Глава 22
В курортный дом тети я приехала на такси. Отпустила таксиста и поискала в сумочке ключи и код от сигнализации, которую умудрились взломать несколько дней назад. Мама позвонила мне рано утром, когда я едва уснула после ночи, проведенной в слезах. Да, это теперь стало моим обычным состоянием – ночью беззвучно в подушку, а днем делать вид, что я живу дальше. Ведь я научилась до этого, и я в этот раз пыталась делать то же самое. Только плохо получалось. Кирилл ведь никуда не исчезал из нашей жизни. Он приходил к детям, он жил у свекрови, а я приезжала туда забирать иногда Лизу. Смотрела на него и ощущала все ту же дикую тоску по нему. Еще сильней, чем раньше. Но не могла простить. Иногда я хотела, когда ревела в подушку, ужасно хотела, а потом вспоминала все и не могла. Меня стопорило. Меня жгло изнутри ужасом перед той болью, что он мне причинил. Дважды. Но именно эта боль связывала нас с ним сильнее, чем счастье. Я даже не думала, что так бывает.
Когда мама попросила поехать в Сочи в дом тети, который сейчас пустовал, потому что сейчас не сезон, я с радостью согласилась. Мне нужна была эта передышка. Нужны были эти дни в тишине вдали от всего, наедине со своими мыслями. Маме позвонили, что кто-то взломал сигнализацию. Точнее, что она срабатывает постоянно ночью, и они хотят убедиться, что в доме все на месте. Мама не может выехать из-за своей работы. Мне захотелось сказать ей, что она не может никогда. И дело не в работе, а в том, что оно ей особо и не надо, и что если бы я отказалась, она бы прекрасно смогла. Но я не хотела отказываться.
Полдня мы разбирались с сигнализацией, и я посылала маме фотографии, а она говорила, что ничего не пропало, и мы шли дальше по комнатам. В конце концов мы нашли «взломщика» – облезлого котенка, который пробрался в дом, видимо, через щель под ступенями и облюбовал место под подоконником, как раз на батарее. На него срабатывал оконный датчик, когда он пробирался мимо. По крайней мере, так мне сказали работники фирмы. Это, конечно, была их неисправность. Пока они переустанавливали датчики, я спустилась во двор к тому самому забору. Там все так же лежали кирпичи для стройки и песок. Тетя, пока была жива, планировала строить пристройку, но не начала, не успела, а мать… ей было все равно. Пока дом в сезон приносил хорошие деньги, она не думала в нем что-то менять. Я поднялась по кирпичам вверх и стала на самом краю забора. Внутри защемило с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Волны лижут песок белой пеной, а у меня перед глазами серая вода становится бирюзовой, и синие тучи исчезают, открывая небо и слепящее солнце. У меня на ногах не сапоги, а белые туфли без каблуков. Ветер треплет мне волосы, и я сжимаю в руках фотоаппарат.
«– Эй. Ты что там делаешь? – крикнул мне и прикрыл глаза от солнца рукой, сжимая в другой лобзик и поднимаясь во весь рост.
– Тебя фотографирую, – крикнула я.
Он рассмеялся, продолжая прикрывать глаза рукой.
– А чего прячешься?
– Я не прячусь. Отсюда ракурс замечательный. Ты работай-работай. Не отвлекайся.
Усмехнулся и снова склонился над досками, а мне показалось, что сердце заколотилось где-то в районе горла. Музыка орала на весь пляж, и от нее хотелось вспорхнуть и улететь.
Теперь парень изредка бросал на меня взгляды и улыбался, а у меня от его улыбки дух захватывало, а пальцы щелкали и щелкали, то приближая, то отдаляя изображение. А он вдруг крикнул мне, положив молоток и вытирая лицо о плечо:
– Фотки потом покажешь?
Я усмехнулась, опуская руку с фотоаппаратом.
– Как-нибудь покажу.
– А вблизи пофоткать не хочешь. С яхты в воде рыбу видно.
– Высоко здесь. Как я спущусь?
