Глава 20

Я просмотрела эти проклятые видеозаписи тысячу раз, с каждым просмотром понимая, что во мне опять все застывает, как в прошлый раз, и становится страшно, что если я пойму, что это правда, я уже никогда не подниму головы. Меня это убьет. И я готова была его выслушать. В этот раз я хотела смотреть ему в глаза и слышать его оправдания, слышать его версию. Мне сейчас казалось, что я по взгляду пойму – лжет он или нет, как и тогда сразу поняла, что ОНА есть. Только в этот раз у меня внутри от боли все зашлось мгновенно, и я не могла даже сделать глоток воздуха. Снова и снова набирала его номер, но он не отвечал. Просто не отвечал. Сотовый включен, а я слышу проигрыш мелодии ожидания в сотый раз и понимаю, что это уже нельзя списать на севшую зарядку – Кирилл намеренно не берет телефон. Как же хочется найти тысячу и одну причину – почему, и в тот же момент понимаю, что это так бессмысленно. Всегда считала, что если человек действительно хочет, он и ответит и позвонит, и найдет тебя где угодно. Значит, не хочет. В «не может» я не верю уже давно. Не может – это когда умер или руки с ногами отнялись. Все остальное – это «не хочу» или «не хочу сейчас». И не нужно искать никаких красивых причин или верить в эти самые причины. Хотя, несомненно, нужно уважать чужое «не хочу». Но только не сейчас, когда я хотела вытрясти из него правду, в глаза смотреть и трясти его, цепляясь за воротник рубашки. Пусть, мать его, говорит неправду. Я готова ее выслушать. Любую. Только не прячется от меня вот так трусливо.

Но идут часы, и мне кажется, что я начинаю медленно сходить с ума. Почему, черт тебя раздери, почему ты своим молчанием подтверждаешь слова Славика? Почему ты это делаешь со мной, Кирилл? Ответь! Ну же! Возьми трубку!

В отчаянии швырнула сотовый на диван и впилась пальцами в волосы, стараясь не застонать вслух. Детям достаточно переживаний, достаточно слез, пролитых по нему и по нашему разводу. Я не хотела сейчас, чтобы они опять погрузились в эту тоску и депрессию. Кружила по его кабинету, в который раз перебирала его вещи, силясь найти хотя бы что-то. Складывала рубашки и свитера, раскачиваясь из стороны в сторону, впав в какой-то ступор и поглядывая на часы. Уже почти одиннадцать, и ни слова от него. Наверное, это самое страшное – вот так ждать звонка, как будто от этого зависит вся твоя жизнь, как будто он все может изменить. Вот заиграет знакомая мелодия, и все опять станет хорошо. Кирилл скажет, что где-то оставил сотовый, что у него было много дел по продаже магазинов. Потом мы вместе посмотрим это видео, и он даст объяснение всему. Успокоит. Ведь у каждой медали есть две стороны. Разве можно было вот так притворяться? Ладно со мной, а с детьми? Я же видела его глаза, видела, как он смотрит на них, видела эту растерянность, отчаяние. Неужели можно вот так играть? Неужели я настолько глупа и слепа?

Я не хочу опять в ту могилу, не хочу опять быть мертвой. Только что-то мне подсказывало, что в этот раз я не справлюсь. Потому что это хуже измены. Это настолько подло, что я даже представить себе не могу. Чтобы человек, проживший со мной больше двадцати лет, отец моих троих дочерей мог вот так поступить со мной и с ними? Вот так грязно использовать? Играть мною и моими чувствами настолько жестоко, что, мне кажется, я способна окончательно свихнуться, если пойму, что все это правда. Я пока боялась думать, как это воспримут дети, и из какого дна мне потом придется тянуть каждую из них. Потому что второй раз больнее, чем в первый. Намного больнее. Ведь даешь шанс и уже веришь, что в этот раз все будет хорошо. Разбиваться дважды больнее, так как собрать себя по кускам уже намного сложнее.

