Глава 21

Вот что надо курить или нюхать, чтобы такое нарисовать? Где бы я ни родилась, и сколько бы мне ни прививали любовь к современному искусству, это навсегда останется для меня мазней под чем-то запрещенным. И что-то мне подсказывает, что собравшиеся выпендрежники на выставке сего искусства думают точно так же как я, только виду не подают. Правда, одного товарища я все же пока не раскусила. По лицу Вадима невозможно понять нравится ли ему рассматривать этот невнятный абстракционизм или нет.

— Ну и что вы думаете об этом, юная леди?

Думаю о том, что кто-то в конец обнаглел. И, кажется, проверяет границы моего терпения. И наверняка, обдумывает, стоит ли в принципе такую как я брать на завтрашнюю встречу с пафосным обществом.

— Вам как, Вадим Викторович? — перевожу взгляд на Даровского с легкой усмешкой на губах. — Культурно или не очень?

— Можно не очень, но без применения нецензурной лексики.

— Я думаю, что художнику больше не стоит наливать.

— А конкретнее?

— А конкретнее — это полная хер…Хиросима.

— Хиросима?

— Да. Точно такое же гнетущее ощущение, от разрушенного города. Художник был явно в депрессии, когда это рисовал.

— Забавно.

— Что именно?

— Судя по написанному в брошюре, художник и вправду изобразил разрушенный город.

— Ну все. Теперь я эксперт по современному искусству. Можем уходить?

— Мы только пришли. Может быть, мы найдем картины по твоему вкусу?

— Зачем?

— Никогда не знаешь, что может вдохновить человека и во что это выльется.

— Меня не вдохновила опера и врать, что мне она понравилась, я не собираюсь.

— И не надо. Но если бы ты не попробовала, то так бы и жила в неведенье. А что ты думаешь об этой картине? — насмешливо интересуется Вадим, подведя к розовому пятну с вкраплением салатового и голубого.

— Я думаю о том, что автор сего шедевра находился в состоянии после длительного запоя под белочкой, ой, простите, в состоянии алкогольного делирия, кажется, так по-умному. Или второй вариант: он рисовал это, находясь в обострении какого-то серьезного психического заболевания.

Этот гад даже не пытается подавить в себе смех. Это даже для меня неприлично — смеяться в таком месте.

— Что смешного я сказала?

— Все.

— Я выгляжу в твоих глазах забавно?

— Есть немного. Но в хорошем смысле этого слова. Я не знаю, как ты это делаешь, но ты снова права. Эта картина написана художницей в период обострения шизофрении, — ну серьезно, блин?! По глазам вижу — не врет.

— А знаешь, о чем еще я подумала, смотря на сей шедевр?

— Порази меня.

— О том, что я так и не поменяла интерьер твоего дома. После нового года непременно займусь. Ой, я забыла. Нашего дома.

— В розовых оттенках? — насмешливо бросает Даровский, беря меня за руку.

— Нет. Просто в живых оттенках. А серый и черный — это не про жизнь, — без тени шутки произношу я.

— Уже стоит запасаться корвалолом и валерианкой?

— Настойкой валерианы, Вадим Викторович. Что это за неуважение к русскому языку?

— Каюсь, грешен. Не прав. Вот видишь, как на тебя положительно влияет посещение картинной галереи. Еще немножко и станешь гуру русского языка, — вот же гад.

— А ты не боишься, что в итоге так и будет, и я тебя уем? И начнем с ЕГЭ по русскому, скажем, через полгодика?

— Буду рад, если мы найдем общее занятие и по вечерам будем рубиться в тесты по русскому, — а ведь это серьезно может нас ждать. Так себе проведение досуга. — Пойдем дальше, — вновь берет меня за руку и подводит к очередной картине. — Как тебе?

— Картину рисовал определенно здоровый человек, но не профи, а любитель. Для выставки совсем не годится. Автору нужно было идти в то малёванное нечто, как предыдущие. В смысле в абстракционизм, а не рисовать портрет.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что здесь видны все огрехи художника. Глаза-рыбки указывают на безжизненность взгляда, это не живой портрет. Плюс слишком радикальная подводка ресниц. Но это все не так страшно, как незнание анатомии. До тех пор, пока автор сего портрета не начнет посещать художку или не изучит вдоль и поперек экорше головы сам, то так и останется любителем, совершающим классические ошибки.