– Прыгай – я поймаю.
Он подошел к забору, разглядывая меня снизу. Порыв ветра приподнял платье, и я удержала подол рукой, прижимая фотоаппарат к груди.
– Мне и тут неплохо.
– Боишься?
– Да.
– Меня? – снова усмехнулся, и я вместе с ним.
– Нет. Высоты боюсь.
Засмеялся, а у меня дух захватило. Невероятная улыбка. Так нельзя улыбаться. Такие улыбки надо запретить законом. В уголках темных глаз морщинки появились, и между сочных губ зубы сверкнули белые, ровные.
– Точно поймаешь?
– Точно поймаю. Слово даю.
– С чего бы мне тебе верить?
– Ни с чего. Верить никому нельзя. А вот рисковать интересно.
Очень интересно. Особенно, если учесть, что я никогда в своей жизни не рисковала. И внутри появился вот этот бунтарский дух противоречия. Возможно, настал момент, когда я все же могу делать так, как хочу я. А я хочу? Даааа. Я безумно хочу.
– Ну если слово даешь… то лови. Главное, фотоаппарат.
– Я вас обоих поймаю. Прыгай.
Наверное, только в семнадцать можно быть настолько безрассудной. Он, и правда, поймал. Очень легко. Словно всю жизнь только этим и занимался. Ловил идиоток, которые прыгали к нему в бездну. Есть такой тип парней, мужчин, на которых посмотришь один раз и сразу понимаешь, что они опасные. Опасны тем, что женщины от них тут же сходят с ума. И даже понимаешь, что их много, этих женщин. Самых разных. Ты это чувствуешь и в семнадцать, и в двадцать, и в сорок. А ты в их числе. Потому что, в принципе, ничем не отличаешься. Его взгляд. Пронзительный и темный. Не цвет глаз, а именно взгляд. Бывают светлые, от них тепло внутри становится, а у него темный, от которого становится жарко.
Вблизи его глаза казались небесно-голубыми, прозрачными. Наверное, солнце так в них отражалось. А я смотрела, и мне показалось, что пауза растянулась на вечность. Статичность снимка ни на секунду не могла передать его мимику, движение губ, взгляд, голос. Снимок ничто в сравнении с живым человеком.
– Как тебя зовут, фотограф? – спросил он и убрал волосы с моего лица, а я тут же отшатнулась назад, поправляя платье.
– Женя, – ответила и снова посмотрела ему в глаза. Глубокие, с чуть приспущенными уголками. Очень большие, и ресницы длинные, пушистые. В зрачках черти пляшут.
– А я думал – снежинка. Белая такая. С севера, что ли, приехала?
Усмехнулся, а глаза улыбка не тронула.
– Нет, солнце не люблю.
– Похоже, и оно тебя не очень любит. Покажешь агрегат?
Я протянула фотоаппарат и следила за реакцией, за тем, как приподнимались густые, темные брови.
– Так ты уже пару дней фотографируешь? Ничего себе! Кем-кем, а моделью я никогда не был.
Мне захотелось спросить, а кем он был, но я прикусила язык. Он положил фотоаппарат ко мне на колени и спросил:
– Живешь здесь?
– Да. На лето приехала к тетке. А ты?
– А я? На заработки. Меня Кирилл зовут. Сколько тебе лет, Снежинка?
Кирилл. Вот бывает, что имя подходит человеку. Не возникает диссонанса. Так и это имя ему подходило. Хотя раньше оно мне не нравилось. А сейчас… я даже перекатывала его на языке потом, вечером, когда осталась одна.
– Семнадцать. В этом году школу заканчиваю.
Прищелкнул языком.
– Большая уже, да?
– Типа того.
Я не спросила сколько лет ему. Не знаю почему. Наверное, в тот момент это было не важно. Вряд ли намного старше меня. Кирилл откинулся назад на песке. И я снова невольно засмотрелась на его тело. В близи его кожа отливала бронзой, и песок мягко рассыпался по животу. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, когда я проследила взглядом узкую полоску волос от пупка за кожаный ремень его джинсовых штанов. Возникло дикое желание смахнуть песок и заодно коснуться его кожи.
