Ночь Ева · Я твоя навеки, ты мой навсегда

Глава 1

Илона

Вся жизнь моя летела под откос. По гладкой поверхности… вверх.

Думаете, так не бывает? Бывает, ещё и как.

Чем выше я поднималась по карьерной лестнице, тем круче пикировала ниже плинтуса. Во тьму безрадостного существования, когда «стерва» – это не эпитет, а почётное звание, не оскорбление, а почти профессия.

«Старая дева», – пыхтели за спиной. Так и хотелось обернуться и съязвить: вовсе не старая и давно уже не дева. Но кому это нужно? Самоутвердиться я могла и несколько иными способами, а доказывать уже давно никому ничего не обязана.

У меня всё хорошо на самом деле. Кроме одного: личной жизни. Но с некоторых пор я активно работаю и над этим вопросом. В самом деле: сколько можно страдать и оглядываться назад?

Как однажды сказал мой генеральный, Константин Игоревич: «принцев нет». А я хоть и спорю с ним иногда, в тот раз промолчала. Был у меня принц. Правда, ничем хорошим это не закончилось.

Итак, маленькие итоги: мне тридцать один, у меня отличная должность, «кресло», как говорят. На моих плечах кафе семейного типа «Наш дом» с развлекательно-игровым центром для детей.

Родители отдыхают и развлекаются, дети – тоже. Именно поэтому наше заведение любят и ценят семейные пары с детишками.

Ирония судьбы, не иначе. Одинокая я возглавляю вот такой уютный бизнес, где семейные ценности – прежде всего.

Жизнь моя продолжала набирать обороты, я убеждала себя в том, что женщина похожа на вино: чем дольше стоит, тем больше ценится, но ждать принцев или погоды у моря – это самообман. Поэтому я кинулась в омут головой: зарегистрировалась на сайте знакомств и обратилась в очень креативное брачное агентство. В поисках счастья, так сказать.

Я вознамерилась знакомиться с кандидатами в мужья и встречаться с ними до победного: кто-то да сразит меня в самое сердце. Ну, или я кого ударю своей неземной красотой и харизмой под дых – не исключено.

Говорят, в паре достаточно кому-то чувствовать чуть сильнее партнёра. И тогда тоже всё сложится. Я пыталась свято в это уверовать. Почти получилось.

Как вдруг…

Ох, уж это сладко-греховное, томительно-будоражащее «вдруг», от которого сердце ёкает в груди, и ты готов поверить в чудеса…

– Насилу вас нашёл, Соня.

Вначале я подумала, что у меня слуховые галлюцинации. Шутка ли: я не слышала этот голос одиннадцать чёртовых лет.

И нет, это не мне он рокочет бархатно, поднимая внутри моего организма бурю, когда мурашки – маршем, а всё остальное – дыбом, включая почки, печень и другие жизненно важные внутренние органы.

– Хорошо спрятались, – говорит он так, будто обучает новобранцев, как излучать секс через голос. – Операция прошла успешно. Вот, хочу сообщить вам радостную весть. Бабушка пришла в себя, врачи уверяют, что у нас самые благоприятные прогнозы. Будем пить шампанское?

Ведро шампанского мне. Со льдом. Чтобы охладиться, естественно. А лучше – кубики льда ему в штаны засыпать, чтобы не смел здесь рокотать и заигрывать с почти женой моего генерального директора!

Я оборачивалась медленно. Как в плохом кино, ёлки-палки.

Нет, я не собиралась производить эффект. За меня это сделал он – взорвал мироздание и потоптался по праху моих надежд. И я не собиралась ему это спускать с рук.

То, как он заткнулся на миг и уставился на меня, приятно мурлыкнуло пушистой кошечкой внутри. Оказывается, тут не только я не остыла. Кубики льда были бы весьма кстати. На голову ему, чтобы остудить.

– Ты! – выплюнул он коротенькое слово так, словно ему жабу в рот засунули. – Это ты!

Видимо, я произвела неизгладимое впечатление. Он даже веник из рук выронил. Надо же: явился с цветами и шампанским к Соне. Да Громов увидит – смешает его с конским навозом и утопит в луже![1]

Дуэль взглядов была бесподобна. Я наконец-то почувствовала себя живой, а не высохшей мумией. Всё это не эпитеты, поверьте: кровь быстрее по венам, сердце словно в барабан бьёт, ликование из ушей готово выпрыгнуть и сплясать ламбаду.

Но ничего внешне я показывать не стала. Обойдётся. Долгие годы тренировки даром не проходят и почётное звание «Стерва десятилетия» за красивые глаза не даётся.

– Ну я, – старательно выгнула бровь и плеснула немножко сарказма в полуулыбку. – Что ты так орёшь, Островский? Что ты так завёлся, Богом данный?

Не знаю, что его впечатлило – то ли я, такая прекрасная, то ли это прозвище из прошлого, а только он заткнулся на несколько благословенных мгновений.

Мы выжигали взглядами друг в друге дырки, оставляли ожоги, но никто не желал сдаваться.

Интересно, – подумалось мне, – он тоже ощущает подобное?

Жадную ненасытность. Невозможность наглядеться на него впрок.

Надо было не оборачиваться, но это оказалось выше моих сил. Я хотела посмотреть, каким он стал одиннадцать лет спустя.

Стал лучше. Мужественнее. Выше. Красивее. О, эти синие глаза. О, этот всепоглощающий смертельный огонь, способный испепелить потусторонней синью. Он действительно Богом данный… Мой Богдан Островский. Ну, мысленно я могу позволить себе так сказать. Ведь когда-то он всё же был моим. Имею право хотя бы где-то там, глубоко внутри, называть его так, как хочу!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И я прекрасно знаю, кого видит он. Унылую бабу с зализанными волосами. Без косметики, в очках. С первыми морщинками, что уже поселились в уголках глаз.

Вероятно, будь у меня возможность подготовиться к этой эпохальной – не побоюсь этого слова – встрече, я б из кожи выпрыгнула, но предстала бы перед ним во всей красе. Макияж. Салон красоты. Лучшее платье. Туфли на каблуках. Чтобы у него в зобу дыханье спёрло и не только в зобу, а кое-где пониже. Чтобы смотрел и локти кусал.

Но кого я обманываю? Он прекрасен. Великолепен. Мужчина в расцвете сил, как великий Карлсон. Да появись у него пузо и лысина, он всё равно был бы притягателен для женщин. Мужчинам не нужно напрягаться. Порой достаточно вот этого костюма за хренналион баксов, часов от известной швейцарской фирмы и солидного банковского счёта.

И опять вру. Мужчинам и этого не нужно. Иногда хватает харизматического обаяния, чтобы пленять, заставлять стоять собачкой с преданными глазами и заглядывать в рот, предвосхищая любые желания.

Это женщине вечно надо следить за собой, мучить себя диетами из-за лишних двух килограммов, искать лабутены и натягивать штанцы, что в любой момент на заднице разойдутся, как только она соберётся на выставку Ван Гога сходить.

Поэтому это даже хорошо, что Богдан Великолепный видит меня без прикрас. Так никаких ложных иллюзий не родится. Пусть торжествует, гад. Он прекрасен, а я унылая мымра за тридцать в безликом офисном костюме, где даже грудь можно на спине искать – разницы нет.

– Что, добилась своего? – идёт он в наступление первым. – Всё, как ты и хотела, да, Илон? Кресло руководителя, звезда первой величины в рамках ничтожной богадельни, квартира небось, машина, статус. Всё, как ты и хотела, да, Илон. Муж? Любовник? Или полный боекомплект? Всё ради великой цели, правда?

Лучше бы он рот не открывал, честно.

Я встаю со стула и распрямляю плечи.

– Конечно, – смотрю, не мигая, как очковая змея. – А ты как думал? Мечтал, что я буду водку пить и полы в подъездах драить? А ты злорадствовать и упиваться тем, что потеряла тебя, такого прекрасного, и скатилась в лужу?

– Где ты, а где лужа, – цедит он сквозь зубы. – Скорее по головам и трупам пойдёшь, чтобы своего добиться. Вижу, преуспела. Небось не одну простынь ради великой цели до дыр протёрла?

Бешенство. Ослепляющая ярость. Да кто он такой, чтобы судить меня?

Всё, что я культивировала годами, летело к чёрту, в тартарары.

Мне изменила выдержка. Исчезла язвительность. Умение брить словами налысо. Да что там: я больше и разговаривать не стала. Влепила Островскому пощёчину.

Хлясь! – вышло громко и весомо. Моя пятерня у Богдана на щеке смотрелась как клеймо. Но любоваться я не стала: меня трясло.

– Кажется, я всё же ошибся с лужей, – произнёс он слишком спокойно, а затем сорвал проволочный «намордник» с шампанского, мастерски выбил пробку и направил пенную струю прямо мне в лицо. – Остынь, Илон.

Богдан

Я сделал это с наслаждением. И не потому, что она меня ударила, нет. Не мог и не хотел видеть в ней мымру с почти отсутствующими половыми признаками.

Это что за образ? Она что, детишек пугает?

– Ах, ты!.. – задохнулась Бояркина (или уже не Бояркина?..) и полезла драться.

Учитывая, что лицо у неё в пене, будто верблюд её любовно оприходовал, а вместо глаз – очки замыленные, вышло у неё так себе: Илона начала падать.

Я не оплошал – подхватил. Ну, я ж не сволочь. К тому же, не хватало, чтобы она убилась тут, у меня на глазах. Я на это не подписывался и смерти ей не желал.

Илона издала то ли писк, то ли рёв – нечто среднее, попыталась вырваться. Я прижал эту мокрую крысу к себе и зачем-то содрал с неё очки.

И всё. Мир рухнул.

Ресницы у неё стрелочками слиплись. Глаза беззащитные. Что в них? Боль? Ярость? Беспомощность?

– Островский, тебе это с рук не сойдёт! – прошипела она.

– Согласен, – кивнул головой и впился поцелуем в её губы.

Ничего не изменилось. Сто лет в обед прошло, как мы расстались, а губы у Бояркиной (пофиг, кто она там сейчас, для меня – Бояркина!) такие же: полные, сочные, пахнут апельсинами и чем-то таким будоражащим. И от неё запах – родной, будто взял и шагнул на десятилетие назад.

Ей двадцать. Мне двадцать пять. А это наш тот самый поцелуй, от которого тормоза отказывают и крышу сносит.

Я потянул её на себя. Она по инерции за мной шагнула. Ещё бы, я её держу за лицо, как будто конец света, а она – моя самая ценная реликвия, без которой мне каюк. И пока мозг окончательно в штаны не перетёк, одной рукой нашарил замок. Клац! Путь к отступлению отрезан!

Теперь можно и расслабиться, и выдохнуть.

Я отрываюсь от Илонкиных губ, дышу как конь, что пришёл к финишу первым, и волосы её распускаю. Тугой пучок не без усилий, но поддаётся. Влажные пряди падают ей на плечи. Так-то гораздо лучше. Аж легче стало, ей-богу.

А затем – пальцами по пуговицам её наглухо застёгнутого пиджака. Извлечь из петелек. Свободу женскому телу! Нет рабству! Да здравствует равенство и братство!

Под белой в мокрых пятнах шампанского блузкой грудь вздымается. Боже, кажется, я сейчас опозорюсь, как мальчик, который женские прелести впервые узрел…

– Ты что творишь, Островский? – пытается Бояркина оттолкнуть меня слабыми руками. Толчок в мою грудь получается у неё так себе – неубедительный. А может, это я нифига не ощущаю, потому что вся её возня подобна комариным укусам, когда всё равно ничего не чувствуешь, потому что переполнен совершенно другими ощущениями.

– То же, что и ты, – отвечаю я ей хрипло, не отрывая взгляда от груди. – Только вместе, как когда-то, – выдаю я, плохо соображая, что вообще делаю. Она права. Вытворяю чёрт знает что, но мне абсолютно не стыдно – я слетел с катушек, вышел на знакомую орбиту и возвращаться не собирался.

С каким-то нереально длинным вздохом я наконец-то накрываю её холмики ладонями.

Это прекраснее, чем я помнил. Это вообще отшибает мозг.

Всё, что произошло дальше, иначе как затмением и не назовёшь.

