22

Я вывернулась в слишком уж крепких объятиях, но Роман меня не отпустил, и теперь я оказалась к нему лицом.

— Ты чего? Просто танцуем же.

— На танец обычно приглашают.

— Прости, забыл про реверансы.

Сейчас в голосе Должанова не слышно было привычной иронии, алкоголь и хорошее настроение сделали голос мягким, даже приятным. Роман прокрутил меня под рукой и снова привлёк к себе.

— Втяни колючки уже, Ань.

Мне хотелось ответить, но когда я подняла глаза и столкнулась с хмельным голубым взглядом, слова словно застряли в горле. Просто танец. Мы просто потанцуем.

— Выглядишь потрясающе, — Роман наклонился и прошептал мне прямо в ухо. — Синий тебе очень идёт, Ирландо.

Рома замолчал и просто двигался. Медленная песня какой-то зарубежной современной группы лилась протяжно и затягивала в транс спокойствия и расслабленности. Голова начала кружиться от запаха одеколона Должанова и жара его тела. Слишком горячая, его ладонь ощущалась через тонкую ткань платья, и я стала чувствовать, что плыву в его объятиях, расслабляюсь настолько, что забываю, с кем сейчас танцую. Рома умеет наслать морок, отключающий мозги, мне ли не знать.

— Что ты делаешь?

— Нюхаю твои волосы. Ты приятно пахнешь — свежестью и морем. Мне очень нравится.

О Господи! Он серьёзно? Это уже слишком, если что так. Слишком вообще и слишком лично для меня. Надо заканчивать это глупое действо. Хоть песня ещё не закончилась, я попробовала высвободиться, однако мне это не удалось. Спокойствие и расслабленность только таковыми казались, потому что стоило мне лишь дёрнуться, как рука на талии окаменела, а ладонь сжали крепкие пальцы. Не больно, но по-тихому мне не слиться. Не верещать же на всю квартиру, перекрикивая музыку. Все решат, что я зашуганная или вообще сумасшедшая какая-нибудь.

— Ты слишком напряжена, — Роман сказал абсолютно спокойно, не прекращая плавно двигаться в танце, и мягко улыбнулся. — Расслабься, Ань, я тебя не съем.

Ведь действительно, ну не съест же. А если попытается, всегда можно выбить зубы.

— С тобой по-другому и нельзя, Роман Игоревич. Опасно расслабляться.

— О! Так ты признаёшь, что боишься моего очарования? — кошачья улыбка стала ещё шире.

— Скорее разочарования. Но это мы уже проходили.

— Мы выросли с тех пор.

— Даже ты?

Певица на доли секунды замолчала, а потом разразилась долгим затяжным припевом, низвергая на слушателей поток запредельных эмоций, которые она пыталась вложить в свой голос. Разговаривать и так приходилось слишком близко, но теперь Роман склонился ещё ближе, коснувшись вскользь губами моего виска и приглушённо проговорил в самое ухо:

— Ты не думала, что всё было бы проще, стань мы любовниками?

Сначала я подумала, что мне послышалось. Настолько опешила.

— Рома, ты что, предлагаешь мне переспать с тобой?

— А ты бы этого хотела?

Он перешёл все возможные и невозможные границы. Алкоголь алкоголем, но это совсем уж за рамками. Плевать, что песня не закончилась, она мне совсем и не нравится. Плевать, что подумают остальные. Я резко выдернула руку из ладони Романа и сделала шаг назад. Пусть скажет спасибо, что ещё пощёчину не залепила.

— Совсем одурел?

— Ну чего ты? — Должанов обхватил снова меня за талию и притянул к себе. — Просто деловое предложение. И не одноразовое. Зато сколько преимуществ, не находишь?

— Пошёл ты, Рома, — со всей силы толкнула его в грудь. — Ты совсем уже берегов не видишь?!

Я развернулась и почти побежала. Злость кипятила кровь, а алкоголь только подогревал. Это же надо опуститься так низко, чтобы вот так предложить секс. Словно это очередной деловой контракт, пункт в трудовом договоре. Неужели каким-то своим поведением я дала Должанову повод сделать мне столь похабное предложение.

О нет, Аня! Не надо сразу искать проблему в себе. Это же Роман, мать его, Должанов. Так что ничего удивительного.

Я выскочила на балкон в одном платье и глубоко вдохнула ртом холодный воздух. Несмотря на то, что платье тонкое, а руки открыты, холода я не ощутила — настолько моё тело горело от негодования.

Сделала ещё глубокий вдох, и ещё. Кажется, сердце начинало стучать ровнее. Но вместе с тем вернулась и чувствительность к холоду. Весна только начинала вступать в свои права, и даже днём, когда пригревало тёплое солнце, было довольно холодно. А сейчас, ветреной ночью, уж тем более.

Я обхватила себя руками и поёжилась, но возвращаться в квартиру не хотела. Я ведь только-только в глубине души стала пытаться рассмотреть в Романе изменения. Он ведь повзрослел, думалось мне. Его преданность делу, талант вызывали уважение. И мне стало казаться, что он действительно изменился, и что мы даже сможем общаться, сможем слажено работать.

Но ни черта он не изменился. Стал ещё более циничным и самовлюблённым. Мудак одним словом.

Я услышала, как сзади тихо хлопнула дверь.

— Чего тебе? Больше некому предложить потрахаться, что ли? — сердце снова гулко забилось от злости и негодования.

Роман молчал. Он достал из-за уха сигарету и подкурил. Выпустил сизый дым, вглядываясь в тёмное беззвёздное небо. Кажется, он пьян сильнее, чем мне показалось во время танца. Хотя, мне-то какая разница?

Я развернулась, чтобы уйти, но Должанов задержал меня, ухватив за запястье.

— Отпусти, — я попыталась вырваться, но Роман не выпустил.

— Ань, подожди. Пожалуйста.

Не знаю почему, но я остановилась, и тогда почувствовала, что моё запястье свободно.

— Прости, если обидел.

Серьёзно?

— Ром, ты предложил мне спать с тобой. По-твоему, я не должна была обидеться?

— Извини, — Должанов стал непривычно серьёзным. — Я просто… Знаешь, помутилось как-то, вот и сказал глупость.

Новый порыв ветра заставил поёжиться снова, растрепал волосы и обдал запахом, который окутывал меня во время танца. Рома выглядел растерянным, он запустил пальцы в волосы, помогая ветру растрепать их на макушке.

— Ты злишься на меня, — Роман сделал ко мне шаг, но замер. — За школу и все те глупости, что я вытворял. За выпускной. Я был идиотом и трусом, а ты…

Пока я стояла словно громом поражённая, пытаясь понять, не чудится ли мне этот разговор, Роман поднял руку и мягко провёл большим пальцем по щеке, оставив горящий след. Взял между пальцами прядь волос и аккуратно протянул до самых кончиков.

— Кудри мне нравятся больше, — хмельно усмехнулся, а потом снова стал серьёзным. — Прости меня.

Всё это слишком странно. Рома или пьян в стельку или это какая-то игра. Спор с Беловым, например. Или и то, и другое вместе.

— Я замерзла, пойду внутрь.

И это была правда. Зубы отбивали чечётку, а плечи покрылись гусиной кожей. А ещё мне хотелось быстрее сбежать, чтобы не стоять сейчас рядом с ним, не ощущать снова на языке ту горечь, что и в вечер выпускного. Какая глупость! Я ведь даже не была влюблена в Должанова. Ну, по крайней мере, не по уши. Наверное. Господи!