– Нравится?
Резко вскинула голову и встретилась с взглядом потемневших глаз. Казалось, он читал мои мысли.
– Что?
– Тебе здесь нравится?
– Нет, – честно ответила я, и мы рассмеялись.
– Почему?
– Я не люблю лето. Вообще жару не люблю. Солнце ненавижу. Мне кожу хочется с себя снять. Я осень люблю и… и зиму.
– Странно – сказал он, рассматривая что-то на моем лице… и мне захотелось немедленно глянуть в зеркало, чтобы убедиться, что у меня на лбу не выскочил какой-нибудь мерзкий прыщ.
– Что странно?
– Обычно все любят лето.
– А я вообще странная.
– Есть такое. Фоткаешь незнакомых людей, прыгаешь с забора, не любишь лето.
– А ты любишь лето?
– Не знаю. Я об этом не задумывался.
Мой вопрос показался мне самой идиотским. Наверное, и ему тоже.
– Говоришь, тебе тут не нравится? Хочешь, я покажу тебе самое невероятное место на планете?
– Даже так?
– Ну, мне кажется, тебе должно понравиться. Можешь фотик свой взять. Там есть, что пощелкать. Ну что?
– Когда? – тихо спросила я, лихорадочно думая о том, что меня, скорее всего, не отпустят.
– Сегодня вечером. Я заеду за тобой.
– Не получится, – выдавила я и стиснула фотоаппарат сильнее.
– Что такое? У девочки мегаконтроль?
– Что-то вроде этого, – усмехнулась я.
– Ух ты. Прям чувствую себя похитителем принцесс. А вообще, ты мне должна за снимки.
– Да ладно. Я ж их не продавать собралась.
– Ну ты фоткала без спроса. За все в этой жизни надо платить. Так что с тебя свидание.
Он подошел ближе, сжимая руками футболку.
– Ты же как-то спустилась сюда. Почему бы не повторить это вечером?
– Спуститься-то спустилась, а обратно как подняться? – я глянула на забор и снова на него.
– Вот так, – он вдруг схватил меня за талию, резко развернул спиной к себе и поднял на вытянутых руках.
– Цепляйся за забор, Снежинка.
Охнув я вцепилась в один из толстых горизонтальных прутьев.
– Держишься крепко?
– Да.
– Я наклонюсь, а ты становись мне на плечи.
К щекам прилили вся краска. Я же в платье. Как я стану ему на плечи?
– Не могу, – выдавила я, – отпусти меня. Я зайду с ворот. Скажу, что упала, когда фоткала.
Он расхохотался, продолжая удерживать меня за талию.
– Не пались, девочка. Вдруг тебе еще пригодится этот выход из твоей крепости. Или ты думаешь, я никогда женских трусиков не видел?
Нет. Я так не думала. Совсем не думала. И именно поэтому мои щеки сейчас пылали с такой силой, что, казалось, мне надавали пощечин.
– Ну что? Так и будешь висеть?
– Закрой глаза.
– Закрыл.
– Не врешь?
– Не вру.
Через секунду почувствовала его плечи у себя под босыми ногами. Взобралась на насыпь и резко обернулась. Он смотрел на меня снизу-вверх и смеялся.
– Я люблю белый цвет.
– Ты же обещал! – стиснула кулаки и задохнулась от ярости.
– А я сдержал свое слово, просто ветер… я и сейчас их вижу, – подмигнул мне, и я тут же придавила юбку к ногам, – в восемь буду ждать тебя здесь.
– Я не приду.
