23 глава

Я по вам очень скучала, — произношу я с глубоким чувством и вижу, как что-то едва заметно вспыхивает в глубине Адриановых глаз. Правда, этот проблеск столь краток, что почти подобен миражу, мелькнувшему перед глазами изнывающего от жажды путника… А я, действительно, изнываю… от неопределенности! Нет ничего хуже этой изматывающей, доводящей до отчаяния неопределенности.

Да и без тебя в доме было довольно тоскливо, — отзывается на мое нескромное признание Адриан. И я почти готова расцвести радостной улыбкой, как он добавляет: — Юлиан, уже приехал?

Упоминание этого имени мгновенно вызывает во мне негативную реакцию, и я возмущенно осведомляюсь:

Почему вы всегда переводите разговор на Юлиана? Я вам сто раз говорила, что мне нет до него никакого дела… — И, набрав в легкие побольше воздуха, решаюсь-таки выразить наболевшее: — И если уж вы настолько недогадливы — хотя, видит бог, нужно быть полным болваном, чтобы не догадаться — я ВАС люблю, а не Юлиана! Зарубите это себе на носу.

Собственное признание немного пугает меня: должно быть, я и хочу и боюсь одновеременно услышать те слова, которые этот упрямый мужчина может мне сказать, и по его ультрированно бесстрастному лицу я прочитываю приговор своему сердцу, своему глупому, влюбленному сердцу, которое враз словно оледеневает.

Шарлотта…

Нет, — обрываю я его стремительно, — не надо, не делайте вид, что вы не знали этого. — Чувствую, как перехватывает горло от избытка нахлынувших чувств: — Думаете, я просто так поцеловала вас тем вечером? Думаете, я не могу разобраться в том, что чувствует мое собственное сердце? А оно между тем замирает каждый раз, стоит мне только увидеть вас… Я люблю вас и не стыжусь в этом признаться.

Шарлотта… — Адриан смотрит толи на меня, толи сквозь меня — у него такой взгляд, который невозможно прочитать. Он как тайна за семью печатями, как чертов непрошибаемый сфинкс, которого хочется привести в чувство оплеухой… или поцелуем. Возможно, для таких как он, нужен особенный поцелуй любви! — Шарлотта, тебе не стоит говорить мне такие вещи… это неправильно.

Почему? — выдыхаю с таким возмущением в голосе, что почти лишаюсь всего кислорода. — Почему я не могу рассказывать вам о своих чувствах? Я хочу, чтобы вы знали о них… и чтобы сами сказали мне наконец, есть ли у меня хоть какая-то надежда на взаимность!

Шарлотта, — снова произносит он с такой бесконечной печалью во взгляде и интонациях голоса, что я разом утрачиваю весь свой запал. — Шарлотта, я не могу. Ты прекрасная девушка и ты знаешь, насколько дорога мне…

Нет, не знаю, — обрываю я его речь. — Расскажите, насколько я дорога вам… Я хочу это знать. — И мы несколько секунд пристально смотрим друг другу в глаза.

Если бы ты была мне безразлична, пригласил бы я тебя, по-твоему, в свой дом? — произносит он наконец.

Возможно, вы альтруист…

Нет, Шарлотта, я не альтруист, к сожалению, — вздыхает в ответ Адриан. — Но я очень хочу помочь своему сыну, а ты нужна ему больше, чем кому бы то ни было…

Что? — Что он вообще такое говорит? Какому из его сыновей я настолько нужна? Точно не Алексу. Значит…

Вы ведь не про Юлиана сейчас говорите, правда? — осведомляюсь я тихим голосом, надеясь, что мы просто недопоняли друг друга. — Я не желаю ничего даже слышать о нем, тем более когда я признаюсь вам в своих чувствах. Как вы можете быть таким бессчувсвенным чурбаном?! Это просто выше моего понимания.

Шарлотта, он любит тебя.

Тут, боюсь, я разражаюсь не самым лицеприятным смехом, поскольку никогда еще, как мне кажется, не слышала большего абсурда. Хотя нет, постойте, слышала: еще большим абсурдом было услышать те же самые слова от самого Юлиана наутро после его неудавшегося изнасилования… «Неправда, я люблю тебя». Да они издеваются надо мной!