Встала с пола и зачем-то открыла ящик его стола. Мгновенно замерла. В горле сильно пересохло, и по спине пробежали мурашки страха – вдоль позвоночника от копчика и прямо к затылку, сжимая его в тиски по бокам так, что в глазах зарябило – в ящике лежал пистолет. Я никогда не видела у Кирилла оружия. Я вообще никогда в своей жизни не видела настоящего оружия. Только в кино. Протянула руку, чтоб дотронуться, и тут же одернула. Стало неимоверно страшно. Я протерла лицо сухими, холодными ладонями, тихо завывая от отчаяния. Это походило на какой-то жестокий кошмар, и я сейчас непременно проснусь. Непременно открою глаза, и окажется, что я сплю в своей постели у него на груди, и мне все это просто снилось. Господи! Во что ты влез, Кирилл? Что случилось в твоем проклятом прошлом? Что ты натворил? Я сердцем чувствую, что это лишь вершина айсберга. Почему у тебя в ящике стола лежит пистолет? Судорожно вздохнула, и взгляд остановился на пуговице. Той самой, что Кирилл показывал мне в электричке, когда мы ехали домой из больницы. Я взяла ее в руки и покрутила в пальцах, и вдруг меня словно что-то ударило по голове, я даже дернулась и сильно сжала пуговицу в ладони.

Та фотография в сотовом Насти, девушки Олега, на нем был плащ с такими пуговицами. Перепутать невозможно. Фото сделано крупным планом, и воротник с этой пуговицей бросался в глаза. Вот почему Кирилл так занервничал? Он тоже ее узнал. Конечно же узнал. Сколько вопросов задал про этот плащ. И в этот момент, наверное, что-то щелкнуло… что-то неуловимо изменилось в нем. Я же видела по глазам. Опять видела. Как и год назад. Но я не выяснила, я не настояла на правде, я думала совсем о другом. Боже! Почему люди совершают одни и те же ошибки снова и снова?

Тяжело дыша, закрыла ящик стола и оперлась локтями о столешницу, сжимая виски дрожащими пальцами и глядя на пуговицу. Где-то в складках дивана запиликал сотовый, возвещая о приходе смс. Вздрогнула и бросилась к нему, схватила в руки, уронила и снова подняла, всхлипывая и пытаясь дрожащими пальцами разблокировать экран. Ввела пароль и зашла в сообщения. Пока читала, держалась одной рукой за горло и сжимала все сильнее и сильнее, чтобы не взвыть на всю квартиру, не разбудить детей своим воплем безумного отчаяния. Читаю, а смысл понять не могу. Точнее, я его прекрасно понимаю, но не хочу верить, что вижу именно это. Не мог… Он не мог это мне написать.

«Я все вспомнил. Не вернусь. Не жди больше».

Осела на пол, сжимая сотовый в ладони, и чувствуя, как меня разрывает на части от боли. Все равно перенабрала номер, не желая верить, желая услышать от него лично, но опять музыка проклятая, и он мне не отвечает, вот теперь я точно знаю, что намеренно. Значит, Славик был прав. Будь он проклят, но он был прав! Ненавижууу! Как же я его ненавижу! Их обоих – и того, и другого. Мне сейчас казалось, что если б Славик не произнес вслух этих слов о предательстве, то его бы и не было вовсе. У Кирилла в сотовом сработал автоответчик, и я, вцепившись в аппарат негнущимися пальцами, прокричала рваным шепотом:

– Ненавижу! Подонок! Лучше бы ты умер там, в том городе! Лучше бы никогда не возвращался! Подонок ты и трус! В глаза не смог сказать. Ничтожество!

Ничтожествооо… проклятый лицемер. Как же ты мог всего лишь несколько часов назад говорить, что я твое все, и не имеет значения – вспомнишь или нет. Сколько гнили должно быть в человеке, чтоб вот так резать на куски другого. Глядя в глаза и целуя в губы. Убивать ложью, как ядом с замедленным действием. Отбросила сотовый и закрыла лицо руками. Я не плакала больше по нему, я только расшвыривала его вещи по комнате, превращая ее в свалку. Мяла их и швыряла по углам.