Перевожу взгляд на Вадима. И не вижу там привычного насмешливого выражения лица. Он скорее озадачен.

— На самом деле, я так же подумал.

— Да?

— Чехарда.

— Что?

— Вот и я спрашиваю, что я сейчас услышал и что такое экорше?

— Ты, да чего-то и не знаешь? — хмыкаю в ответ на удивленное выражение лица Вадима. — Экорше головы — это гипсовая модель головы человека без кожного покрова с открытыми мышцами. По этой фигуре студенты и самоучки изучают пластическую анатомию, чтобы передавать на холсте реальные черты лица.

Если до этого момента на его лица были озадаченность, после смененная на удивление, тот сейчас там полный загруз.

— Ты не могла подготовиться к выставке. Это спонтанный поход. Откуда ты знаешь такие слова?

— Я с детства занималась рисованием. Достаточно долго. Мне это жуть как нравилось и в общем-то неплохо получалось.

— Может, я снова плохо читал твою биографию, но там не было указано, что ты заканчивала художественную школу.

— А я и не заканчивала. Просто занималась с учительницей по изо. Она была нашей соседкой. Было удобно — никуда не надо ездить и платить. Ну как бы не совсем бесплатно. За мясо, яйца и молоко.

— И насколько хорошо ты умеешь рисовать?

— Не знаю. Я года три уже ничего не рисую.

— Разонравилось?

— Нет. Просто после школы некогда было. А сейчас…, — а действительно, что сейчас? — Как-то и не думала об этом. Рисование занимает слишком много времени, а у меня сейчас в приоритете русский с твоим «одеть» и «надеть» и английский. Надо же меньше тебя позорить в будущем.

— Ты меня удивила.

— Чем?

— Да так. Кстати, что там с учебой? Время поджимает. Мне еще нужно договориться, чтобы тебя оформили с февраля, а это требует усилий. Ты выбрала университет?

— Чуть позже скажу. Сразу по приезду домой.

— Значит, ты ничего не решила. Насть, ты должна…

— Не надо этого делать.

— Ты о чем?

— Не надо давить на меня своим возрастом и авторитетом. Я в принципе никому ничего не должна.

— Я на тебя не давлю. Всего лишь хочу, чтобы ты поступила в университет. И не теряла время.

— Я тебя услышала. А можно уже что-нибудь некультурное, Вадим Викторович?

— Что именно, Настенька?

Да он издевается, что ли? Четвертый день проходит, а мы поговорили на жизнь вперед и посетили все, что только возможно. Нет, в этом есть своя прелесть, но приставать ко мне кто будет? Сам привез в один номер на двоих и сам…ничего не делает. Как это понимать?

— Я не знаю. Ты мужчина, ты и предлагай.

— Мне бы хотелось услышать, что некультурного хочется именно тебе.

Так, стоп. Это что он сейчас делает? Вынуждает сказать, что я хочу, чтобы мы наконец занялись сексом? Да у меня язык не повернется такое сказать.

— Ну?

— Карусели, — кто-нибудь отрежьте мне язык. — Я хочу на каруселях. Покататься в смысле.

— А ты, оказывается, та еще экстремалка, — усмехаясь произносит Вадим.

* * *

Пожалуй, пора и вправду отрезать себе язык. Ну кто ж знал, что зимой работают не какие-нибудь легкие детские карусели, а колесо обозрения.

Вот уж чего я не планировала, так это морозить себе пятую точку. И ладно бы надела нормальные брюки с кофтой, так ведь снова платье в надежде на…черт знает что.

— Ты точно не хочешь в уборную?

— Сто процентов.

— Ты не бойся, я доведу тебя до кабинки и буду караулить как девочка девочку, — вот ведь гад. Стоит и лыбится.

— Ты мне до конца дней будешь припоминать туалет?

— Да нет, ну что ты, малыш. Со временем все забывается.

— Ну, спасибо.

Кабинка колеса обозрения оказывается лучше, чем себе можно представить. Радует не только тот факт, что мы оказываемся в ней вдвоем, но и то, что она обогреваемая. Хотя и за это не стоило переживать, учитывая, что есть плед, которым мне тут же накрывает ноги Вадим.

Как ни странно, никакого страха я не испытываю. Вечерний город с высоты завораживает своими огнями и масштабами. Красиво. Что-то в этом есть романтичное.