И кто вам об этом сказал? — желчно осведомляюсь я. — Уж не сам ли Юлиан собственной персоной? — Потом качаю головой и продолжаю: — Это же полный бред, разве вы этого не понимаете?! Ему плевать на меня — он просто не хочет дать нам быть вместе. Он сам говорил мне об этом. Его цель — заставить вас мучиться и страдать, и я вижу, он неплохо продвинулся в продвижении своего плана: заморочил вам голову, а вы и пляшете под его дудку, словно послушная марионетка, — я делаю захлебывающийся, рваный вдох. — Хватит, снимите уже свои розовые очки: Юлиан не тот милый мальчик, которым вы его себе представляете… Он умелый манипулятор и интриган. Не позволяйте ему влиять на свои чувства. Прошу, Адриан… В конце концов лишь одно имеет значение — ваши чувства ко мне. И если они у вас есть…

Но он не дает мне договорить, качая головой:

Шарлотта, ты ошибаешься — Юлиан не такой. Он не стал бы обманывать меня…

Смотрю на него, не до конца понимая, действительно ли он верит в эти свои слова или это просто отголосок самоубийственного чувства долга, которое абсолютно неподвластно моему пониманию.

А как же Франческа? — парирую я. — Разве спать с ней за вашей спиной не было бессердечным обманом? Да вы еще более слепы, чем я думала, — я вспескиваю руками, не в силах больше выносить этот бесполезный разговор.

Ты нужна ему, Шарлотта: он не просто так изменился — он хочет быть достойным тебя. Он, действительно, неравнодушен к тебе…

Я НИКОГДА НЕ БУДУ С НИМ, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — И чтобы было еще более понятно, добавлю: я его ненавижу. Ненавижу, как он измывается над вами, бессердечный вы чурбан. Да и вас, пожалуй, ненавижу тоже: за то, что позволяете ему делать это.

Шарлотта…

Да что вы все твердите Шарлотта да Шарлотта, — в сердцах кричу я ему в лицо. — Вы мне между прочим сердце разбиваете, а ничего умнее беспрестанного повторения моего имени и придумать больше не можете… — Потом со всей силы толкаю его в грудь обеими руками и бегу прочь к маленькой калитке в заборе, которая, как я знаю, узкой тропинкой уводит далеко в лесные заросли елей и сосняка. Я не знаю, как найду дорогу назад, но сейчас мне главное убраться подальше как от самого Адриана Зельцера, так и от всех обитателей дома в целом. Не хочу никого видеть… Разбитое сердце нуждается в уединении.

Слезы обиды и разочарования застилают мои глаза, когда я бегу, не разбирая дороги, прочь по едва утоптанной лесной тропинке… Я смутно припоминаю, как Глория водила нас гулять к лесному ручью, который, мол, берет свое начало прямо с альпийских заснеженных вершин, в нем она набирает чистую родниковую воду — мы тогда наполнили две пятилитровые канистры. Но теперь все это не имет для меня никакого значения, разве что голос за моей спиной, окликающий меня по имени, придает моим ногам дополнительное ускорение, о котором я прежде и представить себе не могла — по жизни я совсем не спортсменка.

Наконец я слышу впереди журчание воды, а потом выскакиваю прямо на то самое место, где Глория просила меня быть особенно осторожной: трухлявое дерево, перекинутое через прохладный ручей, едва на ладан дышит, говорила она, лучше не испытывай судьбу, добавила она тогда следом, но сегодня все ее предостережения вылетают у меня из головы, и я, стремительно оглянувшись и заметив невдалеке своего преследователя, ставлю-таки ногу на ненадежный, изъеденный жучком ствол… Вроде прочный — делаю еще несколько шагов и замираю посередине, когда тот с надрывным стоном и последующим хлопком переламывается прямо под моими ногами, и я, перепуганная и визжащая, лечу прямо в воду спиной вниз.

Я едва успеваю понять, что происходит, а уже лежу погруженная в холодную воду, и надо мной пархает одинокая бабочка. Шок от резкого погружения уже проходит, и я, раскинув руки в разные стороны, позволяю кристально чистой альпийской воде смыть с себя все невзгоды, приведшие меня на этот шаткий и ненадежный мосток, опрокинувший меня прямиком на дно этого ручья.