Илона замерла. Пальцы её безвольно проскребли по моей груди – и предохранители сгорели, пробки вылетели, свет погас.

Остались лишь вспышки, проблески, звёзды, что загорались и тухли, потому что терялись в пламени, сжирающем меня заживо.

Не знаю, как я умудрился задрать узкую юбку и спустить вниз всё, что под ней было. Не имею понятия, как сражался с собственными штанами.

Помню лишь наше сорванное дыхание и мои собственные глухие команды, которые я бормотал, как заведённый, пока мог:

– Вот так! – твердил я, отбрасывая Илонкины туфли хрен знает куда.

– Вот так! – сжимал я её задние полушария и сходил с ума, потому что так было правильно. Единственно верное решение – здесь и сейчас. Она и я.

– О, да! – стонал я, поднимая её вверх и врываясь в тесные глубины до упора, до тех пор, пока не понял: дальше уже некуда. Вошёл по самую рукоятку.

– Обхвати меня ногами! – просил, почти умоляя, и она сделала то, чего я желал больше всего.

– Вместе, ты и я, – дышал Илоне в шею и целовал, упиваясь нашими слаженными движениями.

Всё было так знакомо, привычно, здорово, словно никогда и не заканчивалось. Всё было в миллиард раз лучше и умопомрачительнее, чем я помнил и что прокручивал одинокими ночами, вспоминая, восстанавливая, бередя раны, что никак не хотели заживать ещё очень долго… Так долго, что я потом сам себя ненавидел.

В тот момент я не помнил её предательства и лживости.

Мир наших противоречий уполз, скуля, куда-то далеко-далеко. Жило лишь вожделение, ярость наших толчков, пульсация вен, ритм обезумевших сердец.

Илона цеплялась за мои плечи, словно я – последний оплот. Я держал её так, словно боялся, что если отпущу, то потеряю что-то очень важное и ценное.

Она задрожала в моих руках. Я догнал её и ответил тем же. Один тихий стон на двоих. Теперь мы оба мокрые и горячие, сплетённые, спаянные так, что не разорвать, не расцепить, не разрушить.

И когда я наконец пришёл в себя, то понял, что мы натворили.

Ладно. Что я натворил. Никогда не перекладывал свою ответственность на другие плечи. Уж на Илонкины я точно ничего перекладывать не собирался. Не по-мужски это.

Мне и в страшном сне привидеться не могло, что радость от бабушкиной успешной операции закончится вот этим. Тем самым. Да ещё с предательницей Бояркиной, которую я не видел одиннадцать лет.

Стоило вернуться домой, чтобы почти сразу же наткнуться на неё. Ирония судьбы, не иначе. С лёгким паром я тоже не оплошал.

В огромной многомиллионной столице я припёрся именно туда, где властвовала Илона Бояркина. Девушка, которую я любил до беспамятства. Девушка, что отбросила меня как сломанную вещь только потому, что я не оправдал каких-то её ожиданий. Короче, был для неё нехорош и материально неустойчив.

Долгими ночами, находясь за пределами родины, я представлял, как приду весь такой прекрасный, богатый, перспективный, встречусь с нею словно невзначай, гляну как на пустое место и пройду мимо под ручку с какой-нибудь охрененной блондинкой с ногами от ушей.

А получилось как получилось.

Спонтанно, по-дурацки, без подготовки.

К тому же, мы, кажется, переспали. То есть занимались любовью. В офисе. Как одержимые похотью подростки.

Сумасшествие какое-то.

И сейчас я держу её на руках, прижимая к себе. И самое страшное – отпускать не хочется. Руки разжать невозможно.

Я чувствую, как она проводит ладонью по моей щеке. Нежно-нежно – так кажется мне. Но этого быть не может, конечно. Илона-предательница вряд ли способна на такое проявление чувств.

Или?.. Всё это игра? Ведь я теперь не тот нищеброд, как раньше. Не пацан почти с улицы, лишённый наследства, должности и прочих прелестей жизни.

Я отпускаю её наконец-то. Ставлю на пол. Зачем-то поправляю на ней юбку.

– Прости, – выдавливаю я из себя. – Кажется, мы слегка увлеклись. Прошу прощения за недостойное поведение.

Чопорно как-то, по-дурацки. Пафосно и неправильно, что ли. Особенно если стоишь с расстёгнутыми штанами.

– Да, конечно, – отворачивается Илона, пряча за распущенными волосами лицо.

Она наклоняется, собирая свои вещи. Влезает голыми ногами в туфли. В одну. Вторую ищет. Я её куда-то закинул.

– Ты иди, Островский, – говорит она спокойно, не поворачиваясь ко мне. – Иди. У тебя дел много. А у меня тут свои. Закончить нужно. Даже если я протёрла все простыни мира ради этой должности, работу за меня никто делать не будет.

Спина у неё прямая, лопатки сведены.

Настоящая бизнесвумен.

Ну и хрен с ней. Никаких эмоций. Бездушная кукла. Манекен для деловой одежды. Пусть хоть заработается тут.

Я застёгиваю штаны. Открываю дверь и выхожу прочь. Приваливаюсь с той стороны. Ноги меня не несут. Идти отказываются. Внутри клокочет вулкан.

Ни хрена у меня не получилось. Я снова облажался. Не смог хладнокровно пройти мимо. И с какой кстати она мне указывает? Что она о себе возомнила?!

Рывком я открываю дверь. Бояркина так и стоит спиной, словно застыла. Смотрит то ли в окно, то ли папки в шкафу считает.

– Бояркина, – произношу я с угрозой в голосе. – Я вернусь!

И пусть думает, что хочет. Вот теперь можно и уходить.

Никуда я, конечно, возвращаться не собираюсь, но знать ей об этом совершенно не обязательно.

_______________________

[1] Соня Ковалевская и Костя Громов – главные герои

книги «Ты моё дыхание», которая входит в цикл «Семейка Драконовых и другие»

Глава 2

Илона

По щекам моим текут слёзы. Как река. Как дождь. Медленно чертят дорожки и капают на блузку. Главное – не поворачиваться и не шмыгать носом. Не выдать себя голосом. У меня почти получилось.

Трудно сохранять достоинство, стоя с голыми ногами в туфлях на устойчивом каблуке. Даже не шпилька. Просто удобные калоши счастья, какие носят женщины постарше. В таких туфлях удобно – ноги не устают.

Под юбкой гуляет ветер. Не май месяц, однако. Новый год не за горами. А я стою в собственной приёмной без трусов, с порванными колготами в зажатой ладони и реву, оплакивая себя, пропащую.

Оплакиваю то, что случилось. Несмотря на весь идиотизм ситуации, это было прекрасно и правильно. Может, глупо, но кто, если не он? Не мой принц, который вынырнул из прекрасного далёко?

Вернулся, значит. Сделал дело – отомстил мне, как смог, и ушёл по-английски, не прощаясь. Зато попросил прощения, правильный дурак. Это было незабываемо: штаны расстёгнуты, а он стоит гордо, шея – лебединый изгиб, уши небось пылают, как у школьника, которого застали в туалете с сигаретой в руках. Уши я не рассматривала. Мне хватило всего остального с лихвой.

Собственно, я могла вообще глаза закрыть. Там, на сетчатке, он. Вытатуирован навечно. Обновлённый образец Богом данного Островского. Таким я его и запомню.

Дверь со стуком распахнулась. Я почти не дрогнула, хоть всё внутри обмерло. Пожалуйста, не надо. Кто бы там ни был! Если это Соня, я сейчас сквозь землю провалюсь. Она же была где-то, я даже не заметила, как она исчезла… Из-за Островского мозги набекрень.

– Бояркина! Я вернусь! – голос Богдана звучит зловеще, словно он демон из ада и пришёл по мою душу.

Испугал. Всё, что могло, уже случилось, а остальное – так, мелочи, тьфу. Не страшно совсем.

Я слышу, как за ним закрывается дверь. Это финальный аккорд. Бодя не меняется. Он всегда любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Мой горячий, страстный мальчик… Столько лет прошло, но кое-что, наверное, никогда не меняется.

– Да ладно тебе, – бормочу я под нос, вытирая ладонями щёки. Теперь можно и шмыгнуть, и ком в горле проглотить. – Напугал ежа голой задницей, герой.

Я знаю, что он меня не слышит, может, поэтому я такая смелая.

Собраться. Умыться. Причесаться. Натянуть трусишки и колготки. Благо, у меня их целый склад. У такой деловой женщины, как я, есть всё в запасе.

Я часто работаю допоздна, сверхурочно. Нередко приходится и на деловые встречи выбираться. Так что тут целый арсенал на случай непредвиденных обстоятельств. Есть во что переодеться.

Я ведь одинокая. Спешить мне некуда. И не к кому. Я даже собаку или кошку не удосужилась завести, чтобы не привязываться и не спешить домой. Это всё же ответственность, как-никак. Я даже рыбок не завела. И цветов на подоконнике у меня нет.

Я умылась, переоделась, причесалась. Укладывала волосы в пучок с каким-то злобным остервенением. Очки потерялись. Да они мне особо и не нужны – так, больше для образа носила. Там линзы почти без диоптрий. Где-то запасные имеются.

Хватило меня ровно на то, чтобы привести себя в порядок. А затем я присела на диванчик и замерла, углубившись в собственные хаотичные мысли.

Что-то не давало мне покоя, но я никак не могла ухватить нужную и очень важную мысль.

Сосредоточиться не получалось. Не думать тоже. Успокоиться – тем более. Я гоняла по кругу одни и те же образы, вспоминала жесты, Бодино дыхание, его голос.

Потом поняла, что это мазохизм чистой воды. Нужно завязывать со всеми этими душевными муками и ненормальной тягой перетряхнуть всё на атомы, запечатлеть каждое мгновение.

Зачем? Я и так всё прекрасно помнила, жила ощущениями, дышала воздухом, что пах сексом, Бодиным парфюмом и неудовлетворением.

Нет, удовольствие я получила. Такое, что крыша на место никак вставать не желала, но мне было мало. Слишком мало всего, что между нами случилось.

К сожалению, большего я получить не могла. А поэтому… нужно двигаться дальше. Дышать, работать и, если не вычеркнуть этот вечер из памяти, то хотя бы загнать поглубже в рекреацию, где все эти годы хранила стойко преданно всё, что связано было с Богданом Островским.

Я поднялась с дивана. Ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Щёки горят, глаза выдают волнение, губы припухли от поцелуев. Я выглядела неприлично. Если бы меня увидел кто-то со стороны, сразу бы понял, что произошло. Но, к счастью, никто меня видеть не мог.

Затем я сняла туфли. Поколебавшись, упаковала в пакет, где уже покоился мой костюм, блузка, порванные колготы и трусики. Больше я эту одежду не надену. Долой. К чёртовой бабушке. Забыть и уничтожить, затолкнуть воспоминания в жопу мира и постараться даже в бреду не вытаскивать на свет божий.

Не спеша, я перебрала вещи в сумочке, надела пальто и сапоги, достала ключи от машины и направилась к выходу.

– У меня всё хорошо, – произнесла я вслух и прислушалась к своему голосу. Вроде нормально. Дыхание восстановилось, внутри немного всё улеглось. Домой только возвращаться не хотелось, но это уже мелочи, на которые обращать внимание – себе дороже.

У меня квартира в ипотеку – можно сказать, гордость, собственное жильё. Я заработала сама, без посторонней помощи. А всё, что насочиняло больное воображение Островского – только его проблемы.

Но всё же меня задели его слова. Тогда, много лет назад, он поверил в ложь. А я не стала его переубеждать, потому что считала, что, если любит, то должен мне верить и доверять, а не слушать кого попало.

Мы столкнулись лбами, никто не захотел уступать. Он меня подозревал и бесился. Я кровно обиделась и замкнулась в себе.

Расплевались мы громко и смачно. Пух и перья летели во все стороны. Не знаю, как он, а я упала окровавленной птицей с переломанными крыльями и думала, что уже не поднимусь. Но молодость, упорство и упрямство, амбиции и здравый смысл взяли своё.

Я поклялась, что смогу. Выстою. Докажу.

Так и случилось, конечно. Я всегда умела идти к цели, а поэтому ничего не изменилось. У меня есть всё, чтобы быть счастливой.