Потом падала на колени и, зарывшись в них лицом, вдыхала его запах. Как же я ненавидела себя за то, что от этого аромата все обрывается внутри и сжимается от дичайшей, смертельной тоски, что больше не почувствую вживую.

Теперь сотовый зазвонил. Вначале я его не слышала, потому что собственный вой изнутри заглушал все остальные звуки. А когда он пробился словно сквозь вату в ушах, я подползла к нему, задыхаясь от какой-то немой истерики. Увидела номер свекрови и захотелось разбить айфон о стену. Почему? Почему ты вырвал мне сердце, а я должна успокаивать и слушать твою маму? ТВОЮ! Не мою. Как же мне хочется всех вас послать к черту. И ее тоже… да, ее. Потому что родила и воспитала такую тварь, как ты! А потом ее лицо перед глазами и глаза, наполненные любовью к нашим девочкам… Нет, я не такая дрянь, как ты, Кирилл, я не умею плевать людям в лицо и всаживать нож в спину.

И я все же ответила. Свой голос не то что не узнала, я его даже не услышала. Зато я услышала ее крик:

– Женя! Женечка! Кирилла забрали, слышишь? Его забрали прямо от меня. Увезли в участок! Женяяя, они подозревают его в убийстве.

– Что?!

Мне казалось, это какой-то фарс или чья-то шутка. Для меня это было слишком на сегодня. Словно теперь я получила удар в солнечное сплетение и не могу продышаться.

– Как заб-ра-ли? – я начала заикаться, стараясь встать с пола и путаясь в разбросанных вещах Кирилла, слыша плач мамы Светы прямо в ухо. – Успокойтесь, – а у самой зуб на зуб не попадает, – расскажите спокойно!

– Он приехал ко мне часа два назад. Сам на себя не похож. Вещи грязные, глаза дикие, выпивший кажется. Слова не сказал и закрылся в своей комнате… И… Женя… Женя, он все вспомнил…мне кажется, вспомнил. Они потом приехали. В дверь звонили долго… увели его. Увели. Боже! Да что же это делается? Он же никого пальцем не трогал… он же… Женяяя, что мне делать? Куда звонить?

Мне наконец-то удалось встать, и я, шатаясь, побрела в ванную, не бросая трубку, плеснула в лицо ледяной водой, размазывая тушь и подводку. Стараясь выровнять дыхание.

– Почему вы… почему думаете, что вспомнил?

– Он… когда они его уводили, ящик в коридоре открыл и спросил, где его зажигалка, которую ты подарила. А он… он ее там оставил, понимаешь? До отъезда в город тот оставил у меня. В ящик положил, когда курить выходил, и оставил… а потом не спрашивал о ней. Мы не говорили об этом… а тут. Женя! Они ведь его выпустят? Что нам делать, а? Я не знаю.

– Я сама не знаю. Но я подумаю. Мне надо подумать, – так же стараясь вдохнуть сказала я, – я вам перезвоню. Вы лекарство примите. Не забудьте. Сейчас примите и успокойтесь.

– Он никого не убивал! Это не про Кирилла. Ты же его знаешь, Женечка, доченька? Ты же знаешь, что он на это не способен? Ох, сердце-то как колет.

Я думала, что знаю. Очень долго думала, что я его очень хорошо знаю. И так же была уверена, что знаю, на что он способен, а точнее, на что не способен, но ведь я ошиблась. Горько и жестоко ошиблась. И она ошибается. Никто из нас не знал его до конца. Как бы сильно мы его не любили, он так и остался для нас неизведанным.

– Конечно, неспособен, мама. Вы не нервничайте так. Я все выясню. Прямо сейчас туда поеду.

– А я такси возьму и к вам.

