Глава 21. Подарок

Камиль

У него еще язык поворачивается меня сыном называть. Нарисовался — не сотрешь!

— Я пойду, — выкручивается брат. — Обещал Артуру покатать его на лошади. — Он хлопает меня по плечу и тянется к стволу. — Это тебе не нужно, — говорит тихо, обезоруживая меня и оставляя нас с Захиром Асмановым наедине.

Мы смотрим друг на друга, а сказать совсем нечего. Хаос мыслей пронзает мозг, но ни одна не хочет быть озвученной. Слишком много времени прошло, много пережито, много воды утекло. Боль, разочарование, тоска, что овладели мальчишкой-сиротой, с возрастом превратились в непробиваемый панцирь недоверия и гнева.

— Ты удивлен, я понимаю, — начинает Асманов, но я, игнорируя его, иду к бару.

Беру первую попавшуюся бутылку, наливаю немного и проглатываю одним глотком. Горячий шар обжигает грудь, приятной расслабляющей волной разливается по телу, стреляет в мозг, заглушая кричащих в душе демонов.

— Ты пропал на двадцать пять лет, а вернувшись, подсунул мне свою жену. Странно, чему я удивляюсь? — Снимаю куртку, оставляю ее на диване, а сам усаживаюсь в хозяйское кресло.

— Камиль, если ты позволишь мне объясниться, то надеюсь, мы поймем друг друга.

— Я тебя никогда не пойму. Не пойму, как можно бросить своего малолетнего сына, лишившегося матери, на произвол судьбы. Как можно спокойно устраивать свою личную жизнь, а потом вернуться и создать этому же сыну тонну проблем. Да-да! Охренительно приятно знать, что я встречался с женой своего папаши. Что она обманывала меня по его приказу. Предавала. Причинила мне столько боли, сколько ты не причинил, когда исчез. И даже сейчас она продолжает пить мою кровь. Меня ведь посадят. Без вариантов. Но знаешь, что самое противное? Ты! Ты хотел разлучить меня с Асей! И ты этого добился, потому что совсем скоро нас разделит тюремная решетка. — Я подаюсь вперед и шиплю: — Вот за это никогда не прощу!

— Камиль, все не так, как тебе кажется.

— Правда? — горько усмехаюсь и откидываюсь на спинку кресла. — А ты своему сыну младшему, братишке моему, эту же хрень впаривать будешь? Или в детдом его закинешь года через три-четыре?

Он опускает взгляд. Стыдно? Ни за что не поверю!

— Камиль, мне нет оправдания. Когда одумался, тебя уже Чеховской усыновил. Ты был счастлив рядом с братом. Чеховского папой называл. Я не посмел вновь все разрушить. Поэтому смирился и научился жить без вас.

— Без нас?

— Без тебя и Насти. — Он садится и, свесив голову, скрещивает пальцы. — Тяжело было. В то время ты постыдился бы меня. Годы потребовались, чтобы я взял себя в руки. Почти двадцать лет… А потом свыкся, Римму встретил. Она была милой деревенской девушкой…

— Пока бабки не понюхала, — фыркаю, не скрывая злорадной улыбки.

— У нас уже Тимур родился, когда я узнал, чем ты занимаешься. Очень расстроился.

Ну конечно, расстроился он! Даже комментировать это не хочу. Просто послушаю, как он мне тут о своей отцовской любви поведает.

— Долго думал, как бы помочь тебе, вытянуть из этого болота. Вот Римма и предложила свою помощь. Мы планировали, что она просто подружится с тобой, подготовит к встрече со мной, а дальше уже вместе с ней как-нибудь… Увлеклась она тобой, Камиль, — вздыхает он, нервно заламывая пальцы. — Влюбилась. Пытался переубедить ее, но бесполезно.

— Ты уверен, что мной увлеклась, а не моим банковским счетом? — язвлю, не удержавшись.

— Уже не знаю. Она стала беспокойной. Мы часто ругались. Это отражалось и на ваших отношениях. Позже я узнал, что вы…

— Спим.

— Да, — кивает он. — Сразу дал ей развод. Пообещал, что о Тимуре сам позабочусь. Поверил, что она сумеет сделать тебя счастливым и вырвать из бандитских сетей. Дал ей свободу, шанс все с начала с тобой начать.

— Она заявила мне, что беременна! За нос водила! Лживая, мерзкая сука! По-твоему, этого я заслужил? Это твой подарок старшему сыну? Твое искупление?

— Камиль, я узнал об этом уже после вашего расставания. Попросил ее отстать от тебя. Даже вернуть к нам пытался. Но… не узнавал ее. Долей в клубе заинтересовалась. Дорогие шмотки стали привлекать ее больше, чем забота о сыне. Будто подменили.

