Глава 21

Напротив меня молодой парень… в инвалидной коляске.

И сразу стрелой мысль — как сильно они похожи с братом, словно близнецы! И тут же следующая — почему… как… за что…

Такой же такой молодой… И такой красивый.

— Привет, — смущенно протягиваю руку.

Андрей (а то, что это брат Кнута нет ни малейших сомнений) жмет мою ладонь на удивление крепко, и несколько секунд смотрит, словно изучая, а потом выносит вердикт:

— Ну, теперь все понятно.

— Прости, понятно что?

— Почему Пашка на тебя запал, ты реально красотка.

О, Боже, час от часу не легче! Это что прикол у них такой семейный — смущать гостей?!

— Я все слышу! — улыбается приближающаяся к нам Лера с подносом фруктов в руках. Быстро чмокнув Андрея в макушку, слегка неуклюже топает мимо. И ничего больше — ни сцен ревности, ни косых взглядов в мою сторону. Удивительная девушка. Такая хрупкая и такая сильная одновременно. Наверняка это сложно, ну… будущий отец инвалид, она беременна…

Почему он в кресле? Что произошло?

Спрашивать, конечно, я не имею никакого права — ну кто я им такая.

Когда солнечные лучи окончательно скрылись за кронами плодовых деревьев, погрузив двор с приятные голубые сумерки, начали стекаться гости. И нет, это были не рыжий с его мерзкой компанией, а какие-то совершенно обычные ребята, имен которых я, конечно, не запомнила. Они по-дружески хлопали Кнута по спине, перекидывались шутками и вообще вели себя так, словно они все здесь друзья, хотя я бы голову дала на отсечение, что у такого человека как Кнут таких друзей быть просто не может!

Таких… нормальных.

Здесь даже никто не зовет его Кнутом, словно они вообще не подозревают, кто он такой. Кругом царит атмосфера уюта и настоящего праздника. Здесь нет модного диджея, светомузыки, развлекательной программы, но улыбки окружающих людей, их смех — заряжают. Незаметно для самой себя расслабилась и я: простая, но вкусная еда, немного красного вина — и я обмякла в старом плетеном кресле, и если бы не фигура парня напротив… С тех пор, как мы приехали, нам было не до разговоров, но я постоянно чувствовала на себе его взгляд и почему-то терялась, не зная, как себя повести.

В голове роилась масса вопросов, и самый главный из них — какой он настоящий? Кнут — обдолбанный придурок без царя в голове или Паша — душа компании?

И его брат… Почему-то я никак не могла выбросить из головы мысль и о нем тоже. Наверняка что-то произошло, от чего он стал таким. Может, какой-то несчастный случай…

— Похожи они, да? — отвлекает меня от раздумий голос Леры.

Оборачиваюсь на конопатую: она сидит рядом, поглаживая одной рукой дремлющего на коленях кота, а другой обнимая свой круглый живот.

— Ну, Пашка и Андрей, — кивает на сборище у крыльца.

Бросаю взгляд на парней: Кнут, подперев плечом рассохшиеся доски веранды, внимательно слушает брата, который, действительно, практически как две капли.

— Они близнецы?

— Нет, погодки, Паша на год старше. Но все думают, что близнецы. Я тоже так сначала думала.

Мнусь, не решаясь задать волнующий вопрос, но Лера сама все понимает.

— Когда мы познакомились, Андрей был личного транспорта, на своих двоих, как и все, — в ее голосе нет иронии или злого юмора, скорее она говорит это с теплой тоской. — Нам по пятнадцать было, мотались мы с ним где только можно, конечно: палатка, спальный мешок, гитара за спину… Родителей у меня нет, я с полуслепой бабкой жила — положу пару подушек под одеяло и на всю ночь, — хохочет. — Андрею вообще не перед кем отчитываться было.

— То есть, как это? — прерываю. — А их родители?

Лера, прищурив глаза, изучает меня любопытным взглядом.

— Тебе Пашка вообще, что ли, ничего о себе не рассказывал?

— Нет… — от чего-то тушуюсь, — мы вообще с ним мало знакомы.

— Не знаю, могу ли тогда я рассказать… Пашка не любит это все выносить. Да даже вспоминать.

Перекладывает кота на другое колено. Мурзик пару секунд топчется, а затем, оглушительно тарахтя, снова сворачивается уютным клубком.

— В общем, — решается, чуть понизив тон, — их мама рано умерла — заболела. Отец… не мог их воспитывать, были на то свои причины. Если Пашка захочет, он сам расскажет. Опеку над ними вызвалась взять тетка — сестра матери, но на деле ежемесячно снимала сумму от государства, в свой карман, разумеется, а мальчишкам кидала жалкие подачки, которых едва на хлеб и макароны хватало. Им тогда всего ничего было — двенадцать и тринадцать, конечно, работать полный день они не могли, кто ж их возьмет, но они умудрялись подрабатывать: ящики на рынке помогали грузить, газеты разносили. Так, по мелочи.

— Они здесь жили? В этом доме? — окидываю взглядом, что уж — крайне простенькое жилище.

