45

Как бы то ни было, на территории частной клиники на меня обрушивается настоящая истерика. Начинаю плакать еще на стоянке, а в кабинете гинеколога и вовсе веду себя неадекватно. Отказываясь раздеваться, забиваюсь в угол.

— Я не буду… Не буду… Не хочу знать… Я умру… Уже умираю!

— Не умрешь. Я буду с тобой. Все время. Слышишь меня? Татка? Разве я смогу отпустить тебя? — заслоняя собой медперсонал, в глаза заглядывает. Отвечая на свой же вопрос, голос понижает: — Нет, так далеко не отпускаю. Без меня не уйдешь.

— Ты точно меня тут не оставишь? А если они заставят?

— Что значит, заставят? Я тут все разнесу.

— Да, ты можешь… — неосознанно смеюсь.

— Давай, помоги мне. Как снять это платье? Где молния?

— Ты меня раздеваешь… — шумно выдыхаю, ощущая, как разъезжается ткань, и кожи касается прохладный воздух просторного кабинета.

— Не могу же я упустить такую возможность, — шутит и ухмыляется, но глаза серьезные.

Закусываю губы и тихо скулю. Смотреть на него больно. Сейчас столько эмоций в груди разбивается, если бы не медработники, обняла бы.

Да какая разница: где и перед кем?!

Не просто обнимаю. Бросаюсь к нему. Изо всех сил прижимаюсь. Закрываю раны: свои и его.

— Прости… — получается сказать.

Хочу выдать намного больше, но уже не хватает сил.

Андрей молча оглаживает мою голую спину ладонями. А когда отстраняюсь, просто кивает. Казалось бы, скупые жесты, но нет. Чувствую очень многое в них. Его темные глаза, воспаленные и сухие, это только подтверждают.

— Давай, девочка, — говорит ласково, как раньше. — Накидывай рубашку и ложись. Я буду рядом.

И ведь не обманывает. Все этапы диагностики не отходит ни на шаг. Манипуляции, которые проводит врач, меня не смущают, я мало на них концентрируюсь. Просто выполняю то, что мне говорят, непрерывно глядя на Андрея. Вот он внимает всему, что гинеколог говорит. Периодически кивает и задает возникающие у него вопросы.

— Если оставаться не хотите, нужно будет кататься на капельницы и уколы. Дважды в день.

— Я не смогу, — впервые за все время подаю голос. Он охрип и звучит слабо. — У меня учеба и работа.

— Дорогая моя, ты только что умирать собиралась, — мягко журит врач. — Имя мое запоминай, у нас с тобой будут долгие отношения. Если, конечно, хочешь в будущем забеременеть и благополучно родить, — опуская голову, смотрит из-под очков. — Никакой работы пока. Покой, в том числе половой, и неукоснительное выполнение лечебного режима.

— Римма Павловна, вы все распишите по препаратам и по времени. На капельницы будет приезжать.

— Хорошо, — кивает женщина. Улыбаясь мне, добавляет: — Мужа бесценного отхватила. Уж я вижу. Насмотрелась.

— Это не я… Он, — зачем-то уточняю.

— Не удивительно. Такую красавицу грех не заметить.

Смущаюсь еще сильнее и, замолкая, отвожу взгляд.

Пока Римма Павловна формирует рецепт, прописывает режим и еще какие-то направления на анализы, смотрю куда угодно, лишь бы не на Рейнера.

— А больничный лист оформить можно?

Ее, конечно, крайне удивляет указанное место работы. Вряд ли в эту клинику когда-либо обращались официантки, да и фамилия Андрея ей отлично знакома. Но, надо отдать должное, врач быстро справляется с замешательством и продолжает работу.

Позже нас проводят в палату. У меня забирают кровь на анализы и ставят первую капельницу. Введение препарата длится больше сорока минут, и все это время Рейнер не отлучается ни на секунду. Скидывает пиджак и садится на твердый стул у кровати, на которой я лежу.

— Расскажи мне что-то, — обращаюсь к нему, когда выдерживать пристальное взгляд не остается сил.

Сердце с такой силой колотится, поймать не могу. Оно повсюду. И в горле, и в висках, внизу живота и в кончиках пальцев.

— Спрашивай, что хочешь знать.

— Ты расстроился, да? Что не получилось?

— Вначале да, — подтверждает мои наблюдения. — Но потом понял, что к лучшему.

