Глава 52. Наташа

Каждую ночь мне снится Иван, и утром я просыпаюсь с сожалением, осознавая, где я. Дело даже не в том, что на несколько дней я осталась в квартире мужа, чтобы, пока его нет, спокойно собрать вещи, заодно подыскать нам с Деном новое жилье. Дело в том, что я просто в растерянности. Оглядываюсь назад, на свою жизнь, бывшую и настоящую, и с горечью понимаю, в каком болоте я увязла по самое горло. Оно меня душит. Просто убивает — медленно и мучительно. Есть только три дня, проведенные в далеком уральском городе, с мужчиной, который встряхнул меня, вернул к жизни и… от которого я отказалась…

После командировки я слепая, глухая, немая — я все еще в Екатеринбурге, с Иваном. Там осталась часть меня, там мне было хорошо и счастливо, а здесь все серо и убого. Не могу вернуться оттуда, а очнувшись, кроме пустоты и одиночества, ничего не испытываю.

Я запрещаю себе думать об Иване, но снова и снова вспоминаю его. Его запах, руки, губы… Тело мгновенно реагирует, изнывает в тоске по безумным ласкам, бархатному голосу…

Мне плохо. Я рассеянная, чужая, в тупике. Смысл жизни потерян, но по-другому никак.

Курьер привез Ванины подарки, я оставила их у Сони. Так и лежат у нее, не развернутые. Не могу забрать их. Пока. Только Денису вручила машинку и теперь, глядя как сын играет с ней, грущу, вспоминая свою "командировку".

Иван удален из друзей в ОК, внесен в черный список телефона. Максимально вычеркнут из жизни. Даже Соне я запретила общаться с ним. Подруга поддержала меня. Сначала радовалсь нашей с Ваней горячей встрече, а потом…

— Козел! — и при мне без сожаления удалила все его контакты. — Так-то, — удовлетворенная работой повернулась ко мне. — Что делать теперь будешь?

— Пойду вещи собирать. Пока Пашки нет, хочу съехать. Желательно куда-нибудь подальше, только еще не нашла куда.

— Я тоже поищу. У своих спрошу, может, что подскажут. Но если что — мои двери всегда открыты. Слушай, Натка, а если Иван твой приедет? Ну вдруг? Адрес же мой знает и тебя найдет.

— Как приедет, так и уедет. Я с женатыми дел иметь не хочу и не буду.

— А если разведется?

— Соня! Он меня обманул с самого начала! Всегда будет обманывать? А может у него таких, как я…

Я зажала рот рукой. Не смотря на обиду и разочарование не хочу думать об Иване плохо. Я же видела его глаза, слышала его голос. Сердцем чую — он не врал. Я ему понравилась.

— Знаешь, я уговариваю себя, что все сделала правильно. Иван женат, а значит, у нас нет будущего. Не хочу быть причиной ссор в его семье.

— Ну-ну, — внимательно всматриваясь в мои глаза, задумчиво ответила на мои оправдания подружка.

Я забуду его. Не сразу, но забуду. Постараюсь. Но, он, зараза такая, снится и снится. И во сне он такой… желанный… мой…

Сквозь сон чувствую сладкий цветочный аромат. Открываю глаза — рядом на подушке лежит букет из пяти темно-красных роз в прозрачной упаковке, перевязанный белой атласной ленточкой. За окном занимается рассвет, дом еще отсыпается после трудовой недели, и только в нашей спальне повисло подозрительно тихое напряжение.

— Доброе утро, любимая! — Паша, давно небритый, похудевший, сидя на корточках возле кровати в одних трусах, сияет ярче лампочки, разрывает утреннюю тишину хриплым голосом и тянется губами с поцелуем.

В ужасе подрываюсь, прикрываюсь одеялом, лихорадочно вспоминая какой сегодня день. Почему муж здесь, а не в КПЗ?

— Паша? Ты как… тебя же на 15 суток посадили, прошло девять…

— Договорился, — скалится широченной улыбкой. — Вот, это тебе. Соскучился.

— Спасибо, — холодно благодарю за протянутые цветы, откладываю их обратно и нехотя подставляю щеку, не желая спрашивать, где он взял букет в такую рань. — Не стоило.

Мои слова остаются без внимания. Муж убирает цветы с подушки, перекладывая их на тумбочку, и уверено забирается ко мне под одеяло.

— Эй, ты чего, — возмущаюсь намерениями мужа, отодвигаюсь насколько могу, перетягивая на себя одеяло.

— Чего-чего? А ты думала, на этом подарки закончились?

— Ты что задумал? Не надо!

Паша не дал отстраниться дальше, навалился телом на меня, покрывая быстрыми поцелуями щеки, царапая жесткой щетиной кожу, двигаясь губами к уху и ниже — по шее. Шершавые руки заскользили по телу, задирая шелковую ночнушку вверх, оголяя кожу. От тяжести мужского тела не то что шевелиться, дышать невозможно. Тело противится мужу. Не тому мужчине оно хотело бы отдаться. А этот уже голый и упирается в меня своим отростком.

— Я не хочу, не надо! Паша! — кручу головой, дергаюсь телом, чтобы увернуться от наглых поцелуев, глотнуть воздуха, и повышаю голос, давая понять, что если он не остановится, я закричу и разбужу сына и мать. Изворачиваюсь как могу, но сил не хватает.

