Глава 53

За десять дней до похода в театр Надя простудилась, была температура, мучил кашель. Сестра не на шутку забеспокоилась, предложила продать билеты. В конце концов, это не последняя возможность и театр никуда не денется. Но Наде так давно хотелось попасть в «Ленком», она так мечтала об этом, что больше не желала ждать. Ей почему-то казалось, что если она не поедет в этот раз, то не поедет никогда. Все время что-то мешало: отсутствие свободного времени, денег, то было просто не с кем. Ведь страсть к театру должен разделять тот, кто ее испытывает. Иначе теряется восприятие и послевкусие.

***

На улице хлестал дождь, ветер был порывистым и зябким. Небо, казалось, навеки затянули унылые тучи. Надя долго решала, что же ей надеть так, чтобы и не замерзнуть и выглядеть прилично, все-таки она едет в театр. Мама ворчала, она была против поездки, пригрозила, что пожалуется сестре, но, оказывается, Лиза сама ехала с Надей в театр. И вовсе не собиралась последнюю отговаривать.

Надя улыбнулась своему отражению в зеркале, расчесала пушистые волосы и спрятала их под капюшон. Мама обиженно покачала головой и ушла в комнату. Младшая дочь всегда отличалась упрямством.

— Ма, я пошла, пока! — крикнула Надя и хлопнула дверью. Лиза уже наверняка ждала на станции.

Наде не верилось, что едет, она всю дорогу думала о театре. Так бывает, когда ты долго чего-то хочешь, мечта начинает осуществляться, а тебе все не верится.

Возле театра было шумно, продавали с рук билеты. Дождь уже кончился, да и ветер стал тише, в лужах тонули тяжелые листья. Перед самым входом в театр Надежда подняла голову: театр был небольшим, но все равно величественным, когда-то Купеческий Клуб, он, конечно же, выделялся из ряда зданий по всей улице. И, несомненно, привлекал к себе внимание. А по вечерам в лучах специальной подсветки казался по-настоящему торжественным. Кроме того, он недавно отметил юбилей, весьма впечатляющую дату, что не могло не придать ему солидности. В этих стенах творили одни из самых замечательных служителей Мельпомены. Их сменяли поколения, одно за другим, они бережно сохраняли традиции, почерк театра и его уникальную узнаваемость. Спектакли «Ленкома» всегда были особенными, яркими, сложными. Надю именно это и подкупало.

Они с Лизой поднялись по широкой лестнице.

— У нас еще есть время, — сказала Лизавета, — можем походить по фойе, — предложила она.

— Да, я хочу посмотреть портретную галерею актеров, — тут же сообщила Надя. Сестра махнула рукой, мол, иди, я догоню.

Лица, лица… молодые и не очень, знаменитые и неизвестные. Некоторые из них уже добились успеха и надолго останутся в памяти, а другим еще предстояло пройти этот путь. И у каждого он будет своим, и многое будет зависеть от самых, казалось бы, непредсказуемых и неожиданных поворотов и событий. Не последнюю роль играл и кинематограф. Он дарил широкую узнаваемость, он с колоссальной быстротой вел к успеху, звездности. Звезда…

Наде почему-то не нравилось это нынче популярное определение. Оно звучало красиво, восторженно, но по сути своей было каким-то отстраненным, отчужденным. Ведь звезды так далеки, так недосягаемы и равнодушно-холодны. Талант, гениальность, виртуозность — вот настоящие определения. В них виден труд, эмоциональная щедрость, фейерверк чувств, заразительная энергетика.

Да, на сцене больше возможности раскрыть себя. В одном спектакле нет дублей, нет повторов, не должно быть ошибок — все творится здесь и сейчас, и актер не имеет права на халтуру. Потому что ложь и нарочитость ощущаются сразу, с первых минут. Зритель — строгий, но благодарный. Аплодисменты, крики «браво!», горящие глаза, льющийся из зала поток восхищения и восторга. Происходит мощнейший обмен…

Надежда прошла вдоль портретов, остановилась возле корифеев. Так была поглощена своими мыслями, что не сразу услышала, как за ее спиной разговаривали двое. Капризный женский голос выражал недовольство, связанное с автомобильными пробками в столице, пришлось выехать из дому чуть ли не за два часа. Этого времени вполне хватило бы на уйму других дел, и вообще совсем необязательно таскаться по театрам, есть места, где гораздо веселее. Девица жаловалась и жаловалась до тех пор, пока ее спутнику не надоело. Он сказал что-то негромко, но резко. Она растерянно умолкла, в этот момент Надя обернулась. Фертовский ее не заметил. С непроницаемым лицом он смотрел в другую сторону, все те же равнодушие и надменность.

— Николя, — заворковала девица и прильнула к нему, — ну, не сердись, пожалуйста! Ты же знаешь, что у меня был трудный день — презентации, показ, — начала перечислять она.

«Я не сомневалась, что Фертовский встречается с «модельками», — грустно подумала Андреева. С ними встречались в основном все, кто умел зарабатывать деньги, а некоторые, кто не был особенно отягощен интеллектом, женились на них. Напротив Нади находилась типичная представительница племени «моделек». Высокая, длинноногая, с кукольными чертами лица, белокурые волосы с вертикальной химией делали ее лицо еще больше похожей на куклу. Конечно, одета по последнему писку моды, везде открыто чуть больше, чем надо. Она пришла в театр, чтобы показать себя, но поскольку на нее мало кто обращал внимания, быстро заскучала.