– Не надо. Алиса взрослая уже, присмотрит за сестрами. Вы прилягте, пожалуйста. Как только что-то выясню, я вам позвоню.

Отключила звонок и прислонилась лбом к зеркалу. Мне казалось, мой мозг сейчас вспыхнул и горит заживо, мне даже воняет горелым мясом. Слишком много всего для одного вечера. Слишком. А у самой пазлы в картинку складываются. В такую жуткую, что я стук своих зубов слышу все отчетливей.

Исчезновение Кирилла. Амнезия моего мужа, гибель Олега, пуговица… пуговица… пуговица. Снова голову вскинула и на свое отражение смотрю, на глаза с потеками. Значит, Кирилл убил Олега? Только от мысли об этом подкосились ноги, и я впилась в раковину, снова ополаскивая лицо ледяной водой. Я долго и тщательно смывала косметику, вытирала лицо полотенцем, потом пошла к себе, на автомате одеваясь в другую одежду, завязывая волосы в узел на затылке. Дышать все еще тяжело, и ни одной мысли в голове. Точнее, их там столько, что хочется орать, чтобы перестали пульсировать в висках сумасшествием. Лихорадочно открывала ящики стола, пока не нашла конверт с бумагами о разводе, бросила его на комод, вытащила листы дрожащими пальцами и принялась так же лихорадочно искать ручку в ящиках. Нашла одну, но она не писала, швырнула на пол и начала искать другую. Выбежала в коридор к своей сумочке, вытрусила ее на тумбочку у зеркала в прихожей. Взяла ручку и вернулась обратно в кабинет. С каким-то остервенением я ставила подписи на каждом листе. И там, где надо и не надо, включая дату… ту самую. Когда он мне принес их до своего исчезновения.

Всхлипывая, прикрыла рот рукой, стараясь выровнять дыхание. Пусть потом я об этом пожалею. Пусть это и станет крестом на наших отношениях окончательно, и, может, именно в этот момент я его отпустила из своей жизни навсегда… но я должна попытаться вытащить Кирилла оттуда.

Сложила все бумаги обратно в конверт и пошла в коридор к сумочке, сунула их туда.

А перед глазами «Я все вспомнил. Не вернусь. Не жди больше».

И кадрами он и Алина. Снова и снова, а я все равно иду в спальню Алисы, чтоб тихонечко ее разбудить и сказать, что мне нужно уехать. Чтоб присмотрела за сестрами.

– Что случилось? Мам, ты вся дрожишь. Что такое? Что с папой?

Чувствует ведь. Чувствует, что именно с ним. Или у меня на лице все написано.

– Все хорошо будет. Мне нужно поехать и помочь вашему отцу. Помоги мне, милая – присмотри за ними. Будь взрослой, у меня некому больше… – всхлипнула и сильно прижала ее к себе, понимая, что уже с ума схожу от волнения, – помоги, доченька.

– Конечно, мам? Что-то плохое с папой, да? Скажи мне! С папой?

Я и сама не знаю, что сейчас собралась делать. Может быть, это глупо и бессмысленно, но я хотя бы попытаюсь. Я уже приняла решение. И я знаю, куда собралась ехать и что именно там скажу, я не могла сидеть дома сложа руки.

– Да. Надо разобраться, хорошо? Его арестовали. Это недоразумение.

Она кивает быстро-быстро. Глазенки расширены, руки мои сжимает, и подбородок дрожит.

– Но они ведь его отпустят, да, мам? Отпустят ведь? Наш папа ничего не мог натворить. Он же хороший. Такой хороший. Мам! Скажи им, ладно?

Какой же она еще ребенок. Именно сейчас это чувствуется так остро.

– Я надеюсь, что отпустят. Я буду на связи с тобой. Не переживай.

– Мамочка, ты не бросай его там. Пожалуйста, не бросай.