— Это я ее испортил, — усмехаюсь.

— Ты никого не можешь испортить. Ты же Настин сын.

— Да, я ее сын. Только ее. Но как я сказал тебе, мне на все плевать. За Асю не прощу.

— Мне когда Римма сообщила, что у тебя девушка появилась, я начал искать, кто такая, откуда. Я поверить не мог, узнавая в ней Настю. Не внешне. Характер такой же. Сильная, но нежная. Смелая, но застенчивая. Настойчивая, но милосердная. Камиль, я не хотел, чтобы ты прошел через то же, что и я. Любить такую женщину опасно. Она рассудка лишит. Сам не заметишь, как умрешь. Не телом. Душой, Камиль, умрешь.

— Я живу рядом с ней. Дышу. Чувствую себя счастливым и нужным. Нужным не за умение метко стрелять, а за то, что я просто есть.

— Это сказка, Камиль.

— Пусть! Но я хочу в нее верить, потому что нажрался дерьма за свою жизнь! Ты должен был понять, что никто не встанет между нами, в тот день, когда я пристрелил твою суку.

Он поднимает лицо. Смотрит на меня с прискорбием. Даже интересно, верит, что я Ермакову укокошил? Или знал о ее наклонностях? Безумный мужик. Какой-то наивный. Может, не врет: помочь хотел. Да не тем путем пошел. Как бы то ни было, сложно видеть в нем родного отца. Человек, которого я помню из детства, и тот, что сейчас сидит напротив, — две разные личности, и от обоих я получил свои удары.

Снова опускает голову. Молча. Не стану иронизировать. Моя медсестричка это бы не одобрила. Да и не по-мужски будет над родным отцом насмехаться. Сломленный он. Прав дядя Наиль, Захир Асманов любил так сильно, что умер вместе со своей любимой. Его тело живо, но душа — нет. А разве может человек без души поступать по велению сердца? Моя мама действительно умела обольщать. Так головы Чеховскому и Асманову вскружила, что оба так и прожили до старости, храня чувства к ней. Жутко. Волоски над кожей поднимаются от мысли, что стало бы со мной, потеряй я свою медсестричку. Утопился бы, удавился, застрелился, заживо сжег себя. Но жизни без нее не представляю. В крови купаться буду, глотки грызть, хребты ломать ради нее.

— Ты знаешь, что мы с тобой в одной камере сидели, когда меня арестовали? — спрашиваю, совладав с эмоциями.

Его взгляд становится хмурым, сосредоточенным.

— Нет… Так это тебя избитого среди ночи в камеру закинули?

Киваю и пальцем указываю на шрам на брови.

— Пометили, — смеюсь. — Чтобы не забывал, в зеркало глядя.

— Ты так на Настю похож, — произносит он с отрешенной полуулыбкой. — Глаза черные, как у Асмановых, а в остальном — копия Насти. Сердце у тебя открытое, Камиль. Поэтому ему всегда больно.

— Хватит обо мне, — обрываю его грубее, чем следует. — Скажи лучше, сам за что взят был?

— Копал. Почву прощупывал, что собой Адель представляет, Глеб, Азиз. У Риммы не вышло тебя на свет вывести, но не сдаваться же теперь. Ну и загребли с какими-то типами. А выйдя, узнал, что накануне… Римма убита была.

— Мной убита.

Он опять отмалчивается.

— Почему сразу за наследством не пришел?

— Надо было ее родителей оповестить, с похоронами разобраться, с документами. Промотался. Как освободился, сразу же вернулся. Только не за наследством. Я, Камиль, не бедствую. Шеф-поваром в хорошем ресторане работаю. Долю в клубе Римма обманом получила. Она твоя по праву.

— Выручка с клубной доли покруче зарплаты шеф-повара. Братишке моему лишней не будет.

— Камиль… Ее родители знают, кого обвиняют в убийстве их дочери. Думаешь, я сейчас в завидном положении? Один неверный шаг — и они решат, что мы действовали сообща.

— Так скажи им правду, что двадцать пять лет назад ты бросил меня в детском доме, я вырос бандюганом и шлепнул их дочурку. Если тебя только это беспокоит. Да и потом, ты же как-то собираешься объяснять им покупку моей квартиры. Не ясно только, нахрена она тебе сдалась?

— К корням вернуться решил. Свою продал, сюда перебраться хочу. Глядишь, с Наилем снова сдружусь, помогу ему с рестораном.

— Заодно ко мне на свиданки ходить будешь, — хмыкаю, усмехаясь, и встаю с кресла.