Именно этим я собралась заняться вплотную ещё до появления господина Островского, и нет причин откладывать в долгий ящик личную жизнь. Пора!

Кажется, мне там сбросили пару-тройку кандидатов, которые, по мнению моей личной «свахи» из брачного агентства идеально мне подошли бы. Приеду домой, просмотрю файлы и соглашусь на первое свидание. Всё остальное подождёт. Я заслужила, выстрадала путь к счастью.

И тут меня осенило. Так, что я даже притормозила резко, потому что управлять автомобилем, когда тебя бьёт молния, сложно.

Я поняла, что меня тревожило. Секс с Островским. То есть не сам процесс, а то как мы с ним это сделали.

Это был незащищённый акт. Вот совсем. Тогда мне было не до того, потом тоже. А вот сейчас я чётко поняла, что как-то мы с ним повели себя хуже, чем неразумно.

Я судорожно попыталась вспомнить свой цикл. Сведения в голову не пришли. У одиночества есть ещё один минус: когда ты волчица, у которой нет ничего, кроме работы, можно противозачаточные не пить, даты цикла не запоминать.

– Не возвращайся, Островский, – сказала я в гулкую тишину автомобильного салона. – Потому что если ты вернёшься, я сверну тебе шею. Голыми руками, понял?

«Ерунда, пронесёт», – шепнул во мне Оптимист.

«Не с твоим везением», – уныло возразил Пессимист.

«Ну и ладно! – воодушевлённо улыбнулся Опти. – Дети – это прекрасно!»

«Когда они появляются в полноценной семье», – прогундел Песси.

– Заткнулись оба! – гаркнула я, чтобы унять этот чёртов диалог. Только этого мне не хватало для полного счастья – спорить с самой собой. – Что будет, то будет!

«Абортик?», – заинтересованно поднял голову Песси.

«Скажи ему, что он дебил!», – испугался Опти.

– Оба вы… неидеальны, – прорычала я сквозь зубы и завела мотор. – Никаких абортов. А ребёнка, если он есть, я буду любить и растить сама. Подумаешь!

Да. Это было б даже здорово: подарок от Островского. Хоть что-то останется на память, кроме стонущих и плачущих в рекреации моих воспоминаний.

На следующий день Соня кидала на меня задумчивые взгляды, но спрашивать ни о чём не решалась, а я гадала: что она слышала или видела? Собственно, главного она видеть никак не могла: Островский дверь на замок закрыл, а в приёмной уже никого к тому времени не было.

И всё же Соня взгляды кидала, а это значит, что мы с Островским повели себя неадекватно: девочка предпочла по-тихому смыться, видимо, благоразумно решив, что пусть эти двое разбираются между собой сами.

Мы и доразбирались. Вспоминать о том, что случилось, было и горько, и сладко одновременно. Я пыталась всеми силами не думать об Островском, но мозг считал иначе, потому что нет-нет да я ловила себя на том, что снова ныряла в омут вчерашнего помешательства.

– Ты спросить о чём-то хочешь? Не выдержала я очередного Сониного взгляда.

– Нет, – поспешно мотнула она головой и опустила глаза. Слишком уж поспешно. Всё ясно. Я могла бы и не спрашивать.

– Тогда скажу я, – проговорила жёстко, в привычном для меня тоне. – Да, мы были знакомы с Островским задолго до вчерашнего дня. И всё, что между нами было, осталось в глубоком прошлом. Поэтому ты бы могла и не убегать вчера.

Ложь. Наглое беспринципное враньё. Хорошо, что она улизнула. Не в том плане, что я хотела того, что случилось, а отлично, что не стала свидетельницей огнедышащих страстей.

– Жаль, – вздохнула Соня, старательно глядя куда-то в сторону.

– Что жаль? – опешила я, понимая, что совершенно не способна сегодня работать – мысли у меня не те в голове крутятся.

– Ну, что всё в прошлом, и всё такое прочее.

– Это ещё почему? – господи, что я за идиотка такая? Зачем об этом спрашиваю? Илона, закрой рот, пожалуйста, хватит уже страдать ерундой.

– Потому что он вам подходит, – смотрит Соня мне в глаза. Твёрдо так, уверенно, не тушуясь. Вот он – стержень в девчонке. Громов был прав: она вроде тихая и робкая на вид, а тронь – отпор даст и правду скажет, как сейчас. К сожалению, правда её только в том, что ей кажется. А на самом деле…

– Подходил. Когда-то, – я не собиралась этого говорить! И голос у меня дрогнул. Лучше бы мы больше никогда с Богданом не пересекались ни в какой плоскости.

Соня хотела возразить – я видела, но я кинула на неё такой взгляд, что она предпочла промолчать.

Вот и славно. Лучше меня пока не трогать на фоне гормонального срыва, когда, чёрт подери, секс был крышесносным, но после долгого воздержания – слишком быстрым. У меня ломка по Островскому. Мне мало. И это нужно как-то пережить.

Благо, было чем заняться, а ближе к вечеру позвонили из брачного агентства и назначили мне встречу. Я согласилась, хотя не видела жизненной необходимости в личной встрече после того, как два вечера в муках рожала анкету, длинной в Амазонку.

В результате я оставила Соню «на хозяйстве», а сама отправилась в «Брачную аферу». Да, только такая рискованная девушка, как я, выбрала именно это агентство со столь неблагозвучным названием. Есть во мне, знаете ли, некий дух авантюризма.

Меня ждала, ни много ни мало, сама хозяйка этого богоугодного заведения. Шикарная женщина. Всё при ней. Именно такие должны продавать брачные услуги. Сразу понимаешь: вот такая сможет найти тебе подходящую партию.

– Со всеми клиентками я провожу индивидуальную беседу. Это обязательное условие нашего сотрудничества.

«Инна Андреевна Дубцова»[1] читаю я на её бейджике. Впрочем, я могу этого не делать. Я знаю её имя. Видела её фото на сайте.

Как распоследняя дурочка я купилась на стиль сайта, грамотную рекламу и лав-стори с огоньком, которые, по всей видимости, «Брачной афере» пишет какой-то талантливый фрилансер с богатым воображением и отличным слогом.

Первое, о чём я думаю, переступая порог ванильно-шикарного кабинета: что я здесь забыла? И на фига мне это всё?

Мне бы откатить назад, попятиться, плюнуть и бежать отсюда, но я не из тех, кто меняет коней на переправе. Поздно пить «Боржоми». Раз я здесь, доведу дело до логического конца.

Я решила стать счастливой, значит найду свою судьбу, выйду замуж за достойного мужчину и рожу парочку пухлощёких младенцев. И никакой Островский мне в этом не помешает.

– Я знаю, о чём вы сейчас думаете, – тонко улыбается мне эта очень эффектная женщина с глазами потомственной ведьмы. Они у неё внимательные и бесподобные, цвета крепкого кофе, с очень длинными ресницами.

– И о чём же? – невольно втягиваюсь в разговор, уверенная, что она сто процентов промажет.

– О том, что зря повелись на рекламу. Что наше агентство похоже на разводилово, а вы, вероятно, с ума сошли, раз пришли сюда.

Однако…

Инна Андреевна снова тонко улыбается, видимо, прочитав замешательство на моём лице. Как-то я не была готова к такому точному удару. Буквально нокдаун, но я всё же устояла. Привыкла стоять на ногах крепко. Таким меня не свалить.

– Но, смею вас заверить, вы попали, куда надо, – вещает она благостно. – У нас очень тщательный и строгий отбор кандидатов, индивидуальный подход к каждому клиенту, потому что мы знаем: к нам приходят за счастьем, и мы стремимся подарить его каждому, не важно, мужчина это или женщина.

Она точно владеет приёмами нейролингвистического программирования, потому что её уверенный голос меня гипнотизирует. Инна Андреевна попадает в такт, чётко бьёт в болевые точки и достаёт до сокровенного, будто и впрямь умеет читать мысли.

– И я почти уверена: у нас с вами всё получится.

– Не бывает осечек? – саркастически приподнимаю, как шляпу, бровь.

– Бывает, конечно, – копирует она мой жест и продолжает улыбаться загадочно, как Джоконда. – Именно поэтому я и говорю: почти уверена. Как показывает жизнь, предела совершенству нет, а у судьбы по поводу каждого из нас – свои планы. Я встречаюсь и разговариваю с каждым клиентом, чтобы увидеть человека, личность, понять ваши ожидания и предпочтения. Да, Илона Александровна, вы заполнили анкету – подробную и грамотную, но за буквами и цифрами не увидеть вашего настоящего, живого лица, не услышать ваш голос и мимику. Ни одно видео этого не уловит. Я предпочитаю прямой контакт, глаза в глаза. Мне так проще понять, чтобы потом проанализировать и выбрать для вас лучшее.

– Вы психолог? – спрашиваю, потому что подпадаю под её очарование, терпеливую размеренную речь, за которой угадывается темперамент, который она тщательно скрывает. Я тоже неплохо разбираюсь в людях, иначе не достигла бы всего, что у меня сейчас есть.

– В недалёком прошлом я была воспитательницей в детском саду, – не тушуется моя собеседница. – У меня нет диплома психолога, но профессия свахи – это гораздо больше, чем высшее образование, которое ничего не значит, если человек не на своём месте.

– А вы на своём? – пру буром. А что? Имею право! Я сюда, между прочим, за счастьем пришла. И счастье мне нужно высшего сорта, качественное!

– Да. Я уверена, – улыбка у Инны Андреевны становится задорной, живой, на миг освещая её лицо таким прожектором, что хочется зажмуриться – слишком ярко. – Вот вы, Илона Александровна, уверены в том, что все истории на нашем сайте – приукрашенная выдумка.

– А это не так? – снова содрогаюсь внутренне, потому что слишком легко она читает мои сомнения и колебания.

себе представляла.

______________________

[1] Героиня короткого любовного романа «Брачная афера».

Глава 3

Богдан

– Женился бы ты, Богдаша, – сказала бабуля Алина слабым голосом почти сразу, как пришла в себя после операции. – Я ж правнуков хочу увидеть, потетешкать сладеньких.

– Успеем, – улыбнулся ей лучезарно и ободряюще сжал руку.

Баба Аля сдала. Я с тревогой вглядывался в её лицо, истончённую кожу, проступившие резко морщины. Она долго оставалась бодрой и неунывающей. Почему-то я свято верил, что так будет всегда. Но время не щадит никого. Я вдруг понял: она старушка, и у неё, кроме меня, никого не осталось. А я… не оправдал великих надежд на продолжение рода.

Всё Бояркина виновата, – вдруг думаю зло и содрогаюсь, вспоминая то, что случилось день назад. Она будто отравила меня. Не нужно было и начинать. Это сумасшествие. А я чокнутый, если снова решил в ту же самую воду войти и наивно считать, что могу остаться сухим.

Не могу. И думать ни о чём другом тоже. Есть один очень важный момент: кажется, я забылся, будто мне не тридцать шесть, а шестнадцать. А поэтому злился ещё больше – на себя в первую очередь. Но бабушке знать об этом совершенно не обязательно.

– Ты ж останешься, Богдаша? – вопрошает она и смотрит в глаза мне так, что хочется заплакать. Вообще забытое чувство, я даже не знал, что способен на это – чувствовать, как подступают слёзы и копится ком в горле, который и не глотнуть, и не вздохнуть нормально.

– Да, – говорю твёрдо, – я принял решение ещё до того, как узнал, что ты тут баловаться собралась. Будет нелегко, ведение бизнеса здесь и там отличается, но сфера моей деятельности такова, что, к счастью, не потребует глобальных перемен. Разработка компьютерного софта – очень выгодное направление. У меня замечательная команда. Часть ребят могут работать удалённо. Здесь я собираюсь продавать наше программное обеспечение и постепенно расширять рынок услуг.

– Какой ты у меня умный, – шевелит она слабо пальцами в моей ладони. – Ещё б было кому наследство передать – цены б тебе не было, бесценный мой внук.

Она опять за своё, не сбить ей прицел никак.