Смотрю на нее, все так же тяжело дыша, и опять вижу его слова из смски. А ведь он меня бросил… уже во второй раз. Отказался от нас так легко. Но не сейчас об этом. Не сейчас. У каждой медали две стороны… обязательно две, и есть еще одна правда – его правда. Я хочу ее узнать.

– Я не бросаю, милая. Я разберусь, что происходит. Мне просто нужна твоя помощь дома.

Пока ехала в машине, ни о чем не думала. Музыку на всю громкость включила и, вместо того чтобы закурить, переломала все сигареты и выкидывала по одной в открытое окно. Несколько раз звонил Славик. Сволочь, как чувствует или знает уже! Я не ответила. Сейчас мне хотелось сказать ему, как я его презираю. Как мне мерзко даже от мысли, что он прикоснётся ко мне своим ртом или пальцами.

Я давила на газ изо всех сил, пока меня не остановила полиция. Тяжело дыша, притормозила на обочине. Пока у меня проверяли документы и спрашивали выпила ли я, я думала о том, что Кирилл там один в участке, и я не могу оставить его вот так. Нужно что-то делать. Нужно искать адвоката. Обвинение слишком серьезное. Хотя, может быть, мама Света в панике не поняла ничего. Я вдруг подумала о том, что нужно было выкинуть пуговицу и спрятать пистолет. Вдруг и к нам полиция придет. Кошмар, какой же это кошмар невыносимый. И в этот момент мысли о его смске стали какими-то совершенно неважными. Какими-то пустяковыми.

– Вы превысили скорость, вы знаете?

Я кивнула, нервно постукивая по рулю.

– Куда-то торопились?

– Да. Торопилась. Мне жаль. Вы можете выписать мне штраф.

Пока они осматривали мою машину и выписывали бумажку, я продолжала думать о Кирилле. Перед глазами вся жизнь проносилась, как будто я через окно поезда смотрю на нее без остановок, и она несется картинками – то размазанными, то четкими. Как познакомились… как отдалась ему на шершавом полу рыбацкой хижины, а потом он в море застирывал пятна крови на своей куртке, которую бросил на пол, перед тем как опрокинуть меня на нее, и смеялся, когда я краснела и говорила, что могла это сделать сама.

«– Что ты понимаешь, Снежинка? Я уничтожаю следы собственного преступления. Вдруг ты решишь заставить меня на себе жениться.

– Не заставлю, не волнуйся.

– Тебе и не пришлось бы, я и так на тебе женюсь.

– Ага, прям завтра.

– Ну завтра не выйдет – завтра ЗАГСы не работают, а на следующей неделе точно женюсь.

– Мне родители не разрешат за тебя замуж.

– А ты собралась ждать их одобрения? Сегодня ночью ты, кажется, тоже через забор перелазила без их письменного разрешения. Ты теперь МОЯ, ясно? Теперь я принимаю решения за нас обоих, и я решил, что мы поженимся.

– Ты даже не спросишь, хочу ли я за тебя замуж?

– Зачем? Я и так знаю, что хочешь».

А потом свадьба и крики «горько!», а я уворачиваюсь от поцелуев, потому что губы болят, Кир смеется и целует в уголки моей смущенной улыбки, а потом снова в губы так мягко, так осторожно. Гости считают до десяти, а у меня сердце его дыхание отсчитывает. Картинки, как на руки подхватил, когда узнал, что Алиску ждем, как имя ей выбирали и хохотали над теми, что написали на бумажках.

«– Клава… нет, не так, ооо, смотри – Зина.

– Авдеев! Какая Зина?

– Прасковья!

– Я тебя придушу, если ты ее так назовешь!

– Не нравится?

– Ну тебя. Я серьезно, а ты! Я хочу по имени ее называть, когда она там вертится. И ей не нравится ни одно из тех, что ты придумал! Вот сейчас разревусь, будешь знать, как издеваться над беременной женщиной.

– Ненене. Реветь не надо. Я тебе шоколадку куплю. Вам обеим. О! А давай Алиска ее назовем…»

– Евгения Павловна, – я вскинула взгляд на полицейского.

