Глава 15. Правда

Домой он в ту ночь так и не поехал. Просто сидел в машине, заглушив мотор, и смотрел, как снег заносит лобовое стекло. Под утро задремал, провалился в тяжёлый, мутный сон без сновидений. Проснулся от холода, с затёкшей шеей и единственной мыслью:

«К матери. Надо к матери».

Снег валил стеной, дворники едва справлялись, и дорога заняла вдвое больше времени. Но Артём не торопился. Он знал, что едет за правдой, которую боялся услышать.

Он ехал медленно, почти наугад. Мимо проплывали заметённые дворы, голые деревья, редкие прохожие, спешащие укрыться от метели. В салоне было холодно, но он не замечал. Думал о Яне. О том, что она сейчас, наверное, сидит на кухне с Ваней, лепит пельмени или читает книжку. И рядом - Олег. Эта мысль резала, как нож, но он заставлял себя держать её в голове. Потому что правда, даже самая страшная, лучше самообмана. Этому его научила мать.

Елена Дмитриевна встретила его молча, и кажется, совсем не удивилась. Будто ждала. Будто знала, что рано или поздно он приползёт, не с работы, не в гости, а вот так: с мятым лицом, с красными от недосыпа глазами, с вопросом, на который она уже знает ответ.

Она провела сына на кухню, налила чаю, села напротив. В её глазах не было враждебности, только усталость и что-то похожее на жалость.

- Рассказывай, - велела она.

- Мам, я не знаю, что делать.

- Знаешь, - отрезала она. - Просто боишься себе признаться.

Он помолчал, вертя чашку в руках.

- Я думал, что разлюбил. Правда думал. Мне казалось, что всё - пустота, рутина. Но теперь... Я просыпаюсь и не понимаю, зачем мне этот день. У меня есть работа, деньги, квартира, женщины - всё, что я хотел, когда уходил. А внутри - ничего. Как будто меня выключили.

- А что ты думал? - мать прищурилась. - Думал, что свобода - это когда никто не ждёт дома? Когда не надо ни перед кем отчитываться? Когда можно менять баб как перчатки?

- Я не...

- Молчи. Ты мой сын, и я люблю тебя, но правда глаза колет. Ты, Артём, не свободу получил. Ты получил одиночество. А это разные вещи. Свобода - это когда тебе хорошо с собой. А тебе с собой плохо. И ты только сейчас начал это понимать.

Он отвёл глаза.

- Яна продолжает встречаться с этим Олегом, - сказал он после небольшого молчания. – Ваня мне все уши про него прожужжал.

- Продолжает, - подтвердила мать. - Хороший мужик, между прочим. Я узнавала.

- Ты узнавала?! - он вскинулся.

- А ты думал, я буду сидеть сложа руки, пока ты тут страдаешь? Конечно, узнавала. Олег. Сорок два года. Теннисный тренер. Разведён. Дочь от первого брака. Не пьёт, не курит, к Яне относится с уважением, Ваню не обижает. Что ещё? - она демонстративно загнула пальцы. - Ах да, не говорит женщине, что чувства угасли, когда ему просто лень работать над отношениями.

- И что, он лучше меня?

Мать посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

- Я не сравниваю, сынок. Я просто скажу: он не ушёл от женщины, которую любил. Он знает цену тому, что имеет.

Артём сжал кулаки.

- Ты жестокая.

- Я честная. И знаешь, что я тебе скажу? Если ты хочешь её вернуть, тебе придётся очень постараться. Потому что у неё теперь есть с чем сравнивать. И сравнение, боюсь, не в твою пользу.

- Я хочу её вернуть, - сказал он одними губами.

Впервые он произнёс это вслух. Впервые признал перед другим человеком то, что уже несколько недель грызло его изнутри.

Мать долго смотрела на него. Потом вздохнула, встала и обняла за плечи так, как обнимала в детстве, когда он разбивал коленку или ссорился с друзьями.

- Тогда борись, сынок, но не словами. Слова твои больше ничего не стоят. Делами. Терпением. Временем. И будь готов, что она не вернётся. Потому что она больше не та женщина, которую ты оставил. Она другая. Сильная. И этой новой Яне ты можешь быть не нужен.

- Мам, - глухо сказал он, не поднимая головы. - А если она не вернётся? Если я всё исправлю, а она… не захочет?

Елена Дмитриевна гладила его по голове, и рука её чуть дрогнула.

- Тогда, значит, ты станешь человеком, который умеет терять и не ломаться. Это тоже важно.

Он уткнулся лбом в материнское плечо и закрыл глаза. Где-то внутри, под слоями гордости и ложной уверенности, наконец-то треснула та самая броня, которую он выстраивал месяцами. И в трещину хлынула боль. Острая, обжигающая, но почему-то отрезвляющая.