Глава 45. Якоря

Ревность — самая яркая приправа для чувств.

Но любовь в приправах не нуждается.

Марк

Кравцов даже не понимает, что происходит. Поднявшись, машет кулаками в мою сторону. Хлопает ресницами. Но от первого же удара под дых складывается пополам и хрипит.

В другой ситуации я бы не стал дальше марать руки. Охрана знает, как следует действовать. Воспитательная поездка на склад способна кому угодно вернуть голову на место. Но Кравцов совершил фатальную ошибку. Он попытался изнасиловать не какую-то незнакомую мне женщину, а Лизу. Такое не прощаю.

— Ну что. — Закатываю рукава. — Поучимся просить прощения? Начинай!

Я сам заставляю его выпрямиться, встряхиваю, приводя в чувство. И бью.

Вначале обрабатываю лицо. Качественно! Чтобы минимум пару недель каждое зеркало напоминало, какой он придурок. Потом работаю по корпусу.

Дико хочется спустить пар — позволить мудаку хотя бы коснуться меня, разозлить еще сильнее. Но, не желая пугать Лизу полноценной дракой, ограничиваюсь короткой серией крученых по болевым точкам. По коленям, грудине и бедрам.

Прерываюсь, лишь чтобы заглянуть в глаза.

— Подсказываю, если ты до сих пор не понял. Первое слово «Прости»! Желательно четко и громко. — Поворачиваю эту отбивную к Лизе. — Давай!

— Я... Это... — Дебил и не пытается облегчить себе страдания.

— Кто ты, она и так знает! — Заламываю левую руку за спину, вынуждая опуститься на колени.

Моя смелая девочка сдается первой:

— Марк, не нужно. Хватит. Пожалуйста.

Она вклинивается между нами, тянет меня за локоть. С отвращением смотрит на урода.

Может, если бы лишь видел последнюю сцену, я бы и отпустил. Вызвал бы Злотникова с группой зачистки, а сам занялся Лизой.

Но благодаря камере в коридоре и ее чувствительному микрофону, я слышал все! От грязных оскорблений до пошлых намеков. От дурацких обещаний до жалобных просьб.

Слышал своими ушами! С той самой секунды, как Кирилл сообщил о госте в кабинете.

На этой мысли заставляю себя сделать медленный вдох и еще более медленный выдох. Нельзя даже думать о том, что случилось бы, задержись я на парковке.

— Давай. Два слова. «Прости меня, мудака», — приходится подсказать, потому что Кравцов все еще молчит.

— Это три! — с кровью выплевывает он.

— Да я смотрю, ты цифры знаешь! Может, и слова как-нибудь вспомнишь? Правильные!

Не обращая внимания на протест Лизы, разворачиваю этот кусок дерьма в свою сторону и снова бью.

— Сука. Я ментам тебя сдам... — схватившись за бок, скулит придурок.

— Не хочу тебя разочаровывать, но вначале ты извинишься перед моей женщиной... Перед матерью моего сына! — произношу с ударением. — А потом поползешь домой. К жене! Будешь зализывать раны и рассказывать, как сильно ее любишь.

В последнем я не сомневаюсь. Именно жена Кравцова — настоящая владелица акций клиники. Не знаю, какую командировку он придумал для нее, чтобы неделю жить отдельно, только аудиозапись со сказочкой о разводе однозначно будет стоить дороже сломанных ребер и разукрашенного фейса.

— Перед матерью сына?.. — Лицо Кравцова вытягивается.

— Дошло наконец? — Присаживаюсь рядом на корточки.

Так и хочется приложить еще разок, чтобы услышал и про «мою женщину».

— Что за... Лиза, он отец твоего мелкого?

Смертник пробует привстать и тут же падает обратно. Уже без моей помощи. Сам! От взгляда Лизы.

— Это правда. Марк — отец Глеба. — В голосе моей девочки нет и тени сочувствия. Тигрица, готовая порвать за своего ребенка.

— Да вы тут все охренели!

Словно забыв, что еще не извинился, Кравцов резко вскакивает. Прикрывая грудь, щемится к двери, однако ему не хватает пары секунд.

— Мы, кажется, не закончили. — Перегородив путь, достаю из кармана телефон и вызываю Злотникова.

— Пусти... — Гондон затравленно смотрит на меня, на трубку, постепенно во взгляде загорается понимание.

— Обязательно отпущу. И даже передам в заботливые руки.

Я одергиваю на нем пиджак, поправляю рубашку. Салфеткой, которую протянула Лиза, кое-как стираю с лица кровавые пятна.

— Если бы я знал... — в ужасе пытается мычать Кравцов.

Но Кирилл оказывается быстрее. Открыв дверь, он бегло обводит взглядом место событий, с дежурной улыбкой кивает Лизе. И без лишних реверансов берет под мышку свой помятый груз.

— Боже... — шепчет моя девочка. И, как только захлопывается дверь, бессильно опускается на пол.

— Прости, что опоздал. — Падаю рядом и бережно пересаживаю Лизу на свои ноги.

— Ты его чуть не убил.

— Не убил же.

— Так... Это неправильно.

— Считаешь, лучше было прочесть лекцию о том, что нельзя насиловать женщин? — Глажу по спине. Целую в висок.

— Нет. — Лиза дергается. Будто хочет что-то убрать, начинает рукавом халата тереть лицо.

Жест получается красноречивым. От него так и разит стыдом вместе с брезгливостью.

— Извини, что тебе пришлось это увидеть! — Еле сдерживаюсь, чтобы не броситься за ублюдком. — Такие, как он, не понимают слов.

— Я бы смогла защититься. — Лиза смотрит в сторону стола.

— Родная, ноутбук — так себе орудие убийства, — догадываюсь, на что она намекает.

— У меня не было ничего другого. — Опускает плечи.

— Понимаю. Надо это исправить. — Я убираю с ее лба выбившиеся пряди и прижимаю Лизу к груди.

— Приставишь ко мне одного из своих головорезов? — Зарывшись носом в отворот моей рубашки, она жадно вдыхает. — Пациентки будут против.

— Зачем кого-то приставлять? Уверен, ты способна справиться самостоятельно.

— Тогда... как ты собираешься это исправлять?

— Просто. Я подарю тебе биту.

— Биту? — Она прыскает со смеху. — Серьезно?

— Абсолютно!

— Шаталов... — Лиза облизывает губы и тянется ко мне. Впервые без издевки во взгляде. Без шального огня или ненависти. — Ты невозможный мужчина.