– Мы проверили – у вас ни одного нарушения. Вы это… вы поезжайте. И не превышайте больше. Кто торопится, тот обычно на тот свет успевает, понимаете?

Я кивнула, даже не замечая, как он мнется у моего окошка, как усиленно мне улыбается.

– А вы меня совсем не помните, да?

Отрицательно качнула головой.

– Вы год назад в аварию попали. Мужик один въехал вам в бок. Я тогда оформлял. Помните?

Да, небольшую аварию я помнила, но вот лицо этого парня в упор вспомнить не могла. Мы с Кириллом тогда уже расстались, и я пребывала в каком-то заторможенном состоянии. Припоминала, что полицейский мой номер спрашивал, а я не дала.

– Я тогда познакомиться с вами хотел, а вы сказали, что номер свой дадите в другой раз.

Господи! Он что, флиртует со мной? Сейчас? Это похоже на какой-то сюрреализм героинового наркомана. Я стою на ночной трассе. Еду в участок, где держат моего мужа по обвинению в убийстве, а со мной флиртует какой-то дебил полицейский. Похоже на один из тех отвратительных фильмов, которыми пестрит наш кинематограф.

– Ну вот. Второй раз, как раз, – поправил шапку и довольно улыбнулся.

– Эй, Василий, ты чего там застрял? Штраф выписывать будешь?

Подошел его напарник.

– Так я могу ехать?

– Да. А…

– В следующий раз, – сказала я и подняла стекло, вжала педаль газа. Я вдруг точно поняла, что собираюсь сделать. Не важно, что он мне написал… не важно, что он сделал с нами. Я не могу оставить его там. Не могу. Слишком много всего между нами было, чтобы предать и бросить, когда нужна помощь. Пусть потом мы уже не будем вместе. Пусть он идет своей дорогой. А может быть, у меня ничего не выйдет. Но я должна попробовать это сделать. Остановила машину у участка.

Пока меня спрашивали, к кому я, и просили обождать в коридоре, я начала погружаться в истерическую панику и кричать «где мой муж?». Никогда раньше не бывала в полиции. Участок навевал на меня дикий страх и тоску. Мне казалось, я влезла в какую-то грязь и топчусь в ней босыми ногами, и Кирилл в ней тонет где-то неподалеку. Может, кому-то это покажется смешным и нелепым – участок себе и участок, а мне это место казалось хуже самой преисподней. Я вдруг четко осознала, что человека может забрать не только смерть и соперница – его может засосать в эту самую грязь, и он уже никогда из нее не выберется. Меня просили обождать на лавочке рядом с какими-то людьми, от которых воняло спиртным и потом. И на меня нахлынула паника.

Сама не знаю, как я подняла там такой скандал, что меня повели в кабинет следователя прямо ночью. Не помню, что я говорила. Спроси меня сейчас, что именно я кричала дежурному, и почему он пошел для меня что-то узнавать, я бы честно сказала, что не помню. Но мне кажется, я угрожала, вспомнила все свои знакомства с влиятельными клиентами по работе, кричала о правах.

– Да успокойтесь вы! Не надо так кричать! Идемте!

Когда распахнулась дверь, я увидела Кирилла, сидящего на стуле перед следователем. И прежде чем кто-то успел что-то сказать, срывающимся голосом прокричала:

– Не мог он никого убить… физически не мог. Он той ночью со мной был. Ясно? Алиби у него!

Следователь все так же, не отрываясь, смотрел на меня, а я смотрела Кириллу в глаза и рассыпалась на части именно в этот момент, потому что мне до ломоты во всем теле хотелось к нему в объятия.

– Вы успокойтесь, Авдеева. Не нужно так кричать. Мы вас отсюда слышали. Что это за поведение? Я вас саму посажу на пятнадцать суток, если продолжите вашу истерику. Выйдите и ждите в коридоре. Ваш муж дает свидетельские показания.