– У тебя хоть девушка есть, а, Бодь? Ну признайся уже. Я даже иностранку приму, лишь бы тебе было хорошо, лишь бы нравилась да рожать согласилась. А то сейчас все фифы, эмансипированные. Скачут, как козы, а толку от них мало совсем. А то ещё и эти, прости господи, что детей не хотят.

Нет у меня девушки в том понимании, которое баб Алю порадует.

– Я работаю над этим вопросом, – отделываюсь тупой банальщиной.

– Знаю, как ты работаешь, – тяжело вздыхает бабуля. – Жаль, Софьюшка тебя не дождалась. Знала бы, попридержала б девушку. Хорошая. Светлая. Умница.

Ну да, ей хорошо расхваливать свою бывшую постоялицу. Соня и впрямь хороша, только – увы – уже нашла своего героя. А я как-то в её кармический рисунок не вписался. Особенно после того, как вытурил из бабушкиной квартиры и обвинил во всех грехах.

Этот бзик у меня тоже от Илонки остался. Так въелась, короста, не отмоешь. Я как бы после неё никому не верю. Может, поэтому и не женюсь. Не хочется быть кошельком на ножках – ценным призом для алчных особ, что готовы на любые подвиги во имя святой войны за богатого мужа.

Да, я теперь богат. Причём всего добился своими руками, головой, знаниями и без папкиной поддержки, хоть он и свято считал, что я без него ничто, круглый ноль. Время показало, что это не так.

Мы так и не помирились с отцом. Не нашли общих точек соприкосновения, разругались в пух и прах. Это, наверное, и к лучшему, иначе я бы не стал тем, кто есть сейчас.

Была одна печаль в наших сложных и запутанных взаимоотношениях, но о ней я пытался не думать, задвигал этот ящик поглубже, чтобы не испытывать чувство вины, потому что, по сути, я не виноват, но окончательно отделаться от сложных и противоречивых чувств не так уж и просто. Это я понял, когда снова с Бояркиной столкнулся.

Годы прошли, а она, будто застарелая заноза: сидела себе спокойно, я научился с ней жить и не обращать внимания, но только случайно зацепил – и понеслось. Да так, что удержаться невозможно.

– Твоя задача сейчас, ба, – выздоравливать, вставать на ноги и не думать о плохом. Всё остальное будет обязательно, – ободряю я свою креативную старушку.

У неё волосы до сих пор красные. Жаль, нет возможности ей свои браслетики напялить да побрякушки, но, я уверен, это вопрос времени. Поставлю её на ноги – и жизнь наладится.

– Обещаешь? – сверлит она меня орлиным взором.

Это опасно: бабуля приободрилась, и пока изображает слабую беспомощную ангелицу, у неё есть возможность всеми когтями вцепиться в намеченную жертву.

Конечно, я взрослый, сильный, самодостаточный. Я мужчина, чёрт побери. Но перед баб Алей пасую, потому что если кому и нужна сейчас надежда, то это ей. Можно посулить, и бессмертный боевой дух, что живёт в её тщедушном теле, способен сотворить чудо.

– Обещаю, – произношу твёрдо, понимая, что это ловушка, в которую я вступил добровольно, – но при одном условии: ты слушаешь врача, выполняешь все предписания, не спешишь вскакивать с койки и прыгать, как привыкла, соблюдаешь режим и радуешься жизни. Словом, выздоравливаешь. И пусть на выздоровление уйдёт столько времени, сколько нужно. Иначе никаких правнуков, понимаешь? Нам нужна крепкая, здоровая, энергичная бабушка, способная детишек на руках удержать и бегать за ними вслед, если придётся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Интриган! – шлёпает она меня по тыльной стороне ладони. Легонько, но этот жест несёт в себе её настроение. – Я и не собиралась капризничать! Хоть с внуками, хоть без, я встану на ноги и буду танцевать, вот увидишь!

В этом она вся. Но то, что у неё глаз горит, меня радует. В груди тепло становится.

– Договорились, – целую я её в щёку и поднимаюсь. – А теперь мне пора, приду завтра.

– Иди, иди, внучок. У тебя тоже дел невпроворот, – бормочет она ласково, а я так и вижу, как мягко смыкаются смертельно опасные челюсти. – И учти: попробуешь меня надуть, подсунуть какую-нибудь куклу-актрисульку, я пойму, и тогда тебе несдобровать! Нам нужна хорошая, умная, светлая девочка, которая будет тебя любить и родит тебе детишек. На всё остальное я не поведусь, так и знай!

– Устроишь конкурсный отбор? – кривлю губы в не очень весёлой ухмылке.

– А хоть бы и так! – если б могла, она б сейчас с койки вскочила и руки в боки упёрла, но пока ей это недоступно, она блистает другими своими достоинствами. – А то знаю я тебя, Богдан! Отпугнёшь всех нормальных девушек! Ты уж прости, но у тебя ни вкуса нормального, ни такта, ни контакта. Ты только запугивать да рычать умеешь, никакой обходительности.

Это она за Соню мстит. Я, между прочим, извинился и цветы подарил.

– Ты вначале всё впечатление испортишь, а потом пытаешься загладить вину, а это всё равно что убить, а потом сказать: ну, извини!

Бабушка вошла в раж. Что греха таить: такой она нравилась мне больше, а вот слова её – не очень по душе. Тем более, что она знала меня лучше других и описала моё поведение в двух словах слишком красочно и наглядно, чем ещё больше испортила мне настроение.

Я помрачнел. С Илоной тоже так получилось. Точнее, ещё хуже, чем с Соней. Я и обидел её, и… повёл себя недостойно, неадекватно, возмутительно. А прощения попросил, да.

– Постараюсь не портить впечатление, – пообещал я бабуле и вышел из вип-палаты. Накрывало ощущение, словно голыми руками вагон разгрузил. Много-много тонн чего-то не очень приятного. Хотя, если много тонн, то даже самое приятное осточертеет.

«Вот оно – бремя ответственности», – подумал я и отправился искать. Не невесту, конечно, а личного помощника. У меня сегодня собеседование, между прочим.

Наверное, мне не стоило так сильно загоняться с выбором личной помощницы. Достаточно было подобрать высококвалифицированный кадр, который чётко понимает, что от него хотят.

Беда была в том, что я проводил кастинг. Выбирал девушку, с которой не стыдно будет появиться в обществе. А в обществе мне предстояло появляться часто и много в виду того, что я решил прочно обосноваться на родине и доказать всем, что моя компания не просто какая-то там захудалая конторишка, а знак качества, которому доверяют.

В общем, я не переболел ещё болезнью, когда всё время оглядываешься и пытаешься что-то доказать. Тем более, что всё, что мог, я уже давно всем неверующим Фомам доказал, но пунктик по этому поводу у меня всё же остался.

Именно поэтому я пыхтел и трудился в поте лица. Кто скажет, что подобрать умную и красивую бабу легко, я первым плюну этому человеку в лицо. Умная и красивая обычно – это две разные бабы. Ладно, девушки. Не такой уж я конченный циник, но вещи люблю называть своими именами.

Да, я не сахарок сладкий, да, не благородный рыцарь. Но правила морали в меня вбили всё же, поэтому я стараюсь за рамки не выходить.

Стараюсь в моём случае – ключевое слово. В виду моего мерзкого характера, я всё же периодически теряю контроль, и случаются со мной всякие разные истории.

На «Оскар» по скандалам я не тяну, но вполне способен изредка составить конкуренцию эпатажным личностям, о которых судачат по всех газетах, журналах, на телевидении, чьими именами пестрит Интернет. Там, собственно, не протолкнуться. А я, в виду того, что отсутствовал несколько лет, конкурент, прямо скажем, нынче не такой уж и сильный.

Впрочем, я собирался взорвать мир не скандалами, а кое-чем другим. Именно над этим я сейчас и работал. Ну, помимо того, что разглядывал тёлок, что одна за другой заходили в мой кабинет.

Кажется, на пятой кандидатке я сломался. Взял паузу. Пригласил к себе специалиста по кадрам – Мормонову Галочку. С ней мы пересекались, когда я ещё у отца работал. Её я переманил буквально на днях, пообещав золотые горы и реки с кисельными берегами. Галочка того стоила.

Ей под сороковник, но она всё ещё Галочка и, наверное, таковой и останется. Бабушка о таких, как Галочка Мормонова, говорит: маленькая собачка до старости щенок. Галка именно такая: миниатюрная, юркая, гиперактивная, креативная брюнетка с выбритыми висками.

Цены ей в базарный день не сложишь: она отлично знает, чего стоит, и вполне оправдывает звание лучшего спеца по кадрам. Правда, пока что у нас образовалась дыра: все её кандидатки никуда не годились.

– Слушай, ты кого мне подсовываешь? – спросил, как только она переступила порог.

– Островский, – попёрла она грудью вперёд. – Тебе не угодишь!

С грудью у Галочки тоже порядок – там полновесная четвёрка, что при её маленьком росте и достаточно худых бёдрах смотрелась монументально и вполне презентабельно. Залипательно, я бы сказал.

Нормальному мужику можно Галке в лицо не смотреть. Достаточно кинуть взгляд чуть ниже и всё, дальше уже работают инстинкты. К слову, с лицом у Галки тоже порядок. Не красавица, но вполне привлекательная. К счастью, замужем, мать двоих детей, что не мешает ей притягивать к себе постороннее внимание.

Ходят слухи, муж у Мормоновой – жуткий ревнивец. Как мужчина, я мог его понять. Когда на твою жену пялятся, это не гордость, а своего рода оскорбление, жажда крови, когда хочется и нос на бок свернуть, и шею на сто восемьдесят градусов повернуть – пусть смотрят в другую сторону.

– Кажется, я выдвинул вполне простые требования, – попробовал я надавить и не дать ей меня размазать. Галочка могла – палец ей в рот класть категорически воспрещалось, я это помнил ещё со времён своей бурной молодости.

– Угу. Модель с ногами от ушей, с мозгами Эйнштейна, к тому же – блондинка. Ты в своём уме, Островский? Где же на вас таких напастись? Когда тебе всё сразу нужно, а такое, знаешь ли, редкость.

– Я так понял, ты ставку сделала на внешность, – продолжил я гнуть свою линию, не обращая внимания на её шпагат в прыжке, когда она пыталась ещё и ядом в меня плюнуть. Не выйдет. Я уже не пацан, но она пока ещё не перестроилась. Всё видит во мне папкиного сына, а мне уже тридцать шесть, никак не двадцать и даже не двадцать пять.

– Ну, судя по всему, это для тебя важный критерий – иметь в своём зоопарке приличную обезьянку, с которой в общество выйти не стыдно. Зачем ей мозги?

– Может, потому что задачи личной помощницы – гораздо шире?

– Может, ты б нанял в офис нормальную девушку, а для выходов подобрал неземную красотку по параметрам твоего внутреннего метронома, что удары отсчитывает и домкратом служит?

Вот зараза. Это нарушение субординации, но я точно знаю: при людях Галка себе подобного не позволит. К тому же, с другими задачами она справилась «на отлично»: въедливый и намётанный глаз выбирал кандидатов на должности просто по-орлиному точно. Била влёт. Умела переманивать нужные кадры. Только на почве подбора помощницы мы вот немного не сошлись. Или, точнее, не пришли к консенсусу, но я хотел это выровнять, насколько возможно.

– Давай мы всё же попытаемся совместить два в одном? – терпеливо попросил я.

Да я просто образец терпения и выдержки! Ба, ты обязана поставить мне памятник! А я тебе поставлю, если выиграю эту битву за ценные кадры. За твою мудрость и умение мозги пропесочивать.

– Чем тебе эти не угодили? – вздохнула Галка. Тон у неё стал потише и не такой агрессивный, и я понял: дожму, у меня получится.

– Не надо подсовывать мне девочек с надутыми искусственными персиками. Причём персики у них во всех местах, начиная с губ, заканчивая задницей. Всё же не конкурс красоты, а я не магнат, что вознамерился найти жену года.

– А зря! – фыркнула Галка, и я уставился на неё с подозрением. – Давно пора!

Подозрения выросли до размера земного шара. Они что, с бабушкой спелись? Или из меня так очевидно начал сыпаться песок, что все твердят об одном и том же?

– Вот это я уже буду решать сам, без посторонней помощи. И тем более, не поручу это специалисту по подбору кадров.