— Блядь, достала, — после недолгих попыток приласкать меня муж раздраженно выплюнул и приподнялся.

Радуюсь, что на этом все, свобода, но… НЕТ!

В следующее мгновение он резко перевернул меня на живот, я даже не успела пикнуть от неожиданности. Одной рукой придавил поясницу, ограничивая шевеление, другой рукой резко стянул трусики, причиняя боль коже, обжигая ее скрученной в жгут тканью. Все так быстро, неприятно. Я всхлипываю в подушку от собственного бессилия. Не хочу! Противно!

Слышу шуршание фольги и быстро оказываюсь снова придавленной тяжестью мужского тела.

Он раздвигает мои ягодицы и сразу входит. Резко и на всю длину. Я чувствую, как стенки влагалища мгновенно покрылись мелкими трещинками от неподготовленного вторжения. Мне кажется, я слышу, как рвется кожа там, внутри. Я сухая! Мне жутко больно!

Вздрагиваю от каждого толчка. Вжимаюсь лицом в подушку, желая раствориться в ней, подавляю в ней крик боли. Одной рукой с силой сжимаю наволочку, другой упираюсь в бедро мужа, безрезультатно пытаясь придержать его напор.

Какого хрена он так делает? Это же насилие!

Почему-то я уверена, что мой крик в подушку он расценивает как стон удовольствия, видимо, считает, что мне нравится такое его поведение и резкое вторжение, и начинает вдалбливаться в меня все сильнее и быстрее. Боль во влагалище немного притупляется. Я лежу все также лицом в подушку и не могу разжать пальцы, которые стискивают ткань наволочки. Как будто это моя соломинка. Мое спасение. Облегчение боли бывшей и будущей.

Ни звука.

Только шлепки о мои ягодицы. Сбитое дыхание надо мной.

Жгучий стыд за эту ситуацию. Предательство, обида за слабость, ненависть. И зияющий угольной чернотой жирный крест на моем разбитом сердце.

Он продолжает вбиваться в меня. Внезапно резко выходит, приподнимает мой зад выше и его пальцы задевают вход во влагалище. Ты только что поранил мне кожу членом! Не лезь теперь пальцами, будет снова больно. Больнее!

Я дергаю попой в сторону, недовольно мычу, и он понимает, что его пальцы в себе я не хочу. Их снова заменяет его член. Марафон продолжается.

Я чувствую, как он во мне увеличился. Это значит, что скоро конец. Скорее бы уже кончилось это мучение!

— Ненавижу тебя! — отрываю голову от подушки, и вселенская злость распирает меня. Я говорю то, что чувствую в этот момент, вкладывая в эти слова все, что накопилось за последнее время. Можно было бы убить словом — не задумалась бы ни на секунду. — Ненавижу!

— Что?

Он замер — мои эмоции слишком сильно прозвучали. Не вовремя. Не понравились.

— Что?! Сука! — взорвался рыком над моей головой. Бешеное озлобленное чудовище одновременно с сильным толчком членом схватило меня за волосы и дернуло на себя.

От боли я вскрикнула…

А муж застонал в экстазе, запульсировал во мне. Еще несколько конвульсий внутри. Отпустил зажатые в кулак мои волосы, вынул член, освободил его от резинки и обессилено лег рядом на спину, громко дыша и успокаивая дыхание.

А я давлюсь слезами в подушку, сжавшись в комочек. Между ног саднит, в груди болит. Душа кровоточит.

— Дай мне развод, — говорю сквозь слезы.

— Даже не думай.

Сволочь.

Сползаю с кровати, накидываю халат и, перебирая руками, по стеночке иду в ванную. Закрываю дверь на заложку, опускаюсь на коврик коленями.

— А-а-а! — вырывается из груди. Сначала тихо, потом громче и громче. Я бью кулаками по полу и кричу. Кричу. Кричу. От бессилия, унижения, грязи, собственной глупости и недальновидности.

Дверь распахивается. На пол сыпятся щепки и металлические детали сломанной защелки. Встревоженный моими криками Павел стоит в проеме, загораживая его своим крупным телом, а за ним с вытаращенными глазами перепуганная свекровь.

Меня бьет истерика. Лицо мокрое от слез, волосы липнут к щекам, крупная дрожь трясет тело, и я продолжаю кричать…

— Тише, тише, ты чего, зай? — муж опускается на колени, встряхивает меня за плечи, бьет по щекам.

— Не прикасайся! Уйди! — отшатываюсь от него, отмахиваюсь как от прокаженного.

Он подхватывает меня на руки. Я извиваюсь как могу и на сколько хватает сил, мне противны его прикосновения и он сам.

— Пусти-и! Ненавижу! Не трогай!

Он заносит меня в нашу спальню, кладет на кровать, придавливает коленом ноги, придерживает руки, потому что я тянусь к его лицу, чтобы расцарапать это ненавистную рожу, которая позволяет себе топтать в грязь меня и мои чувства. Из-за которого я потеряла веру в людей, в любовь.

Откуда-то появился стакан с водой, в меня насильно вливают жидкость. Она с запахом и привкусом успокоительного.

Меня все еще держат. Фоном неразборчивые голоса — мужской и женский. Не слышу слов.

Через несколько минут истерика отпускает. Я сворачиваюсь клубком, меня укрывают одеялом.

— Отпусти меня, пожалуйста! Зачем все это? — шепчу с закрытыми глазами.

— Спи!