Все-таки как прекрасно пархают быбочки!

Я могла бы наблюдать за ними вечно…

Простудишься, — слышу я голос на берегу. — Купальный сезон откроется только через месяц.

А мне нравится ломать стереотипы, — отзываюсь я невозмутимо, хотя и начинаю ощущать покалывание в замерзающих пальцах ног, а зубы вот-вот начнут отстукивать азбукой Морзе некое завуалированное послание, вроде «а ты вытащи меня отсюда, сама я лучше замерзну насмерть, чем сделаю хоть шаг в твою сторону». Нет, на самом деле замерзнуть насмерть мне вовсе не хочется, а вот быть спасенной — это, пожалуй, очень даже да.

С тобой всегда было нелегко, не так ли? — слушу насмешку в его голосе и слегка поворачиваю голову. Вода тут же заливается мне в нос, и я начинаю отфыркиваться, что вынуждает меня подняться-таки на ноги… Силы небесные, как же холодно! Я начинаю клацать зубами, уставившись на мужчину на берегу большими, непримиримыми глазами — пусть не думает, что мое позорное падение в воду аннулировало мои же претензии к нему. Ни за что!

Подхватишь воспаление легких, — произносит Адриан, наблюдая за моими отчаянными попытками согреться (я как раз обхватываю себя руками, чтобы хоть немного защититься от неведомо откуда взявшегося озорного ветерка).

Воспаление вызывают микробы, а не холодная вода, — упрямо стучу я зубами.

А ветер-то не на шутку разошелся…

Что мне с тобой такой умной делать-то? — c улыбкой интересуется мужчина, а потом как есть в своих модных дизайнерских туфлях вступает в холодную воду и идет ко мне, разгоняя по зеркальной поверхности ручья длинные волнистые полукружия.

Я совру, если не признаюсь в том, что мое влюбленное сердце в тот момент и само воспаряет, подобно вьющейся над моей головой бабочке, в самые заоблачные дали, а уж когда Адриан молча притягивает меня к себе и прижимает абсолютно мокрую меня к своей груди, оно и вовсе растворяется в чистом, незамутненном восторге.

Ты теперь тоже замерзнешь, — шепчу я ему прямо в промокшую рубашку.

Я знаю, — отвечает мне тот, — но я ведь должен был тебя спасти, разве нет? — Он гладит меня по продрогшим плечам, растирает мне руки, но при этом я почти не ощущаю окоченевших в ледяной воде ног. Но зато ощущаю нечто другое: жгучее, почти неистовое желание…

Боже, я не успеваю додумать свою мысль, так как Адриан обхватывает мою голову руками и прижимается своими теплыми губами к моим ледяным и, я почти уверена, посиневшим губам. Этот резкий контраст температур так ошеломителен, что я громко стону, и тот настойчиво проводит горячим языком по моим враз раскрывшимся губам, которые буквально растворяются в тепле его жаркого тела, подобно кусочку сахара — в горячем чае.

Я тут же просовываю свои ледяные руки ему под ветровку и остервенело вытягиваю рубашку из-за пояса джинс — я слишком долго мечтала об этом моменте и теперь ничто не остановит меня от возможности коснуться любимого тела кончиками своих пальцев. Пусть даже и ледяных…

О боже, — стонет мне в губы Адриан, когда мои пальцы добираются-таки до теплого атласа его кожи на спине и начинают осторожно поглаживать его напрягшиеся враз мышцы. Я не знаю, означает ли этот полустон сексуальное напряжение от моих прикосновений или мужчине просто нестерпима холодная ласка моих пальцев, только я не могу думать о таком, когда его губы целуют меня в отчаянно рвущуюся жилку за моим левым ухом.

Я уже почти не чувствую холода — только грубое, всепоглощающее желание.

Хочу тебя всего, — шепчу я в исступлении. — Хочу тебя…

Я ахаю, когда Адриан подхватывает меня на руки и выносит наконец на берег, где бережно опускает на траву.