– Ну и зря, – с достоинством произнесла во второй раз Галка и одёрнула блузку на груди. Я нервно сглотнул. Почему-то вспомнились мне другие выпуклости, что отлично ложились в ладонь. Чёрт, так и свихнуться недолго. – Но если честно, то в этом деле нужны не кадровики, а свахи. Хочешь, я подберу тебе отличное агентство?

– В смысле? – протупил я, окончательно теряя нить разговора.

– Без смысла. Есть, говорю, брачные агентства, которые великолепно справляются с поставленной задачей – подбирают жён.

– Галина Ивановна, – перешёл я на официоз. – Мне нужна помощница, а не жена. С последней задачей я как-нибудь сам справлюсь. Ещё не дожил я до той невозвратной точки, чтобы искать единственную и неповторимую по каким-то сомнительным местам. Способен справиться самостоятельно, я доходчиво объясняю?

– Да понятно, – вздыхает Галка, – горный орёл, птица вольная, окольцеванию не подлежит, в неволе не размножается. Но вдруг чего – обращайся. Всегда рада помочь.

– Лучше помощницу подбери! – воззвал я к её прямым профессиональным обязанностям. – Это будет гораздо полезнее и ценнее!

– Короче, есть у меня парочка подходящих девушек. Обе ничего и обе не блондинки. Буфера натуральные. Смотреть будем?

– Будем, – выдыхаю с облегчением. – А девочек с арбузами отправь по другим адресам, договорились?

– Да без проблем! – отсалютовала Галка и исчезла.

Вторая из парочки девушек оказалась очень даже подходящей. К тому же, блондинкой. Правда, крашеной, но это уже никакой роли не играло. Я понял: берём! Подходит! И с чувством выполненного долга открыл блокнот, с наслаждением поставил галочку напротив пункта «найти помощницу» и вычеркнул его нафиг.

– Может же, когда захочет, – пробормотал я и спешно отправился из офиса вон: вечером мне предстояло обкатать в деле Юлию на вполне ответственном мероприятии. Разведка боем, так сказать. Мы отправлялись на выставку-аукцион мирового светила в области художественного искусства.

Глава 4

Илона

– Предлагаю свидание вслепую! – жизнерадостно заявила мне Инна Андреевна. Эта женщина умела удивлять, мягко говоря.

– Эм-м-м, – пытаюсь я помягче сформулировать мысль, чтобы не ляпнуть что-нибудь неприлично грубое, – я как бы не в том возрасте, чтобы играть в салочки-догонялочки, искать приключения на свою прекрасную попоньку и острые ощущения для выработки адреналина. У меня для этого работа есть – полный боекомплект. И как бы во встречах с кандидатами в мужья я бы хотела определённой ясности. Ну, как положено: вы мне купцов лицом, а я, как ценный товар, выберу тех, кому приглянулась я. Как вам такой вариант развития событий?

– Илона Александровна, – источает мёд и патоку, зефир и пастилу Дубцова, – я точно знаю, что вам нужно: встряхнуться немножко. Самую капельку.

Да я тут встряхнулась на днях. До сих пор в шоке. Как бы не надо мне вот это всё. И так головная боль не проходит. Но «свахе» я об этом, конечно, рассказать не могу.

Через пятнадцать минут переливания из пустого в порожнее я вдруг поняла, что лучше ей не перечить. Себе дороже. Надо плюнуть и сделать так, как она хочет.

– Вы не переживайте, – словно чувствует Дубцова, что я готова капитулировать, – я ж профи, фуфло вам не подброшу! Шикарный экземпляр! Импозантный, в отличном брачном возрасте, бизнесмен, богат, свободен и, между прочим, готов к экспериментам! Ему идея со свиданием вслепую очень даже понравилась!

Я представляю, как она его обрабатывала. Или нет. Не представляю. Не могу вообразить себе успешного самодостаточного мужчину, согласного на авантюру и детский сад.

– Знаете каковы первые признаки того, что девушка начинает увядать? – добивает меня она. И не дожидаясь ответа, выдаёт: – Она становится консервативной, скучной, её ничто не интересует, она перестаёт удивляться. Как только мы становимся предсказуемыми и подчиняемся схеме, жизнь начинает катиться в закат, как солнце за горизонт!

Только этого мне не хватало. Горизонт. Солнце. Закат. Мне всего тридцать один, о чём она вообще?! Я даже слушать об этом не желала. Но, наверное, именно эта вовремя нажатая педаль сработала.

– И как мы друг друга узнаем? – перебила я её излияния о пренеприятнейших вещах. – Он будет держать в руках журнал «Огонёк», а мне надеть дуршлаг на голову, чтобы уж наверняка?

– Отличный юмор! – необычайно оживилась Инна Андреевна. – Видите: это уже работает! Ну и, конечно же, не всё так печально, как вам видится. Я дам ваш номер телефона Антону Геннадьевичу. С вашего разрешения, конечно. Он вам позвонит, и вы договоритесь, где встретитесь и как друг друга опознаете. Ну и условие: фотографиями не обмениваться! Это важно!

Чёрт с ней, – подумала я, когда наконец-то отключилась от этого бесконечного источника радости, позитива, креативного мышления и энергии, что так и плескалась в разные стороны, грозясь утопить меня.

Да, я идиотка, но я согласилась. И на свидание вслепую, и на импозантного – со слов свахи – Антона Геннадьевича, и на то, чтобы она дала ему номер моего телефона.

Пусть. Цель оправдывает средства. Какая разница? Если солидный мужчина согласен на этот балаган, то почему я, собственно, должна артачиться?

– Добрый день, – позвонил мне «жених» полчаса спустя. – Илона?

О, да. Голос мне понравился. Низкий, глубокий, по-настоящему мужской. От такого – мурашки невольно по коже бегут и приплясывают. Если и всё остальное у него также в порядке, то я согласна даже подопытной собачкой побыть!

– А вы, я так полагаю, Антон? Или лучше – Антон Геннадьевич?

Смех у него тоже хороший – красивый, искренний, располагающий.

– Давайте без отчеств. Так будет проще.

И это тоже хорошо.

– Надеюсь, нам можно хотя бы внешность описывать, чтобы не подцепить кого другого случайно? – интересуюсь я, понимая, что косноязычие – это временное явление, но я, кажется, волнуюсь. Я, между прочим, миллион лет на свидания не ходила, а поэтому мне простительны некоторые недочёты.

– Думаю, это не запрещено, – легко соглашается он. – Я приглашаю вас на аукцион-выставку сегодня, в шесть часов вечера.

У меня буквально дыхание остановилось.

– Мы случайно не о выставке Белова говорим?

– Случайно о ней, – снова смеётся мой потенциальный жених и, кажется, я его уже люблю.

Я мечтала туда попасть, но простые смертные, даже если они исполнительные директоры кафе, там не котировались. Точнее, я проморгала момент, а когда очнулась, уже ничего нельзя было сделать: вход туда оставался только для слишком крутых персон с достаточно солидным статусом, коим я не обладала. Я могла, конечно, попробовать на Константина Игоревича надавить, но не стала. Подумала: раз уж не получилось, пусть остаётся так, как есть.

Оказалось, провидение меня услышало и помогло весьма креативным способом. Я зависла, лихорадочно соображая: а не указала ли я, когда заполняла бесконечно длинную анкету в агентстве, каким-нибудь пунктом мечту – попасть на выставку Белова?

– Мне сорок один год, – вещал красивый голос из динамика телефона, – рост – метр восемьдесят три, буду в чёрном пальто и с красным носом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Вы Дед Мороз? – ляпнула на автомате, не подумав. – Простите, – поспешно добавила я, но моего собеседника моя бестактность не смутила. Он продолжал смеяться. Весёлый какой. Это тоже плюс. Не люблю надутых павлинов.

– Почти. Мороз на улице.

– Ну да. Не май месяц, однако. Декабрь, – поддакнула я. – я даже придумала, как вы меня обязательно узнаете, – поспешила его обрадовать. – На мне будет красное платье. Такое. Цвета насыщенной артериальной крови. К тому же, я блондинка. Никогда не промажете.

– А чтобы наверняка, я вам позвоню и пойду на звук вашего мобильного телефона.

На том и порешили. Он в пальто и с красным носом. Я в алом платье, с распущенными волосами и мобилкой в руках.

Собственно, я в полушубке буду, а от алого платья – один подол наружу и то до колен, но кого это сейчас волнует?

Для верности, мы точно обговорили место встречи, чтобы по плану и никаких неожиданностей.

Я кинула взгляд на часы. Задумалась. Позвонила к своему креативному мастеру по причёскам.

– Не, мать, ну ты даёшь, да? – кричит в мобилку Анька Киреева[1]. – У меня ж очередь, между прочим. Записываются за год вперёд.

– Ну подвинь своих кобелей, а? – прошу я её почти по-человечески.

Анька – дизайнер по мужским причёскам. Но это у неё должность такая, а так она – золотые руки, из кого хочешь конфетку сделает.

У нас с Киреевой давняя дружба. Много лет назад я меняла имидж, стриглась под тифозного ежа. Вот тогда-то я и попала в её нежные руки. С тех пор и не расстаёмся ни на миг, можно сказать. Я стабильность люблю и старые проверенные связи.

– Что ж так тебе пригорело-то? – продолжает бубнить Анька.

– На свидание иду, – признаюсь со вздохом.

– Так с этого надо было и начинать! – воодушевляется Киреева. У неё там что-то падает, она чертыхается, куда-то исчезает почти на минуту, а потом деловито выдаёт: – Только для тебя, персик! В шестнадцать пятьдесят и ни минутой позже! И не благодари! Лучше денежные знаки, чем ваша горячая благодарность!

Я смеюсь. Это у неё шуточки такие. И точно знаю: я буду офигительно прекрасная сегодня!

Богдан

Она меня раздражала. Вот всё в ней было хорошо – норм, как говорят: и внешние данные на высоте, и с сообразительностью не напряг, и оделась она соответственно поставленным целям, однако я чувствовал раздражение.

Бесило, что она крашеная. Духи её слишком приторные. Макияж чуть ярче, чем положено. Я понимал: это кому-то надо лечиться или успокоиться.

– Богдан Артёмович? – смотрит Юлия на меня вопросительно, видимо, уловив моё настроение.

– Расслабься, – командую я ей, – твоя задача – находиться рядом, любоваться картинами, когда нужно, и улыбаться. Сегодня ты просто меня сопровождаешь на практически культурное мероприятие. Будешь себя хорошо себя вести, разрешу поучаствовать в аукционе. Деньги тратить любишь?

Что я, блин, несу? Юлия хлопает ресницами, не понимая толком, как правильно ответить. Я бы предпочёл искренне, но, боюсь, тогда моё раздражение может сделать невероятный скачок вверх, потому что с некоторых пор я понял: меньше знаешь – крепче спишь. Подобная поговорка появилась не зря. Это очень хорошая житейская мудрость, прошедшая испытание временем и не утратившая своей острой актуальности.

Какая мне, собственно, разница? Что она любит или умеет ли тратить деньги? Я ей буду платить приличную зарплату, которой она вольна распоряжаться, как захочет, хоть на асфальт выбрасывать.

Мне важны её деловые качества, умение слушать, слышать, быть своего рода дополнительной рукой и ещё одной головой, которая способна включаться вовремя и зорко следить за моим расписанием неотложных дел.

Подобные мысли слегка отрезвили, и уровень раздражения плавно сошёл почти на «нет». Я уже давно понял: нужно искать достоинства, правильно расставлять приоритеты, не зацикливаться на мелочах, мыслить масштабно, и тогда часть наносной шелухи отпадает сама по себе, а на остаток или осадок уже можно не обращать внимания.

Итак, мы приближались к пункту нашего назначения. У меня были планы не только на картины пялиться. Мероприятия подобного толка позволяли завязать нужные знакомства, возобновить старые связи, присмотреться к людям, с которыми я хотел вести бизнес.

Как бы крут я ни был где-то там, здесь я, по сути, пока ещё почти ноль, и пока я отлучён от груди мировой общественности, ничего дельного мне не видать. Утешает то, что я почти любитель подобных сборищ. Попросту – не ощущаю дискомфорта ни в художественных галереях, ни на благотворительных балах, ни на сеансах массового гипноза, когда кто-то один считает, что он пуп земли, а все остальные обязаны ему поклоняться.