— Нет, в городе. В родительской квартире. Тетка с ними для отвода глаз вроде как жила, но на деле практически все время в деревне находилась. Приезжала пару раз в неделю для вида — кастрюлю щей сварит и долг вроде как выполнила, никто особо не проверял. Так что, как ты понимаешь, пацаны сами себе были предоставлены. Ну и, конечно, ввязывались то в одно, то в другое… дураки, — машет рукой и продолжать явно больше не намерена.

А мне очень-очень интересно!

Смотрю на нее выжидающим и самым своим располагающим взглядом, и это срабатывает.

— Ладно, думаю, ты все равно скоро узнаешь, — стрельнув взглядом на парней, которые заняты своим чисто мужским разговором, продолжает еще тише: — Пашка мальцом совсем дурной был, чуть что — дрался, и так, знаешь, не на жизнь, а на смерть. Один мальчик из соседнего дома, из богатеньких, вечно его доставал, унижал всячески, клички дурацкие придумывал. Как-то обозвал их мать плохим словом, и Пашка его хорошо так побил. Тощий был как велосипед, доходяга, толком недоедал, а сильный был, как бык. Хотя и сейчас тот еще… — тепло улыбается, почесывая кота за ушком, а потом мрачнеет: — Тогда родители этого пацана заявление на него написали, тетка потом по детским комнатам милиции моталась, слезно просила простить сироту. Конечно, если бы Пашку в интернат для трудных детей отправили, она бы половины суммы лишилась. А он никогда не был трудным в том смысле, которое вкладывают в это слово. Да, дрался, но всегда только за дело. Ну и дебоширил, конечно, не без этого, правда, больше для устрашения. Иначе авторитета у местных было просто не добиться. А ему было нужно, чтобы его боялись. Он понимал, что иначе их с Андреем затравят и им не выжить.

— Андрей так же выбивал авторитет кулаками?

— Ну, Андрей тоже не подарок, конечно, но он спокойнее, сам первый на рожон никогда не лез и Пашку пытался образумить, когда тот ввязывался в мутные дела. А он ввязывался, что скрывать. Но если вдруг что — на сходку шли вместе. Приходили потом оба в синяках, кровище, но довольные-е… — хохочет. — И учиться Андрей очень любил, голова светлая, но разве в нашей вечерке чему нормальному могли научить? Спустя год, как мы с ним познакомились, он компьютер собрал, сам, насобирал запчастей на какой-то свалке, что-то отдали, что-то докупил. До сих пор проклинаю этот компьютер.

Черты лица стали жестче. Даже кот, словно почувствовав перемену настроения хозяйки, тенью юркнул под стол.

— Начал он делать ставки в одной онлайн игре, — продолжает, — и как это часто бывает — засосало. Выигрывал редко, а вот подчистую спускал все регулярно, но от этого азарт как будто сильнее просыпался. Каждый раз обещал «снять банк» и завязать. Говорил, квартиру купим и все, клянусь. Мы пожениться с ним хотели, съехаться. И я ему верила… а потом пришли какие-то мордовороты и избили его до полусмерти.

— За что? — ахаю.

— Оказалось, у него долг огромный собрался, он же проигрывал, занимал, проигрывал, снова занимал. Ну, в общем, эти коллекторы его на счетчик поставили, время вышло, отдать было нечем… Хорошо хоть живым остался, — приподняв подол свободного платья, промокнула увлажнившиеся глаза. Затем, громко шмыгнув, подняла голову и нацепила улыбку: — Квартиру они родительскую продали, отдали долг, а на оставшиеся мы с Андреем вот этот дом взяли, и тот половину был в кредит. Ну уж на что хватило, все не на улице.

— А как же Паша? — от чего-то стало обидно за «непутевого» старшего. — Выходит, он лишился жилья?

— Он сказал, что как-нибудь сам выкрутится, брать что-то из оставшейся суммы категорически отказался. Даже помог нам потом кредит погасить. Вот, до сих пор обживаемся, баню хотим построить, надоело с этими тазами. Зимой особо не набегаешься, тем более мне сейчас, — опускает взгляд на свой живот, и я, не выдержав, смотрю туда же.

На языке крутится неуместный вопрос: ведь Андрей в кресле, как же тогда он смог… но спрашивать такое крайне нетактично.

И тут Лера словно читает мои мысли:

— У него только ноги не ходят, все остальное работает без перебоев, — хихикает, и я, не выдержав, тоже не могу сдержать улыбку.

И завидую ей. Да, я завидую!

Она росла без родителей и осталась такой позитивной, не озлобленной на судьбу. Живет в какой-то хибаре без нормального туалета, парень инвалид, а она счастлива. Блеск в глазах не нарисуешь.

Отношениям их с Андреем тоже завидую. Да, он сам дурак, сглупил с этими играми, но она не бросила его в трудный момент, их чувства выдержали свалившийся на них кошмар.

Смогла бы я вот так? Ради Кирилла? Сильно сомневаюсь.