– Придешь. Долги надо отдавать. До вечера, Снежинка»
И почему-то солнце светит яркое, а дождь идет. На ресницы мне капает и по щекам катится, в горле дерет от дождя этого соленого и горького, как и эти воспоминания. Бирюзовая вода становится опять серой, и на небе тучи сгущаются. Только это не дождь… точнее, это у меня дождь идет внутри. Свой собственный, персональный. До боли захотелось туда, в прошлое это с бирюзовым небом и солнцем вместо туч. В прошлое, где он меня любил… где было все так просто, так правильно. Где не было ни слова лжи. И я вдруг поняла… что, несмотря на все что произошло, я бы прожила эти двадцать лет снова. Ведь мы их преодолели вместе. Год за годом, месяц за месяцем. Столько трудностей прошли, а тут сломались. Не выдержали. Он, когда не смог мне довериться, а я, когда не смогла достучаться до него и даже не пыталась. Ведь я все видела… Я тоже виновата в том, что он варился в этом один.
– Эй, ты что там делаешь?
Вздрогнула, и щебенка вниз полетела, голову опустила, и сердце забилось в несколько раз сильнее. То ли от радости сумасшедшей, то ли от неожиданности и удивления. Стоит внизу. Как будто из прошлого вышел только не в штанах и майке, а в куртке и рубашке, в джинсах.
– Мы на море смотрим, – и в висках пульсирует «Приехал! Ко мне! За мной!».
– Кто «мы»? – смотрит на меня снизу вверх. В расстегнутой куртке, ноги в песке утопают мокром, и сумка рядом стоит. Под дождь, видно, попал – волосы мокрые. А у меня сердце заходится, потому что соскучилась. Потому что не ожидала… и потому что вдруг именно в этот момент поняла, что не хочу без него больше. Что я устала воевать сама с собой и с гордостью проклятой. Я назад хочу в те самые двадцать лет, когда с ним рядом, когда у него на плече просыпалась, когда могла взять сотовый и позвонить в любое время, когда обнять его могла и щекой о колючую щеку тереться.
– Я и моя память, – сказала, и голос эхом к волнам унесло.
– И как? Вам оттуда хорошо видно?
– Превосходно. Сверху всегда ракурс отличный.
– Не хотите вблизи посмотреть? Вдруг что-то изменилось? Я, например, вижу много нового. Хочешь покажу?
Судорожно глотнула морской воздух, и сама не поняла, как сказала:
– Мне не нужно новое. Я старое искала.
– Зачем старое? Пусть оно останется в прошлом. Давай начнем сначала, Снежинка. Иди ко мне. Иди ко мне, пожалуйста. Я так дико соскучился! Не могу больше, маленькая!
Заплакала, задрав лицо к небу. Позволяя своему дождю течь по щекам еще быстрее. Но не от боли. А, наверное, от того самого счастья, которое уже похоронила.
– Не смей! Слышишь? Не смей… реветь там.
Засмеялась, вытирая слезы, тихо всхлипывая.
– Здесь высоко. Как я спущусь?
– А ты прыгай – я поймаю.
Порыв ветра дернул полы моего пальто, срывая нижние пуговицы. Как тогда такой же поднял подол платья. Кирилл подошел ближе к забору.
– Боишься?
– Да! – честно сказала я, кусая губы.
В третий раз это не просто страшно. Это словно играть в рулетку и знать, что сейчас в барабане осталась точно твоя пуля, и пистолет у тебя в руках, ты сама держишь палец на спусковом крючке.
– Меня?
– Да! Я тебя не знаю!
Смотрит на меня и улыбается своей невозможной улыбкой. Той самой, от которой по коже бегут мурашки и дух захватывает. Боже, почему он за все эти годы почти не изменился? Почему жизнь просто добавляла новых штрихов в его внешность, не стирая старые. Палец все еще дрожит на курке.
– Ничего. Мы познакомимся. А вообще ты не то должна была сказать. Твоя память тебя подводит.
– Может ты тоже меня уже не знаешь?
– Проверим, какая ты. Прыгай!
– Точно поймаешь?
– Точно! Клянусь!
Поднял руки и раскрыл объятия.
– Прыгай, Снежинка. Мне самому страшно. Не того, что не поймаю, а того, что опять удержать не смогу.
– А ты держи крепче!