Надя поспешила спрятаться и стала наблюдать из-за укрытия, почему-то не хотелось, чтобы Фертовский ее заметил. Он, наконец, повернулся к своей спутнице, досадливо хмыкнул, почти не разжимая губ, что-то ей опять сказал. Через секунду девица взяла его под руку, и они направились в партер. Ну, конечно же, в партер, куда еще?

Наде и Лизе светил амфитеатр. Вот и замечательно! Меньше шансов столкнуться с Фертовским. Хорошо, что он ее не видел. Пришлось бы здороваться, что-то говорить, выдерживая оценивающие и двусмысленные взгляды «модельки». Знала бы она, как Фертовский еще несколько месяцев назад влюбился в Надю, целовал ее, а потом спас от огня. Этот мужчина страдал. И сейчас, спустя время, много стало видеться в ином свете. Да, объяснение в любви Фертовского оказалось не самым романтичным, даже унизительным, но он хотел быть честным и прямым. Он не скрывал и не лукавил. Самое главное, что он все-таки сказал о своей любви. И глаза его тогда смотрели на Надю совсем не так, как сейчас на худосочную модель. Тогда зачем он с ней встречается? Если он так страстно и горячо говорил Наде о своих чувствах, то почему отдал предпочтение другой?

От возмущения Андреева даже вскочила.

— Сядь! Ты что? — зашипела Лиза, дернув ее за руку. — Спектакль уже начался.

Надя словно проснулась, быстро извинилась и уставилась на сцену. И как это Фертовскому удалось так занять ее мысли, что она совсем забыла, зачем сюда явилась? Надя собралась, шумно выдохнула, сосредоточилась и через минуту забыла о Фертовском. Она с головой окунулась в атмосферу происходящего на сцене и почувствовала приятное волнение, когда на ней появился главный герой.

Однако чем больше Андреева смотрела, тем сильнее изумлялась. Когда-то увиденный ею в кино герой, такой элегантный, сдержанный, невероятно умный, вызвавший неподдельное восхищение, убедил Надю в том, что и в жизни он такой. Ну, или почти такой. И что же? Строгий, явно дорогой, костюм сменили потертые джинсы, волосы жгучего брюнета стали рыжими перьями, в ухе серьга. А манеры? Нет, Надежда, конечно, читала Кена Кизи5 и помнила сюжет, но… перевоплощение актера было таким разительным, словно перед ней предстал совсем другой человек. И ей стало смешно, что она приписала артисту черты человека, которого он играл в кино. Известный британский актер6 однажды на явный комплимент в адрес своего героя ответил: «Просто я профессиональный притворщик». И ничего иного. Игра актера по сути своей — ложь. Но он заставил поверить, что это правда.

И если актеру верят, значит, он максимально убедителен и по-настоящему талантлив. И Надя поверила, слишком органичен он был тогда в этой роли, органичен, целостен. Впрочем, как и сейчас, когда вразвалку ходил по сцене, сквернословил, обманывал, говорил непристойности. Да, в нем, конечно, были и положительные черты, но он был непреодолимо далек от образа Егора Шубина — мужчины-идеала Нади. Нет, она не испытывала разочарования, была слишком разумной, скорее, замешательство, причем от собственной наивности. А ведь прав батюшка Иоанн и еще как, довольно часто мы весьма необдуманно судим о других, принимаем за истину то, что лежит на поверхности. Повешенные нами на человека ярлыки, лишают нас возможности понимания. Мы перестаем видеть в этом человеке что-то, кроме того, что уже видели и приписали ему, как неотъемлемое качество. А если он начинает вести себя не так, как мы ожидали, мы решительно отказываемся в это верить. Найденные нами объяснения его поведению, оказываются ошибочными, мы не в состоянии признать за этим человеком других черт, помимо тех, которые однажды признали.

В какой-то степени это напоминает и театр. Здесь на актере надета маска, которая на время спектакля определяет его роль и при правильном раскладе у зрителя не возникает потребности знать, что на самом деле под ней. Однако любой спектакль имеет финал, и маска перестает что-либо значить. Человек просто избавляется от нее и становится самим собой. Это и просто, и непостижимо. Особенно, касаемо отрицательных ролей. При высоком профессионализме актера так легко было поверить, что он злодей, и как сложно признать, что этого нет на самом деле. Мы словно теряем доверие у самих себя, мы чувствуем, что нас обманывали, но так искусно, что мы теряемся и находим слишком простой выход, мы не желаем сдаваться и признать, что реальность иная.

***

В антракте Лизе очень захотелось кофе, она с упоением вспоминала дни своей театральной юности, когда с подругой ездила в столицу почти на каждую премьеру, а в перерывах между актами спектакля они пили огненный и невероятно горький кофе.

Наде кофе не хотелось, она отправила сестру в буфет, а сама с любопытством стала осматривать настоящую карету, находящуюся в фойе театра.

— Добрый вечер! — услышала где-то сбоку.

Все-таки они встретились!