Я боюсь, что теперь он отстранится от меня, снова заговорит о том, что Юлиану я нужна больше и бла-бла-бла-бла… Но он этого не делает: опускается рядом и прижимает меня к своему теплому телу. Прижимает так крепко, что я едва могу вдохнуть… Его же грудь вздымается так сильно, что я почти боюсь за него.

Слегка высвобождаю свою руку и касаюсь его жестких, растрепавшихся волос — как же долго я хотела это сделать!.. Он поворачивает голову и всматривается в мое лицо долгим, задумчивым взглядом.

Ты непременно должна была случиться в моей жизни, Шарлотта Мейсер, — шепчет он тихим, проникновенным голосом, — случиться равно для того, чтобы я смог-таки понять, что все еще жив. Спасибо тебе за это! — а потом наклоняется и с такой нежностью касается моих губ, что от избытка чувств у меня на глазах наворачиваются слезы.

Я смаргиваю их отчаянным усилием воли, но те все-таки бегут по моим щекам, осолоняя сладость наших поцелуев и придавая всему происходящему горький привкус сбывшегося-несбывшегося счастья.

На следующее утро я просыпаюсь с саднящим горлом и с улыбкой на губах: неужели мы с Адрианом возможны, неужели это больше не бесплотная мечта влюбленной девочнки, неужели… неужели… неужели…

… Неужели я могла быть ТАКОЙ дурой?

За завтраком, к которому неожиданно спускается и Юлиан (должно быть, приехал поздно вечером), Адриан на меня даже не смотрит, и недоброе предчувствие ледяным осколком застревает в моем каменеющем сердце. Нет, только не это…

Шарлотта, хочешь еще один блинчик? — с предусмотрительностью обращается ко мне Глория, заметив, должно быть, что я так и не съела ни одного кусочка.

Спасибо, но у меня что-то горло побаливает, — произношу я таким хриплым голосом, что и сама пугаюсь собственного карканья. Зажимаю рот ладонь — только бы не накаркать! — и бросаю быстрый взгляд в сторону мужчины с поникшей головой. Он, к моему собственному удивлению, этот взгляд перехватывает, но лишь за тем, чтобы поспешно уткнуть свои покрасневшие (не от бессонницы ли?) глаза в кружку с ежевичным чаем.

Нет, нет, нет, нет… Мысленно я так исхожу криком, что впору и вовсе отхрипнуть на веки вечные.

Пожалуй, я пойду к себе в комнату, что-то мне нездоровится, — еще раз хриплю я и поднимаюсь из-за стола.

Мама, пусть Юлиан отыщет у тебя в кладовой одуванчиковый мед и отнесет Шарлотте — ты всегда говорила, что он лечшее средство от всех недугов, — обращается Адриан к своей матери.

Я со злостью швыряю скомканную салфетку на стол рядом с пустой тарелкой. Вот ведь бессчувственный болван, мысленно восклицаю я, ожигая своего вчерашнего любовника яростным взглядом: значит, вот как все у нас будет — я и Юлиан вместе, а он, альтруист проклятый, сбоку… ненавязчиво рядом. Гордый от осознания своей жертвенности…

Да, Юлиан, — каркаю я через силу, — почему бы тебе не принести мне меду, раз твой папа считает его панацеей от всех бед. Уверена, растоптанные мечты он тоже сможет залечить…

Я вижу, как недоуменно переглядываются Аксель и Анна, для которых смысл моих горьких слов так и остается непонятным, и только Алекс смотрит мне вслед всепонимающим, сочувствующим взглядом, от которого я почти готова разреветься от жалости к себе, но вместо этого я стремительно покидаю столовую, ощущая себя едва ли на четверть живым человеком, поскольку остальные три четверти меня мертвы и безжизненны, словно выжженная ядерным взрывом радиоактивная зона.

На душе такое чувство, словно за тем столом в уютной, с расписанными вручную стенами столовой Глории Шарлотта Мейсер просто-напросто умерла и так и осталась лежать там бледной, скомканной бумажной салфеткой, а кто-то другой… не она… идет теперь по этому милому дому, распространяя вокруг себя флюиды несбывшихся, рассыпавшихся в прах надежд.