— Андрюша больше не играет конечно, работает в интернете, программы какие-то делает. Я вот тут, недалеко от дома, в магазине продавцом, ну и Пашка нас не бросает. Вон, — кивает, — каждую неделю сумки привозит. Неудобно, но разве его переубедишь. Они с Андреем очень близки, может, потому что детство сложное было, порой один кусок хлеба на двоих делили, по морде друг за друга получали, такая связь, как у них — нерушимая, — замолкает и, сцепив пальцы в щепотку, снова подзывает кота. — Кстати, у нас свадьба скоро, — словно между делом, — распишемся, наконец. Так, ничего особенного, но до рождения Ваньки надо, чтобы все по-людски. Придешь?

— Ну, если ты приглашаешь…

Я сижу словно пыльным мешком прибитая. Этот ее рассказ не просто открыл Кнута с другой стороны — он словно переродился в моих глазах. Я понятия не имела, что он настолько… благородный. Абсолютно другой. И от этого душевного раздрая слегка неуютно, словно меня долго держали за дуру и правда, наконец, открылась. Мне неуютно, но в то же время… как-то… тепло, что ли. А может, виной всему этот умопомрачительный свежий воздух, и эти крупные звезды с ладонь, и стрекот сверчков, и искренний смех собравшихся здесь людей. Ну и бокал вина, который я успела незаметно для себя опрокинуть, пока слушала рассказ Леры.

Ее жизнь, их жизни — всех их — настолько кардинально отличается от сытой моей, что я впервые почувствовала неловкость за то, что у меня все так радужно. Я никогда не знала, что такое голод, что такое, когда нечего надеть. Меня никогда не обижали, у меня была куча друзей. Даже боль от потери матери прошла транзитом, потому что отец откружил меня огромной любовью, сделал все, чтобы я чувствовала себя счастливой.

Отец… Боже, он точно будет в шоке, если узнает, где и с кем я была. И Маринка будет в шоке.

Кидаю на Кнута слегка осоловелый от вина и пьянящего ночного воздуха взгляд и моментально встречаюсь со встречным его. И почему-то его глаза не кажутся мне сейчас какими-то ненормальными. Мне хочется смотреть на него и дальше. На его лицо, и особенно губы… А еще хочется узнать, что же все-таки изображено на его татуировке, там, за ремнем джинсов.

Приплыли. Кажется, кто-то перебрал.

— Я сейчас, на минутку, — поднимаюсь со старого скрипучего кресла и чувствую, как меня ведет.

Сколько гладусов в этом их домашнем вине? По ощущениям все пятьдесят.

— Туалет там, за домом, — смущенно подсказывает Лера. — Извини, удобства тут так себе.

— Ничего, разберусь, — давлю улыбку и, путаясь в траве, спешно ретируюсь на задний двор. Бреду мимо темных грядок, спотыкаюсь о какую-то бочку и едва не наступаю на торчащий из земли черенок.

— Осторожнее, там впереди колодец, — раздается за спиной, и я резко торможу, от чего Кнут врезается мне в спину.

— Где колодец? — развожу руки в стороны, словно уже зависаю над пропастью.

— На соседнем участке.

— Ну ты и придурок, — толкаю его плечом, но, признаться, выдыхаю с облегчением. — Твои шутки всегда такие?

— Какие?

— Дурацкие.

Поправляю волосы и все-таки не без доли страха делаю несколько шагов. Его присутствие рядом… будоражит, от чего-то хочется прижаться к нему крепче и сбежать одновременно.

Я боюсь его. Но уже совсем не так, как боялась раньше. Или правильнее сказать — боюсь рядом с ним себя?

Боже, я точно перебрала.

— Тебе направо, — подсказывает он, и я оборачиваюсь.

— Откуда ты знаешь, куда я иду?

— Ну, выбор тут невелик.

— Вообще-то… — побежденно вздыхаю, — я просто ушла. Сама не знаю куда.

— Тогда пошли, — он берет меня за руку и бесцеремонно тянет за собой в обратную сторону. И эта его привычка делать что-то не спрашивая просто возмутительна.

— Куда ты меня снова тащишь?

— Ты мне не доверяешь?

— Конечно, нет!

Он тихо смеется, что просто не может не вызвать ответную улыбку. Его рука такая теплая и… надежная. Ох, я и дура-а… Как ни крути, он совершенно не моего поля ягода и хоть, как выяснилось, не совсем безнадежный негодяй, но все равно. Он крутится с непонятными людьми, да и репутация его крайне дурная. Не с пустого места это все. Но когда моя рука в его руке я чувствую, что мне ничего не угрожает. Парадокс.

— А вы куда? — оборачивается нам в след Лера.

— Покажу Маше окрестности, — Кнут цепляет со стола початую бутылку вина, а со спинки плетеного кресла тонкий вязаный плед и вытягивает меня за калитку.

Еще несколько часов назад мне казалось, что за ней — чистилище. Так сильно я еще никогда не ошибалась.

— Куда мы все-таки идем? — бреду за ним, утопая во влажной траве.

— Выводить тебя из зоны комфорта. И да, будь готова — ночь получится жаркой.