Это часть той жизни, которую я научился воспринимать пофигистическо-философски. Воспринял как неизбежность. Что-то вроде ветрянки, которой обязан переболеть каждый сознательный ребёнок. Кто этой хвори избежал во младенчестве, во взрослом состоянии словит не только тяжёлую, как хэви металл рок, форму, но и выйдет из неравной борьбы не без потерь.

На выставку светила с мировым именем мы ехали на офигительно дорогом автомобиле с водителем. Обычно я предпочитаю сам за рулём, но статус и амбиции иногда стоит подогревать подобного рода понтами. Тем более, что придётся прикладываться к шампанскому или что там подавать будут в перерывах от весьма важного занятия – созерцания мазни великого художника.

Юлии, судя по всему, всё нравилось. Она вела себя достойно, но предвкушала. Это читалось в её позе, в повороте головы, в искусно уложенных локонах.

Я снова подавил раздражение. В самом деле, девушка не виновата, что ей всё нравится. Для неё это – и работа, и развлечение, а у меня мерзкий характер и почему-то нет настроения, но её вины в этом нет абсолютно.

У Юли, судя по всему, умная голова. Я её документы изучил. С таким дипломом ей бы, конечно, не в девочках на побегушках, но все с чего-то начинают, а работа в большой компании всё же отличная практика.

Опыт у неё имелся, что тоже плюс. Правда, работала она в фирме рангом пониже, но это не недостаток. Наличие опыта – всё же достоинство.

Мы прибыли вовремя: ни поздно и ни рано. В самый аккурат, что немного подняло мне настроение. Люблю попадать в центр, в «яблочко», можно сказать.

Первые слишком спешат, потому что нервничают или урывают несколько тихих минут, чтобы насладиться. Это либо дилетанты, либо эстеты. Последние показывают, что им на всё наплевать – они и так небожители, им можно опаздывать и привлекать внимание или наоборот – позволяет избегать шумихи.

Правильное время – это масса перспективных возможностей. Я не собирался их упускать.

Я выбрался из авто сам. Водитель предупредительно открыл дверцу для моей помощницы. Я галантно подал руку Юлии, предвкушая, как много сегодня сделаю.

И первое, на что наткнулся мой взгляд – это ярко-красное пятно, что нарушало гармонию холодного декабрьского вечера.

Есть некоторые люди, что обязательно притягивают взгляд. Хочешь ты этого или не хочешь, а прикипаешь намертво.

Я ещё ничего не понял, но уже попался, как глупая муха в паутину.

Вначале – яркое пятно, проигнорировать которое практически невозможно. Затем ноги. Красивые, что уж греха таить. Но в тот момент я ещё ничего не понял: мозги другим забиты, сумерки и долгие годы «в разлуке» сыграли свою роль.

Затем я скользнул взглядом по норковому полушубку и намертво завис на светлых кудрях, что живописно падали на плечи красиво продуманным водопадом. Но и в этот миг мозг всё ещё не справился с поставленной задачей.

А потом я наткнулся на идеальный профиль – тонкий, до боли знакомый, и мозг практически взвыл и взорвался.

Красная пелена застила глаза. Она что, решила меня преследовать?! Решила, что может вот так явиться, как ни в чём ни бывало, чтобы заставить меня потерять остатки разума и челюсть, что и так с грохотом падала на мостовую.

В тот миг я был неандертальцем, что готов реветь, бить себя в грудь и обвинять Бояркину во всех грехах. Но реальность показала, что кое-кто самонадеянно туп и слишком много на себя берёт.

Как только я вознамерился сорваться с места и указать Бояркиной её место, к ней подкатил какой-то хрен, которому она улыбнулась так, что я невольно скрипнул зубами.

Вот, значит, как. Культурно развлекаемся, да?

Но хуже всего было другое. Я узнал этого хрена. Ястребовский Антон Геннадиевич. Человек, ради которого я, собственно, сюда и припёрся. Тот, на кого делал ставку и собирался мимоходом прощупать почву на предмет взаимовыгодного сотрудничества.

Почва резко зашаталась. А всё потому, что с ним была Бояркина.

Кто он для неё? Муж? Любовник? Мимолётное увлечение?..

______________________________

[1] Анна Киреева – второстепенный герой книги «Как влюбить в себя босса за 80 дней».

Глава 5

Илона

Первое, что я подумала, когда остановилась неподалёку от входа в галерею, – стою тут, как дура. Но таких дураков вокруг было немало, поэтому я успокоилась, убеждая себя в том, что никто не мешает мне стоять, как умная.

Немного сбивало то, что я прибыла сюда первой. Как бы девушкам свойственно опаздывать на свидания, однако мой внутренний таймер практически никогда не давал сбоев. За эту мою черту Константин Игоревич называл меня роботом нового поколения.

Я не любила опозданий, авралов, сорванных графиков и встреч. Всегда выходила заранее, и никакие пробки, катаклизмы, плохие погодные условия не мешали мне появляться там, где нужно. Я любила просчитывать все возможные варианты и выбирать оптимальный. Именно поэтому я прибыла на место встречи на несколько минут раньше.

«Не беда, – уговаривала я себя, – вполне возможно, кандидат в женихи уже здесь, наблюдает за мной из засады, чтобы принять судьбоносное решение».

Это мне было всё равно. Я настроилась хорошо провести время, полюбоваться картинами, проникнуться атмосферой, тем более, что жаждала попасть именно на эту выставку. Даже если «жених» окажется похожим на крокодила, я не огорчусь. Есть чему порадоваться, не заморачиваясь на самом свидании вслепую.

– Илона? – прошёлся бархатом по моим нервам голос, который я слышала только в телефоне. Вживую он показался мне ещё красивее.

Задумавшись, я пропустила его появление. Он действительно был в пальто. Инна Андреевна не солгала ни одной буквой: импозантный, высокий, интересный. Коротко стриженные волосы, припорошенные сединой на висках. Внимательные серые глаза, пронзительный взгляд. Он рассматривал меня так, словно хотел вывернуть наизнанку.

Я ему улыбнулась. Искренне. Почему бы и нет? Он не опоздал. Выглядел шикарно. Судя по выражению лица, я ему понравилась.

– Добрый вечер, Антон, – поздоровалась, продолжая лучиться улыбкой. Ему приятно было улыбаться. Он располагал к себе, хотя в жестах, мимике угадывалась некая жёсткость и умение повелевать.

«Непростой», – заохал Песси.

«Зато почти красавчик!» – обрадовался Опти.

«Как-то вот это всё – странно, – подлил масла в огонь Песси, – такие мужчины не ищут жён в брачных агентствах и уж точно не ходят на свидания вслепую. У таких, как он, баб всегда – вагон и маленькая тележка».

«Глупости! – вопил жизнерадостно Опти, – хороший, креативный, не лишённый духа авантюризма мужик! Открытый к экспериментам, надо брать, если и дальше поведёт себя как надо!».

– Составите мне сегодня компанию на вечер? – склонился к моей руке претендент на оную и приложился губами к кончикам моих пальцев.

Не скрою: это было приятно. Что греха таить: мне понравилась его галантная обходительность.

– Я не мог прийти на свидание без цветов, – рокотал он, а я невольно покрывалась мурашками, и дело было вовсе не в холодном воздухе, – но букет будет нам только мешать на выставке, поэтому ваши розы ждут своего часа в машине. Вы позволите? – оттопырил кренделем он руку, и я, словно королева, милостиво согласилась: о, да, я позволю.

Пальцы утонули в мягком кашемировом рукаве, когда я взяла Антона под руку, и мы чинно, никуда не спеша, направились к входной двери.

Не знаю, что меня отвлекло. Может, шестое чувство сработало, а может, какой-то посторонний звук насторожил, а только я обернулась, чтобы уловить взгляд, полный то ли бешенства, то ли ещё каких непонятно сильных эмоций.

В нескольких метрах от нас стоял Островский. Естественно, не один. Возле него тёрлась эффектная блондинка с ногами от ушей. Вполне в его стиле, духе и вкусе, полагаю.

Я, конечно же, проигрывала ей очков эдак сто, а может, и всю тысячу, но заморачиваться на этом и огорчаться не стала. Скользнула по нему взглядом и отвернулась.

«У него своя жизнь, у меня своя», – произнесла мысленно, как мантру, и продолжила шествие, что по ощущениям стало похоже на восхождение на эшафот.

Ну и что, что сжалось сердце в груди? Ну и что, что у меня упало настроение, как вмиг подешевевшие акции всего лишь час назад процветающей и благополучной компании? Всё это ерунда.

Давно пора отпустить прошлое, забыть, что было, перестать жить воспоминаниями и тосковать по Богдану Островскому.

Всё, что ушло, уже не вернётся. Всё, что могло быть между нами, – это дурацкий спонтанный секс в офисе.

«Божественный секс», – поправил меня справедливый Опти.

«Безответственный секс!», – мстительно зашипел Песси.

Были правы оба. Но я на выставку пришла, а поэтому не хочу думать о мужиках. Буду думать о прекрасном и наслаждаться.

Совсем не думать о мужиках не получилось: один из них на свидание со мной пришёл. Естественно, полагалось вести с ним разговоры, что я и делала автоматически, как заводная кукла: кто-то ключом меня завёл, и я, пока пружина не распустилась до самого последнего оборота, двигалась, улыбалась, ловила неприкрытый интерес к своей персоне, отвечала на вопросы и даже сама о чём-то спрашивала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Уже проходя между картинами, я поняла: нифига меня не отпустило. Так и подмывает оглядеться по сторонам, чтобы посмотреть, где Островский и что делает. С кем он, я и так насмотрелась достаточно, поэтому видеть его искусственную блонди желания не возникало, а уловить хоть краем глаза знакомую до боли фигуру хотелось, но я боролась с собой, как могла.

Искусство в этом мне помогало. Несмотря на противоречивые мнения, картины Белова были хороши, даже очень.

– Мне нравится, как вы смотрите, – рокотал над ухом голос Антона.

Я удивлённо перевела на него взгляд.

– Вы любуетесь, – охотно пояснил потенциальный жених, – а это очень важный штрих к вашему портрету.

Я вдруг представила себя в тяжёлой золотой раме с финтифлюшками, в платье до пола с кринолином, и фыркнула.

– Интересно, как бы я выглядела на картинах Белова, – не смогла сдержать улыбки.

Антон снова смотрел на меня пронзительно и долго, изучая. Я чувствовала себя почему-то диковинной обезьянкой в зоопарке.

– Белов – пейзажист, – произнёс он медленно. Видимо, кто-то усомнился в моих умственных способностях. Ну, мнение, что все блондинки поголовно тупые, слишком прочно въелось в общество.

– Да, я в курсе, – окинула насмешливым взглядом ещё-не-жениха Антона. – Вот мне было бы интересно, каким кустом или зданием я была бы в его картинах. Неприкрытый и непредубеждённый взгляд со стороны.

Я не знаю, как у него это получалось, а только Антон вгляделся в меня ещё пристальнее, чем до этого. Взгляд-лазер. Ещё немного – и дым пойдёт или кучка пепла останется.

– И вы бы согласились быть… кустом? – интересуется он, не сводя с меня глаз.

– И даже урной согласилась бы, – веселюсь я. Он что, считает, что каждая женщина мечтает, чтобы её увековечила кисть великого художника? Вроде бы уже нет в том нужды или я чего-то не знаю?

– Отличная идея, – бормочет кто-то за моей спиной, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кому пришёлся по душе мой креатив.

– Не согласитесь ли быть моделью? Не обидитесь, если будете пятой урной справа? – вопрошает взлохмаченный светловолосый гений в очках.

В этом месте у меня должно остановиться дыхание, потому что я понимаю, кто передо мной стоит, но я девушка стойкая, мы и не в таких передрягах бывали, и никто не мог упрекнуть меня в слабом духе.

– Да хоть десятым винтиком слева, – улыбаюсь я ему и ловлю ослепительную улыбку в ответ.

– Замётано! – забавно дёргает он тёмными бровями и протягивает руку: – Стефан Белов к вашим услугам.