И прыгнула, зажмурившись, в голове раздался выстрел, и мысленно пуля полетела в висок, а когда руки его сильные почувствовала, всхлипнула и рывком за шею обняла. А он мне в глаза смотрит, и я вижу в них столько боли, столько тоски, что и самой вдруг стало больно. За нас обоих. Эта боль по всему телу зазмеилась, как будто кожа облазит старая, сходит струпьями и оставляет нежную кожу, до которой невозможно прикоснуться, чтобы не ранить. Человек не становится толстокожим от потерь. Он такой же ранимый. Он просто не может содрать с себя эту старую кожу. Она прирастает к костям. А с меня ее срезали сейчас без предупреждения каждым словом, каждым взглядом.
– А ведь это я его… – тихо сказал Кирилл, продолжая смотреть мне в глаза. – Олега.
– Я знаю, – так же тихо прошептала я.
– И не страшно будет со мной? Может, зря прыгнула?
– Нет, не страшно… у тебя не было выбора, – помедлила и потерлась щекой о его колючую щеку, с наслаждением увидела, как его глаза закрылись и затрепетали ноздри от удовольствия, – ты был должен. Я ту пуговицу… я ее выкинула.
Сжал меня до хруста, зарываясь лицом мне в шею. Гладя хаотично по волосам, выдыхая судорожно, обжигая меня горячим дыханием.
– Не было. Я вернуться к тебе хотел, Снежинка, и не мог… Не хотел, чтоб узнала. Не хотел, чтоб они с убий…
– Молчи! – руку к его губам прижала, а он губами к ней прижался.
– Думал, что пулю себе между глаз пущу, если не верну тебя.
– Дурак ты, Авдеев. Я ждала, что ты вернешься.
– Ждала?
– Каждую секунду… каждое мгновение ждала.
– Простила меня?
– Нет.
Резко посмотрел в глаза, продолжая держать на руках.
– Мы же начнем все сначала. Зачем мне тебя прощать? Я ведь не умею, Кирилл.
– Знаю. Не умеешь. Поехали домой. Прямо сейчас.
– Скажи мне это, пожалуйста. Скажи… я так давно этого не слышала.
– Что сказать? Что я люблю тебя? Что я все еще как идиот тебя люблю?
Я кивнула, а он усмехнулся.
– Не хочу говорить… я показывать хочу. Каждый день и каждую ночь.
– Что показывать?
– Показывать, что люблю тебя, Снежинка. Я забрать тебя отсюда хочу.
– А дом и…
– Это мы с твоей мамой придумали.
Мне показалось, что я ослышалась.
– С моей мамой?
– Да. Я говорил с ней.
– Как говорил?
– Вот так. По телефону. Поехали.
Поставил меня в песок, а я вдруг встрепенулась.
– Не могу.
– Почему.
– Мне кое-что забрать надо.
Я вышла из дома и приготовилась снова набрать код на сигнализации, а Кирилл удивленно смотрел на меня.
– И что ты там забрала?
Я отодвинула полу пальто, и муж расхохотался, когда увидел зевающего серого котенка.
– Это третий. Ты серьезно берешь его домой? Ты сумасшедшая.
– Сумасшедшая.
А он вдруг впился в мои губы поцелуем жадно до боли, толкая обратно к дверям дома, зарываясь пальцами в мои волосы и расстегивая пуговицы пальто.
– Я тоже кое-что забыл. Нет сил терпеть… мне сейчас надо.
КОНЕЦ КНИГИ
Благодарности:
Я хочу поблагодарить за создание этой книги мою любимую Веронику Орлову. Без тебя, моя родная, этой книги могло не быть, но именно твоя вера в меня помогла ей появиться на свет.
И я хочу принести благодарность моей любимке Инночке Ягубовой за редакцию этого произведения, за бешеную поддержку и участие. Твоя помощь невероятна. Спасибо, моя хорошая.
Ну и конечно же я благодарю вас, мои любимые читатели, без вас меня бы не было вообще.