Перевожу взгляд на Вадима. Сейчас он кажется мне каким-то безумно красивым, хотя в нем ничего не изменилось. В голове тут же возникают сомнения из-за завтрашнего переезда за город и посещение этого пафосного места с кучей незнакомых мне людей. Даже не знаю, что меня больше страшит: возможность облажаться и опозорить Вадима или тот факт, что там наверняка будет эта идеальная умница и красавица Саша.

— А твои однокурсники там будут?

— Какие однокурсники?

— Из санатория. Олег и Саша.

— Скорее всего, да.

— А твоей Веры там не будет?

— Она не моя. И с какой стати ей там быть? Она не чья-то жена.

— Ну да, любовница.

— А знаешь кто там будет точно?

— Мой отец?

— Нет. Горский старший и младшенький Артемка. И давай договоримся сразу на берегу: ты не должна с ним контактировать. Вообще. Не подходить и даже не здороваться. И еще. Что бы ни случилось, не совершать глупости.

— Ты о чем сейчас?

— О любых глупостях. Договорились?

— Только если не делать глупости относится к нам обоим.

— К нам.

— Тогда договорились.

— Ну и славно. Как тебе наша некультурная программа?

— Хорошо, — тихонько произношу я и тут же кладу голову на плечо Вадима.

Не сразу понимаю, когда все меняется. Я так расслабляюсь на непривычной высоте, что пропускаю момент, когда под пледом, которым укрыл мои ноги Даровский, оказывается его рука. Точнее на моей коленке. А вторая приобнимает меня за плечо.

Я понимаю, что он хочет сделать, когда его рука вклинивается между моих сведенных ног и проходится по внутренней стороне бедра. Это же безумие чистой воды. Кабинки стеклянные. Нас же видят другие отдыхающие!

— Не видят, — шепчет мне на ухо, чуть прикусывая мочку.

Я точно свихнулась, раз позволяю себе такое безумие в общественном месте. И тут до меня доходит. Руки!

Черт, если я сейчас спрошу его «А ты руки мыл?», вероятность того, что Вадим скинет меня с этого колеса обозрения возрастет в стократ. Правда, с еще большей вероятностью он до меня вообще больше не дотронется, ляпни я такое вслух.

Ладно, все же как-то в кино занимаются этим, когда захотят. Даже грязными, а мы хотя бы чистые. А что касается рук, Даровский вообще чистюля. Он в туалете был. Всяко их вымыл. Плевать — четко решаю я. Чуть развожу ноги и его ладонь тут же накрывает мой лобок, а пальцы начинают ласкать меня через ткань кружевного белья.

Страх, смешанный с неконтролируемым желанием бежит по венам, разгоняя кровь бешеными толчками. Становится невыносимо жарко. Так и хочется сорвать с себя дурацкий плед. Но до меня только сейчас доходит, для чего где-то достал его Вадим и укрыл меня.

Еще чуть-чуть и я буду позорно ерзать на сиденье, насаживаясь на пальцы Вадима. Кто бы мог подумать, что я такая. Прикусываю губу, чтобы не дай Бог не издать ни звука, но это, черт возьми, не помогает. То ли почувствовав, что я сейчас опозорю нас на всю столицу какими-нибудь звуками, Даровский закрывает мне рот поцелуем, немного отвлекая от ощущений внизу. Но тут же прерывает его, касаясь губами шеи. Обжигает горячим дыханием кожу и вдруг его рука замирает.

— Хочешь, чтобы я продолжил? — шепчет мне на ухо. Чего-чего? Мне это не послышалось? — Насть? — нет, он совсем конченый спрашивать меня такое сейчас?! — Если хочешь, так и скажи. «Вадим, дай мне кончить». И если хочешь заняться сексом, то я тоже жду от тебя твоих озвученных желаний. Давай, малыш. Ну?

— Я хочу…

— Что? — блин! Ну почему это так трудно произнести?! — Ну что ж, я терпеливый. Подождем, когда захочешь.

И… резко убирает руку, вызывая одновременно недоумение и злость. Между ног все так ноет, что в пору выть!

— Надо уметь не только препираться и дерзить, но и нормально говорить, Настюш. И озвучивать свои естественные желания. Не — не — не, ноги не сводить и руками себя не трогать…