– Илона Бояркина, – вкладываю ладонь в его, – ваша потенциальная модель.

– Кажется, я уже ревную, – ворчит Антон.

– О, да. Илона умеет удивлять, – слышу я голос, который не спутаю ни с чьим другим, и поворачиваю голову, чтобы наткнуться на две синие молнии, способные прошить меня насквозь.

Богдан

Я её в порошок сотру. Пусть только закончится этот вечер. Если она надумала заставить меня ревновать, то добилась своего слишком легко.

За что, Господи? – взвыл я, вопрошая. – Я же не видел её одиннадцать лет, научился жить и дышать без неё. Одна маленькая встреча – и всё, туши свет – кидай гранату. Лыко мочало – начинай сначала. Куй железо… так, это, кажется, не из этой оперы, но железо тоже нужно было ковать – подсознание подсказывало, а я должен его слушаться.

Стёпка Белов – мой одноклассник. Мы с ним в каком-то лохматом классе даже за одной партой сидели, правда, недолго, но дружбу пронесли через годы.

Это была не та дружба, когда регулярно собираются, пьют пиво, жарят шашлыки, рассказывают о бабах в бане. Мы как-то всего этого с ним благополучно избежали.

Но это была та дружба, когда я за ботана Стёпку легко в морду давал всем, кто осмеливался его задирать. А позадирать пацана без мускулатуры желали многие.

Знаете, когда находят жертву и толпой на одного, не сговариваясь? Только потому что жертва – слабак, в их понимании. Вот со Стёпкой как раз был тот самый случай.

Он уже тогда рисовал гениальные картины. Больше ручкой в блокноте. У него был какой-то ненормально-цепкий взгляд, умеющий добираться до сути.

Это сейчас он пейзажи рисует, обнажая характер города, показывая его многоликость. А раньше он ничуть не хуже портреты рисовал. Может, поэтому тогда смута вышла, когда его жаждал почти каждый придушить.

Он умел подчёркивать как что-то светлое, так и уродливое. То, что простым взглядом не уловить. И это уродливое выпирало так, что для детского взгляда и психики казалось неприемлемо-возмутительным. А попросту: детство и юность не знает компромиссов и полутонов.

В общем, то была старая печальная история, как в Белова влюбилась староста класса Алёна Архангельская, а Стёпка то ли не понял её любви, то ли не принял. И тогда она отомстила: сфотографировала и развесила в соцсетях портреты. Подлый такой и жестокий шаг по отношению ко всем.

Обозлила Алёнка против Стёпки не только одноклассников, но и учителей, которые тоже попали под раздачу. Стёпку не клевал разве что ленивый. Мать его вызывали в школу. Настоятельно рекомендовали обследовать его у психиатра на предмет психического здоровья.

Всем казалось, что нормальный человек так рисовать не может. Всем виделось, что Белов – злобный монстр, способный только уродливое видеть. На самом деле, Стёпка был просто не таким, не от мира сего, добряк по натуре, подкармливающий бездомных собак и способный рыдать навзрыд из-за того, что машина кошку переехала.

История получила широкий резонанс. Стёпкина мать перевела его в другую школу, и с той поры он перестал рисовать портреты. Точнее, не так: он открыл для себя новый источник вдохновения – рисовал городские портреты. По-другому его картины назвать сложно.

Со Стёпой, а точнее, уже Стефаном, мы встретились за границей, куда он умотал, как только у него появилась такая возможность. Этот мир его отрицал, он нашёл тот, который его принял. Но в последние годы он достаточно вырос, чтобы попытаться эти два мира объединить воедино.

Это его не первая выставка на родине. Он теперь охотно катается между странами и, думаю, навсегда избавился от комплекса изгоя. Страна любит героев, а Белов, несомненно, им стал.

Я живо представил, какой урной будет Бояркина. Она сама не понимала, на что напросилась. И уж если попадёт на острый Стёпкин карандаш, то хана ей. Он же её покер-фейс по всем галереям мира протянет. А такое не каждый выдержит.

Я бы её предупредил, наверное. А может, даже уговорил Белова не ранить тонкую женскую психику. Но я был так зол на Бояркину, что жаждал крови. К тому же, я припёрся сюда не для того, чтобы сводить с ней счёты. Меня интересует исключительно Ястребовский и кое-кто ещё.

Стёпка охотно согласился меня представить всем, на кого я пальцем ткну.

– Это легко, – пожал он плечами. – В этот раз предусмотрен аукцион. Несколько моих картин уйдут с молотка в частные коллекции, поэтому приглашены как поклонники моего творчества, так и просто коллекционеры, которые заинтересованы в выгодных вложениях. Искусство хорошо тем, что с годами становится дороже. То есть ценнее.

Он умел над этим шутить. Стёпка, а нынче – Стефан, кто бы что ни говорил о нём, – отличный мужик.

– Списки приглашённых составляет мой менеджер, а поэтому ничего не стоит внести тех, кого твоя душа пожелает. Дополнительно, так сказать.

Дополнительно и не понадобилось: все, кто мне нужен, в его ценном списке и так значились. Сегодняшний день – для избранных. Позже галерея на какое-то время будет доступна всем желающим, а судя по заранее проданным билетам, желающих было много.

И вот сейчас этот мировой мужик Стефан Белов разглядывал мою Бояркину так, что мне его придушить захотелось. Он же на неё смотрел не как на арт-объект! Я ж не вчера родился, и взгляды подобного толка легко отличить могу. Мало того, что этот Ястреб вокруг Бояркиной вьётся, разглядывает её так, будто представляет, как будет её по частям употреблять, так ещё и друг Степан туда же – старается изо всех сил, чтобы я отсюда со стёртой на зубах эмалью ушёл.

– Позвольте представить моего друга! – очнулся Белов, а затем недоумённо перевёл на меня взгляд. – Только вы, кажется, знакомы?

Взгляд из-под очков уже плыл, а мне это не нужно. Мне всё же с Ястребовским желательно состыковаться.

– Добрый вечер, – вспомнил я все правила этикета, нацепил резиновую улыбку на лицо и мечтал только об одном: придушить Бояркину. За это красное платье, что притягивало взгляды мужского населения в радиусе десяти метров; за её очарование и за Стёпкин интерес; за то, что спутала мне все планы. Тут думать нужно, а о чём я могу думать, когда она рядом хвостом крутит?

Короче, всё летело к чертям собачьим, и я уж не знаю, каким образом всё разрулилось в нужную мне сторону.

Стёпа очнулся. Видимо, вспомнил, о чём мы толковали, и сообразил, что если я с Илоной знаком, то Ястребовский в категорию моих знакомых не входит.

– Богдан Островский, – представил он меня наконец-то, и мы с Ястребовским пожали друг другу руки.

Остальное – дело техники и многолетнего умения выстраивать деловые отношения. Опыт – это то, что не пропьёшь и не растеряешь, даже когда рядом Бояркина стоит и дурманит голову запахом своих духов.

Но пока мы обменивались любезностями, Белов умудрился всё испортить, вклинившись в едва наметившийся наш тандем:

– Позвольте я умыкну вашу прелестную даму? – незамутнённо улыбнулся он, обращаясь к Ястребовскому, и уже потянулся руками к яростно-красному телу, как мой новый знакомый неожиданно отрезал:

– Нет, – его ответ нельзя было истолковать по-другому или найти компромисс. Этот парень шутить не любил. – Вы простите, но у нас свидание, а поэтому позвольте откланяться: я бы не хотел портить этот прекрасный вечер деловыми разговорами или позволять такой прекрасной девушке скучать, коротая время в обществе других мужчин.

С этими словами он подхватил Бояркину под локоть, вежливо раскланялся и потянул её по выставочному залу дальше, а мы с Беловым и Юлией, которая стояла молча и лучезарно улыбалась, остались.

Мы провожали парочку долгим взглядом.

– Мдэ-э-э… – промычал Белов и почесал в затылке. – Непруха.

И тут до меня дошло. Свидание?! Что сие значит, чёрт побери? В каком смысле, свидание?! И что это вообще такое?!

– А ты её знаешь? – оживился Белов. – Какой шикарный экземпляр! Какая женщина! – восхищённо сверкал он глазами, бликовал линзами очков и вёл себя, как ополоумевший кролик, которому год баб не показывали и тут внезапно дали на крольчиху полюбоваться издалека.

«Она моя, Белов. Тебе не обломится», – хотел я сказать, но сдержался.

– Да, – постарался я как можно равнодушнее произнести простое короткое слово. А потом всё же сорвался: – Держись от неё подальше! – получилось весомо и зловеще.

Стёпа захлопал ресницами. На лице у него – безмерное удивление и растерянность. Но мне в данный момент не до Стёпиных чувств и переживаний. Я, подхватив Юлию за локоть, поволок её дальше.

Испорчен вечер или нет, роли не играет. Я сюда припёрся с определённой целью, цели своей я достигнуть намерен. А потом уж буду думать обо всём остальном. И никакая Бояркина сбить с прицела меня не способна!

Глава 6

Илона

– Прошу прощения, – рокочет Антон, – издержки статуса. Бизнес не знает выходных и праздников. Бизнесу нет разницы, что на сегодня ты наметил свидание и собрался поухаживать за красивой женщиной.

Мне бы ресницами невинно похлопать, сказать что-нибудь дурацкое, типа: «Вы считаете меня красивой?», но я давно вышла из того состояния души, когда флиртовать – как дышать. За долгие годы бездействия многие механизмы ржавеют. Именно сейчас я это почувствовала во всей красе.

Кажется, я заржавела слишком сильно. Не знаю уж, поддаётся ли это реанимации. К тому же, кое-кто очень старался выбить меня из седла. Но я наездник опытный – удержалась.

– Вы необычная женщина, Илона, – продолжил сыпать комплиментами мой сегодняшний ухажёр.

– Если бы вы сказали: необыкновенная, я бы точно смущённо хлопала ресницами.

Чёрт, я это произнесла вслух. Не собиралась же! Вот это называется: нужно подружить внутреннее с внешним, и тогда жизнь резко начнёт улыбаться даже там, где не положено.

– Я редко ошибаюсь в формулировках, – Антон снова смотрит пристально. Взгляд-кинжал.

Ему хочется куда-то залезть, наверное, а я не уверена, что готова что-то давать. На первом свидании я на такое не подписывалась! Это первая встреча лицом к лицу, и я не уверена, что захочу вторую. Слишком уж смело для меня и непривычно.

– Не скрою: я навёл о вас справки, – продолжает весьма напряжённый разговор Антон. Видимо, он решил меня на атомы разложить, пока я не возражаю.

– Каким образом? – интересуюсь холодно. Видимо, это я честная, пришла «вслепую», а кое-кто принципами морали не особо заморачивался.

– Вы дали мне номер телефона, – в глазах его рождаются смешливые чёртики, – а по номеру телефона очень много всего можно узнать. Я честно не смотрел на ваши фото, – склоняет он голову, делая вид, что кается.

Ну да, как же.

«Я же говорил: сложный!» – вылезает из подполья Песси.

«Осторожный. Мужчинам его статуса положено перестраховываться» – в голосе Опти уже не так много энтузиазма.

– И что же вам такого рассказало ваше маленькое расследование, что вы всё же рискнули со мной встретиться?

– Любопытство. Меня потянуло на свидание именно это, – снова галантно прикладывается он губами к моим пальцам, словно просит прощения за своё желание перестраховаться. – Вы же понимаете, что мужчинам моего статуса не пристало искать жён в брачных агентствах.

О, да, я понимаю. Ещё бы.

«А я говорил! Я знал! – ликует Песси. – А он прямо слово в слово повторил мои слова!» – Песси готов лопнуть от собственной проницательности и значимости.

– Ну, раз вы всё же рискнули, значит ищут. И я не удивлюсь, если вы не один такой.

Да, я умею включать стерву. Это моё второе имя, между прочим. И почему я должна его жалеть? Почему должна щадить? Мне не обязательно вставать на задние лапы и вилять хвостом, чтобы добрый хозяин именно на меня обратил свой благосклонный взор.

– Необычная, – смеётся Антон. – Смелая. Вы мне нравитесь, Илона.