В баре наливаю себе еще. Двойную порцию. Проглатываю, сжимаю челюсти и перевариваю все, что он рассказал. Что-то не сходится. Асманов не может отказаться от наследства сына. Только совершеннолетний наследник имеет право на отказ. Значит, пока Тимуру не исполнится восемнадцать, его клубной долей никто не может распоряжаться.

— Тебя допрашивал следователь? — задаю вопрос, не оборачиваясь.

— Да, два раза.

Черт! Он из-за следака хочет дельце с отказом от наследства провернуть. Если долю получит, то нас заподозрят в сговоре. За свою шкуру боится? Вряд ли. В его глазах жизни нет. А пацана старики вырастят. Тогда зачем? Ответ только один: наследство — прямое доказательство убийства. Это моя дорога за решетку.

— И что ты ему сказал? — интересуюсь, по-прежнему стоя к нему спиной.

— Поведал ему о срывах Риммы, о том, как из петли ее вытаскивал, как желудок промывал, когда таблеток наглоталась.

Оборачиваюсь с ощущением холодного липкого пота на спине. Ермакова была дурой, но не суицидницей. Она рассчитывала, что ствол не заряжен, или что я вовремя ее остановлю. Не хотела она умирать. Роскошная свободная жизнь влекла. Хищный азарт.

— Ты врешь, — проговариваю.

— Следователь мне поверил, — спокойно отвечает он. — И в то, что при нашей последней встрече она грозилась мне самоубийством из твоего пистолета, чтобы обоим сразу отомстить. Разозлился он. Ведь твой адвокат теперь на этом защиту строит. Ты не сядешь, Камиль. Ты будешь оправдан. Женишься. Уедешь, куда захочешь. А я тут за Ромкой приглядывать буду. Настя же просила.

Охренеть! У Асманова включились мозги? В другой раз отказался бы от его помощи, но сейчас только о своей девочке думаю. Не должна она быть женой заключенного, ждать меня, ночами в подушку рыдать. И убегать не должна.

— Ладно, — киваю согласно. — Брат решит вопрос с наследством. Полгода еще не прошло. Сделает все четко, будто у Риммы не было никакой законной доли. Но у меня условие. Я никогда ничего не беру даром. Не люблю быть обязанным. Я отменяю сделку купли-продажи квартиры. Когда все закончится, дарственную на братишку напишу. Вам сейчас жить есть где?

— Мы комнату сняли. Но Роман предложил тут пожить.

— Хорошо. У Артура отличная няня. Заодно за Тимуром присмотрит. А ты своими делами займись. С дядей Наилем вроде встретиться хотел?

Асманов воодушевляется:

— Рәхмәт, улым!

— Не за что, — отвечаю, беру куртку и направляюсь к двери. По-хорошему пожать бы ему хоть руку. Но гребаная гордость не позволяет. Медсестричку надо. Она умеет из меня что-то хорошее вытаскивать, затаенное светлое обнажать. — Увидимся!

Созваниваюсь с Азизом узнать, где они. Хочу прямо сейчас к своей девочке. Обрадовать ее, поцеловать, к себе прижать, вдохнуть ее запах, услышать голос. Такой успокаивающий…

— Мы у вас, брат, — сообщает Азиз. — Сестре плохо стало. Попросила домой вернуть.

— Что случилось?! — Выскакиваю на улицу и бросаюсь к машине. — Почему плохо?!

— Говорит, не позавтракала. Голова закружилась. Ты не волнуйся. Я рядом.

— А Надежда Васильевна?

— Настя настояла домой ее завезти.

— Сейчас как она? — Завожу машину, выруливаю со двора.

— Тебе лучше приехать. Ты только не гони. Она в комнате. Думаю, спит.

— Думаешь?! Проверь!

Азиз ворчит, но слышно, как шлепает по паркету.

— Лежит на кровати, — шепчет в трубку.

Швыряю телефон на сиденье и на всех скоростях несусь домой. Еще мне не хватало, чтобы моя девочка заболела накануне свадьбы. Или снова из-за какой-нибудь дряни издергалась. Вокруг меня хватит сволочей, которые с радостью ее отравят.

Ворвавшись в квартиру, тут же хватаю Азиза за грудки и пригвождаю к стене.

— С кем вы встречались? — цежу ему в лицо.

Он испуганно хлопает глазами:

— Ни с кем, брат, клянусь! Она в туалет пошла, и там ей плохо стало…

Выталкиваю его из квартиры:

— Уйди с глаз!

Захлопнув дверь, шагаю в комнату.

Медсестричка сидит на кровати, держа подаренное мной кольцо на ладони. Бледная, истощенная, какая-то безжизненная. Поднимает на меня взгляд, полный страдания, и едва слышно озвучивает самые страшные для меня слова:

— Я передумала. Я хочу расстаться, Камиль…