Комиссия

Эксперты пришли утром в среду. Две женщины с бесстрастными лицами и блокнотами на изготовку. Блондинка и брюнетка ходили по дому, где мы жили полтора месяца и который так и не начала считать своим.

Их взгляды, острые и оценивающие, были неприятными. Делали всё вокруг чужим. Чувствовалось, что они не верят в нашу версию. Они смотрели на общую фотографию из больницы.

Одна из них, блондинка постарше, разглядывала снимок с таким видом, будто искала следы фотошопа. Её губы были поджаты в тонкую, неодобрительную ниточку.

Заглянули в комнату Сёмы, где рядом с динозаврами лежал стетоскоп Бориса. Задавали сыну безобидные, как казалось, вопросы: что он любит на завтрак, кто читает ему на ночь. Во что играет с ним новый папа.

Сёма, смущённый, но честный, ответил:

– Блины, но мама чаще варит кашу. Мама и Борис читают. Да, в динозавров. В больницу для динозавров. У меня и стетоскоп есть, и бинты, но они в ящике.

Одна из женщин поджала губы. Спросила у меня, где моя спальня. Я ответила, что пока сыну тяжело ходить, я ночую в комнате рядом с детской на первом этаже. А потом добавила:

– Но у меня с ногами всё в порядке, я на второй этаж поднимаюсь свободно.

Рядом хмыкнул Борис. Блондинка метнула в него пропитанный ядом взгляд. Но он не смутился. Был идеальным хозяином дома. Спокоен, корректен, представил себя как заботливого отчима и успешного профессионала.

Он говорил о графике реабилитации, о планах на обучение, о нашей «дружной семье». Он играл свою роль блестяще, а у меня холодело внутри. Мне казалось, что это всё понарошку.

Потому что человек, который признался мне в любви в машине. Но сейчас перед комиссией был безупречный Борис Леонидович Акимов. А где мой Боря с неуверенностью, его страхом?

И когда эксперты ушли, оставив после себя запах чужого парфюма и чувство выпотрошенного фотоаппаратами и вопросами дома, сомнения накрыли меня с головой.

Сёма устал и ушёл, стуча костылём, в свою комнату. А мы остались на кухне, где угощали комиссию чаем с фирменными булочками и вареньем.

– Всё прошло хорошо, – сказал Борис, снимая пиджак и ослабляя галстук. Он выглядел вымотанным. – Думаю, у них не будет претензий.

– Да, – механически ответила я. – Ты был великолепен. Как настоящий актёр.

Он замер, почувствовав ледяную ноту в моём голосе.

– Люда? Что не так?

– Ничего. Всё так. Всё по плану. – Я отвернулась, начала собирать чашки. – Ты сыграл свою роль. Я сыграла свою. Сёма сыграл свою. Все молодцы.

Он подошёл сзади, взял меня за плечи. Я вздрогнула.

– Это не было игрой. Я говорил правду. Про нашу жизнь, ужины, настолки и динозавров.

– А про любовь? – обернулась я. В груди сжалось от предчувствия катастрофы. – Про это ты тоже говорил правду? Или это тоже было частью сценария? Чтобы я лучше играла? Чтобы не сбежала до конца спектакля?

Его лицо исказилось от боли.

– Ты действительно так думаешь?

– Я не знаю, что думать! – вырвалось у меня. – Сегодня утром я проснулась и поняла, что не знаю, где моё полотенце! Я живу здесь два месяца и не знаю! Потому что я всё время стараюсь не мешать, не занимать чужое пространство, не входить в твою жизнь! А ты вошёл в мою жизнь как ураган. С диагнозами, операциями, юридическими договорами и признаниями в любви. И я запуталась. Где здесь правда, а где – просто показная игра, чтобы победить в суде?

Я отшатнулась от него, чувствуя, как слёзы сжимают горло.

– Я боюсь, Борис. Боюсь, что после суда окажется, что эта любовь была лишь побочным эффектом судебного процесса. Как цветные сны от недосыпа. А когда пройдёт последнее заседание, всё испарится.

Он молча смотрел на меня. Потом медленно, очень медленно подхватил меня на руки и вместе со мной сел на диван.

– Ты права, – тихо сказал он. – Я вошёл как ураган. Потому что боялся опоздать. И, возможно, я загнал тебя в угол своей решимостью. – Он поднял на меня глаза. В них была та самая человеческая уязвимость, которую я искала и боялась увидеть. – Но мои чувства – не побочный эффект. Они – единственная причина, по которой я вообще ввязался во всю эту историю. Без них я бы просто вылечил твоего сына и отправил вас домой. Как делаю с десятками других пациентов.

– Я чувствую себя здесь, как временный жилец.

– Но почему? – Взгляд Бориса стал растерянным. – Я не знаю, где твоё полотенце, Люда. Потому что я, как идиот, не догадался просто купить тебе для тебя новое. Я не знаю, какой краской ты хочешь покрасить стены в гостиной, и не спрашивал, нравится ли тебе этот дурацкий диван. Я строил этот дом для одного человека, который иногда приходил ночевать. А теперь в нём должны поместиться трое. И я не знаю, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Но стараюсь для вас с Семёном, а не для суда. Для того чтобы однажды утром ты проснулась и точно знала, где твоё полотенце, твой сын и твой дом. Что тебе для этого нужно?

– Ну, я не знаю.

– А конкретнее?

– Полотенце, чашку, потом мне не нравятся прихватки на кухне. Они толстые и неудобные. Я вчера чуть руку не обожгла, пока булочки пекла.

Борис поцеловал меня в щёку.

– Пока всё очень понятное. Что ещё?

– Ещё швабру другую и полочку в ванной. У меня только для волос 4 пузырька. Я мыться хожу с сумкой!

Борис поцеловал меня в щёку ещё раз.

– Ещё нужно зеркало в прихожей, – мне стало так радостно, что Боря соглашается, что я, как в детстве, не удержалась и сказала о сокровенном, – и морозилку надо. Так проще готовить и дешевле выходит.

– А вот это повременим немного. Сейчас купим всё по предыдущему списку онлайн и ещё нам надо больницу обустроить.

– Какую больницу? – не поняла я.

– Для динозавров. Мы с Семёном решили комод в его комнате превратить в стационар. На верхних этажах хирургические отделения, на нижних –терапия.

От возмущения я едва не свалилась с коленей Бориса.

– Какой стационар? А куда тогда одежду Сёмы складывать?

Боря удержал меня на коленях. Сильно, но нежно, словно птенчика, прижал к груди. Скосил глаза, на стоящего в дверном проёме Семёна. И проговорил громко, чтобы сыну было хорошо слышно.

– Люда, у всех здесь должен быть настоящий дом. И у тебя с полотенцами, и у меня с моей кружкой, и у Семёна с его динозаврами. А комод можем купить ещё один. Надо?

Мне на глаза навернулись слёзы.

– Надо. Нашей семье всё надо.

– И гипс для трицератопса. У него открытый многооскольчатый перелом ноги, – выпалил Семён, поняв, что о нём тоже заботятся.

– И гипс. Но вначале полотенца и остальное для мамы. Мы мужчины, должны сделать жизнь женщины легче. В этом наше предназначение. Верно?

Борис задал вопрос с весёлой улыбкой. Но на лице Семёна отразилось удивление. Игорь никогда так не говорил. Сын подумал и ответил тихо, но убеждённо:

– И чтобы они улыбались, да?

– Верно! Пойдёмте заказывать то, что пообещали. Иначе какие мы мужчины?

И сын кивнул. А я едва снова не расплакалась. Только теперь оттого, что у моего сына появился отец.