В этот момент мое сердце перестает биться. Не имея возможности переместиться, сжаться, защититься, нервно скрещиваю ноги и тру их друг о друга.

— К лучшему? Значит, уже не надо?

Андрей усмехается и шумно выдыхает воздух. Курить, очевидно, тянет. Только сейчас понимаю, что он не делал этого с вечера.

— Не так выразился. Не к лучшему. Просто так правильно.

— Наверное… — тишина вновь затягивается. Спрашиваю первое, что всплывает в сознании. — Почему ты бросил спорт?

— Много нюансов. В основном потому, что не в моем характере играть на вторых ролях. Ошибается тот, кто полагает, что бокс — не командный спорт.

И снова замолкает.

Я же словно за нужную ниточку схватилась, в надежде, что она меня и выведет, не могу сдержать нетерпения.

— Продолжай.

Андрей, меняя положение, наклоняется вперед и упирается локтями в колени. Судя по всему, на откровения не настроен. Но все же произносит, приглушая голос:

— Не умею подчиняться чужому руководству, советы слушать тоже… Все сам привык. Решать и действовать. Все сам.

— А если… Если будет сын… У тебя… — так смущаюсь, никак не могу закончить мысль. — Если у тебя будет сын, отдашь его в спорт?

— Скорее всего. Хотя… — качая головой, смотрит непосредственно мне в глаза. — Вместе решать нужно.

— И… ребенок… сам… — добавляю я то, что кажется мне важным. — Если не захочет, не заставлять.

— Да.

В этом обмене мнениями не прозвучало откровенной привязки к нам, как возможным родителям, но это будто улавливается между строк. Оттого крайне смущает и волнует.

Не знаю, кто все это время занимается работой Андрея, но из клиники мы выбираемся вместе и только ближе к обеду. Он направляется сразу же к машине, я вначале тоже следом иду. Потом все же торможу, не добираясь до двери.

Андрей оборачивается и окидывает меня напряженным взглядом. Ощущение, что ждет, будто я бежать стану, и уговаривает себя не нагонять.

— Садись. Поговорим, — произносит с расчетливыми расстановками, якобы ровным тоном.

Заманивает, притупляя бдительность. Осознаю это и… поддаюсь. Шагаю к нему и позволяю запереть себя в этом черном танке. Пока в клинику ехали, так не волновалась. Потому что знала, что направляемся в общественное место. Сейчас же… нет гарантий, что отпустит.

У меня есть меньше минуты, чтобы собраться с мыслями и справиться с эмоциями. Но я не справляюсь. Андрей обходит автомобиль и занимает место водителя, а я все так же учащенно дышу и нервно стискиваю пальцы одной руки второй.

— Домой едем?

— К кому?

— К нам.

— К нам?

— Да.

Все время, пока ведем этот диалог, глазами друг друга будто физически касаемся. Пытаем и одновременно ласкаем.

— Ты говорила, если бы я позвал… — припоминает тот ужасный день. — Я зову. Ты идешь?

— С тобой? К нам? — снова повторяю я.

— Да, — так же терпеливо звучит с его стороны.

Вот только я знаю, чего ему это стоит. Чувствую, как ломает себя. С его стороны ведь много шагов было, а я… Если бы не переломы Валеры, моя болезнь и… беременность, которая замаячила между нами как возможность безболезненно вернуться… Если бы не все эти стечения обстоятельств, продолжала бы страдать и его мучить? Разумно это — оставаться гордой и несчастной?

— Нет, — выплескиваю свои мысли вслух.

Конечно же, неразумно. С опозданием понимаю, что Андрей этот выдох принимает как ответ на свой вопрос. Резко вдыхая, отворачивается к окну. Я же, поддаваясь порыву, нахожу его ладонь и крепко сжимаю. Он позволяет моим пальцам сплестись с его. Визуально это прослеживая, выразительно стискивает челюсти и медленно выдыхает.

— То есть… — спешу исправиться. — Мой ответ… Мой ответ — да, — мне кажется, что я это короткое слово выкрикиваю. На деле же, если и кричу, то только сиплым шепотом. — Я еду домой. С тобой.

Пытаюсь хотя бы в этот момент сдержать слезы и не заплакать, но то, как Рейнер на меня смотрит, тепло и пронзительно, не оставляет шансов.