однажды покажу тебе… Но не сейчас. Ты согрелась?
Я прислушиваюсь к себе: да, я согрелась до самых кончиков пальцев! Как же хорошо. Мотаю головой в знак согласия.
Тогда переходим ко второму пункту нашей программы! — провозглашает Алекс, подкатывая к холодильнику. — Какое мороженое ты предпочитаешь?
Мороженое, ты шутишь? Я только что отогрелась.
Но отогрелась же, — восклицает он искренне. — А что за вечер без хорошей порции мороженого!? — И тут же подозрителньо прицуривает правый глаз: — Нет, только не говори, что ты не любишь мороженое, это разобъет мое бедное сердце…
Его театральные ужимки снова заставляют меня улыбнуться. Не помню, когда в последний раз я так много улыбалась…
Я вовсе не собираюсь разбивать твое сердце, Алекс: да, я люблю мороженое, но за окном ноябрь и скоро пойдет снег, если ты не заметил… Не самое подходяее время для мороженого!
Ерунда! Не будь занудой и неси две ложки. — С этими словами он вынимает из морозильника контейнер с названным лакомством и водружает его на стол между нами. Я послушно исполняю его просьбу, и вот мы уже молча смакуем ванильно-клубничное лакомство с шоколадной крошкой, которое приятно тает на языке…
Нравится? — прерывает Алекс наш молчаливый пир. — Это мое любимое.
Да, очень вкусно, хотя сама я предпочитаю шоколадное.
В следуюий раз куплю и его, — обещает он так просто, словно наша следующая встреча является вполне решенным делом. Между тем я ни о чем таком пока и не думала, поэтому говорю:
Не думаю, что тебе нужна нянька, Алекс.
Он вскидывает на меня серьезный, оценивающий взгляд и без тени иронии или сарказма, так свойственных ему, произносит:
Но мне очень нужен друг. Разве ты не хочешь быть моим другом, Шарлотта Мейсер?
Очередной неловкий вопрос от Александра Зельцера!
У меня не так много друзей, чтобы я стала отказываться от подобного предложения, — отзываюсь я искренне, подпадая под чары его лучезарной улыбки.
Значит еще увидимся, подруга! — он кладет в рот ложку мороженого с самой счастливой полуулыбкой на своем безусом лице.
Мы снова ненадолго замолкаем, а потом я снова спрашиваю:
А ваша мама, где она?
По его мгновенно помрачневшему лицу я понимаю, что ответ будет не самым приятным.
Умерла, — отвечает мой собеседник с небольшой заминкой. — Четыре года назад… от рака мозга. Звучит ужасно, я знаю, но я уже свыкся с этой мыслью… Не парься. — Хоть я мысленно и приготовилась к чему-то подобному, но слова парня все равно глубоко затрагивают меня, а он между тем продолжает: — У нее постоянно болела голова, мол, пустяки, просто переутомление. А когда все выяснилось — изменить ничего уже было нельзя, разве что продлить агонию на месяц-другой… Мама на это не согласилась… И в течение трех месяцев ее не стало, — он бросает ложку в опустевший контейнер с мороженым. — Мы даже и осознать ничего не успели, а ее уже не стало… Так быстро.
Ух, Лотта, ты прямо слон в посудной лавке, пеняю я себе мысленно. И что мне теперь делать? Но Алекс в очередной раз поражает меня неожиданным предложением:
Пойдем смотреть телевизор — я сыт этим мороженым по горло! — и он быстро выкатывается из кухни, а я, сбитая с толку и полная внутреннего самоистязания, выглядываю в окно (стоит, пожалуй, дать Алексу время успокоиться), пытаясь оценить свои шансы на возможное бегство. Нулевые… Дождь, действительно, перешел в снег, и мелкие хлопья плавно парят в воздухе, подобно мотылькам… Я невольно любуюсь этим неспешным танцем, размышляя об Юлиане, у которого нет матери, и Алексе, который не может ходить, и о себе, потерявшей обоих родителей восемь лет назад. На сердце становится невероятно тоскливо…