Вот так просто. Буквально парой фраз перекинулись, и у него уже есть собственное мнение. Впрочем, иначе он бы не достиг того, что у него есть. Интересно, что у него в мерзком кармашке? Какая прелесть там спрятана?

– Ну, раз вы обо мне в общих чертах уже всё знаете, может, всё же выведете и меня из слепой зоны наконец-то? А то я, видите ли, играла слишком честно, мне даже в голову не пришло пробить ваши данные по номеру телефона.

– Вряд ли бы вам это удалось, – смотрит он на меня добрыми-добрыми глазами.

Всё понятно. Номер, с которого он звонил, либо не его, либо временный. Лихо. А я, несмотря на всю свою прошаренность, наверное, как была наивной пастушкой, так и осталась. Ничему жизнь меня не научила, хоть и била безжалостно до нокаута.

Я не возмущаюсь и не злюсь. Это бесполезно. Он молодец. Похвально. Мужчина, который не пускает чужаков на свою территорию, если не хочет.

– Я был дважды женат, – видимо, решает всё же просветить меня на свой счёт этот статусный самец. – Мужчины, занятые бизнесом, как правило, выбирают лучшее, что могут дать им деньги. Именно поэтому есть определённые рамки, за которые можно заходить, но то ли времени не хватает, то ли желания. Сами посудите: всё есть, всё самое лучшее. Есть ли смысл искать где-то на периферии?

– Угу. Где пыль, грязь и совершенно другие люди. Дёшево – значит дерьмо, – смотрю я на него с еле уловимой насмешкой. – Я вас не осуждаю, нет. И прекрасно понимаю. У каждого из нас свои ловушки. Я так понимаю, обе ваши жены не справились со звёздным статусом. Кстати, чем вы занимаетесь?

Я задаю вопрос, который меня интересует, словно между прочим. Почему-то нет никакого желания выслушивать, чем насолили ему две предыдущие миссис… чёрт, я даже фамилии его не знаю, а уже в курсе, сколько у него было жён. Это тоже издержки знакомства через агентство. Нам словно нужно дистанцию преодолеть за максимально короткие сроки.

Судя по всему, клиент торопится. Я бы слегка притормозила, но лучше не командовать. Я только начала картины смотреть. И пусть тут хоть потоп грянет – я пройдусь по всем закоулкам. Мне нравится стиль Белова. Картины будто дышат. Не знаю, как он это делает, но ощущение, словно проваливаешься в те места, которые он рисует.

Нет, определённо: я хочу быть урной в его новой картине.

– Если кратко, то компьютерными технологиями, – отвечает на мой вопрос Антон. – Думаю, именно поэтому так рвался со мной познакомиться господин Островский.

Я слегка дёрнулась, услышав знакомую фамилию. Не ожидала как-то.

– Кажется, вы с ним знакомы? – снова смотрит он слишком пристально. От его взгляда хочется залезть под лавку и выть дурным голосом.

– Думаю, это очевидно.

Это проверка на правдивость? Или его проверятели откопали ту историю сто лет назад, когда мы с Островским жили вместе счастливо, но весьма недолго. Но я что-то сомневаюсь, что копали настолько глубоко.

Потом я вспоминаю некие фотографии и ролики, что однажды были выкинуты в интернет. И мне становится нехорошо. Интересно, он и до них докопался?

«Стоп! Без паники! Не придумываем ничего лишнего, чтобы не иметь дополнительных проблем на слишком умную голову!» – выпрыгивает как Супермен в красных трусах Опти.

– Островский буквально недавно явился из-за границы. По моим сведениям, он будет заниматься бизнесом здесь, на родине. И, насколько я знаю и предугадываю, он весьма заинтересован в сотрудничестве со мной, – развивает мысль Антон. – Он смотрел на вас странно, – подходит явно к главному. – Скажите, Илона, он тоже из… скажем, потенциальных женихов?

Ну, я ожидала чего угодно, только не подобного вопроса. И мне бы посмотреть на Антона ошарашено, трясти головой, отпугивая эту крамолу от себя подальше, но в этот миг я вдруг поняла, что он меня раздражает. А попросту – бесит. Его самоуверенность, замашки, некое тщательно скрываемое бахвальство.

Вот вроде бы ничего преступного он не сказал, но мой аналитический мозг тут же выхватил все эти мелочи, которые никуда не деть. Нужно либо с ними смириться, либо подумать: а готова ли я к встрече с другими его особенностями характера и образа жизни?

– Вполне возможно, – сказала я, глядя Антону в глаза. – Инна Андреевна советовала мне вначале приглядеться ко всем кандидатам, которых она мне подберёт. Именно так я и собираюсь поступить, – улыбнулась лучезарно и отправилась рассматривать картины.

Я сюда, между прочим, прежде всего, за этим пришла. А всё остальное – приложение. Захочу открою, захочу закрою. А надоест – удалю нафиг. Да!

Богдан

Поход на выставку оказался весьма продуктивным, за исключением нескольких мелочей.

Во-первых, Юлия походила на манекен – красивая кукла, что двигалась, словно по команде, и улыбалась, будто ей губы и щёки клеем «Момент» обработали. Собственно, именно это я и приказал ей делать, но нельзя же изображать механическую игрушку, даже не пытаясь хоть как-то соответствовать статусу моей помощницы. На неё даже не заглядывались, хотя посмотреть было на что. Это именно тот случай, когда красота терялась в её инертной замороженности.

«Рыба хек», – окрестил я Юлию мысленно. На что-то более экзотическое она не тянула. Точнее, не дотягивала при всех её вполне презентабельных прелестях.

Я утешал себя тем, что детей мне с ней не крестить, а умственные и прочие способности в походно-полевых условиях не каждый может проявлять. Да и никто сегодня от неё не требовал профессионализма, а то, что девушка немного пластмассово-деревянная – так это не такой уж и жирный недостаток.

Во-вторых, за нами, как приклеенный, таскался Стёпка, потому что именно ему предстояло знакомить меня с местным деловым бомондом. Стёпка со своими обязанностями справлялся на слабый «трояк». К тому же, он бесконечно отвлекался, дёргался и нехило так косил по сторонам, в поисках счастья.

Счастье видно было издалека: кроваво-красное платье ему в помощь. Вот за кем шею сворачивали – и я понимаю. Вот это магнетизм и харизма! Я вдруг понял, что образ офисной крысы – лучшее, что я видел в её исполнении. По крайней мере, я б меньше переживал и психовал. Потому что оказалось, что мне абсолютно не всё равно, чем она занимается, кто на неё смотрит и кто вслед за нею таскается.

Бояркина же любовалась Стёпкиными картинами. Упивалась, наслаждалась, словно на вкус пробовала. Через полчаса я понял ещё одну вещь: ничего бы не изменилось. Даже в своём сером офисном костюме и без причёски-макияжа, она бы всё равно притягивала взгляды.

Ястребовский следовал за Бояркиной, как тень. Точнее, туча. Не знаю уж, о чём они беседовали, но свидание для него явно не задалось. Внутри я ликовал, как дебил без мозгов. Его потемневшее надутое лицо безмерно меня радовало. К тому же, Илонка на этого Ястреба – ноль внимания, а его это задевало. Ещё бы. Побудь и ты в шкуре отвергнутого. Не всё же мне в ней щеголять.

То, что на меня она не смотрела, бесило. Не искала взглядом, не оглядывалась украдкой. Меня словно не существовало. Будто взяла и вычеркнула из своей жизни. Будто не она недавно стонала в моих руках, откликалась на мои поцелуи, не вцеплялась пальцами в мои волосы.

В тот самый пиковый момент, когда я дошёл до точки кипения, когда или чайник расплавится, или газ рванёт, я уже и не помнил, что не собирался к ней возвращаться. Сам же ставил точку и твёрдо решал перевернуть страницу наших с Бояркиной отношений, но стоило ей только появиться на моём горизонте, как всё летело к чёрту – и мои намерения, и моя непоколебимость. Или непокобелимость. Что суть почти одно и то же.

Я готов был рвать и метать. Бить морды и сражаться насмерть, лишь бы отвадить всех, кто втайне её разглядывал и – уверен – мечтал подкатить.

Многих останавливал факт, что она не одна. Заявись Бояркина без королевского сопровождения, уже б отбоя не имела от мужчин, желающих с ней перемолвиться словом.

Возможно, мне всё это казалось. Воспалённое воображение дорисовывало то, чего не было и не случится никогда. Но я так завёлся, что плохо соображал, потому что перед глазами, как красная тряпка для быка, – Илонкино платье.

– Ты прости, друг Островский, но она шикарная, – разродился эпитетами Белов. Сразу же захотелось его двинуть чем-нибудь, чтобы перестал пялиться и мечтать.

– Стёпа, – сказал я ему, зная, что он терпеть не может, когда его бывшим именем называют. Ну, не то чтобы смертельно, но на людях он предпочитал оставаться загадочным Стефаном Беловым с другой планеты и не от мира сего, хотя каждый, кто смотрел на его картины, понимал: он здесь родился, потому что только наш человек может рисовать старые улочки и здания столицы с такой любовью и фанатизмом, – побойся бога. Ты уже трижды был женат, чего тебе неймётся? Оставь Бояркину в покое.

– Дважды, – поправил меня педантичный временами Белов. – Два раза на одной и той же женщине – не считается.

Угу. И то, что у него трое детей – тоже так, мелочь пузатая, вообще под микроскопом не рассмотреть. Когда он начнёт к Илонке шары свои подкатывать бильярдные, я ей невзначай об этом расскажу. А то знаем мы эту богему – запылал костёр в штанах – и понеслась душа по кочкам.

– Она ж не женщина, – попытался он оправдаться, – а муза! Внезапно подаренное мирозданием вдохновение!

Стёпу не на шутку трясло. Я помнил этот немного сумасшедший взгляд, усиленный толстыми линзами.

– Вот что, – подтолкнул я к нему резиновую Юлю, – я дарю тебе новый арт-объект. Молодой, перспективный, свежий, как дыхание сакуры. От сердца отрываю. И не благодари!

И пока Белов хлопал глазами, а Юля всё так же улыбалась, как Гуинплен, я вырвался на волю. Аж дышать стало легче, когда от них избавился.

За эту внезапную парочку можно не беспокоиться: Юля – хек, Белов – джентльмен. Он порядочный, девушку на произвол судьбы не бросит. Не то, что я. Но мне нужна передышка и перезагрузка. Перед аукционом я Юлю заберу и дам ей возможность потратить деньги. Пусть купит какую-нибудь Стёпкину картину – я не против.

Пока я решал глобальные проблемы, под кодовым названием «как отделаться от докучливого сопровождения», Бояркина как сквозь землю провалилась. Вот только что мелькало её красное платье, да так, что в глазах рябило, и вдруг – бац! – нету её.

Пока я раздумывал, куда приложить свою внезапно обретённую свободу и прислушивался к внутренним ощущениям, полегчало ли мне, когда Илона перестала мозолить глаза, взгляд мой наткнулся на Ястребовского, который явно скучал с бокалом шампанского в руках.

На картину Белова он смотрел так, будто это карта сокровищ, он никак не может её прочитать, а ему надо – позарез надо понять, где же спрятаны золотые пиастры.

– Основа этой картины – ветер, – подошёл я к нему поступью ягуара. – Воздух, что пронизывает вечерний сумрак, прорывается сквозь голые ветви деревьев и шепчет голосами ушедших поколений.

Ястребовский встрепенулся и уже по-другому посмотрел на Стёпкину мазню. Поднатужившись, я ещё и не такое мог выдать. Ему ж надо, а мне не жалко. К тому же, это повод продолжить знакомство, которое обязательно перетечёт в плодотворное сотрудничество.

Этому набобу явно не хватало воображения. А он, судя по всему, пыжился что-то из себя выдавить, чтобы блеснуть. Таких, как Бояркина, нужно чем-то поражать. Правда, золото, как оказалось, она тоже любит, но пусть Ястреб остаётся в неведении. И если похудеет на пару миллионов, то сам дурак.

Ястребовский руку помощи не принял. Окинул меня острым взглядом, в котором почему-то читалась угроза. Это что ещё такое? Мы же с ним нормально и парой фраз не перекинулись.

– Послушайте, – не принял он руку помощи и пальмовую ветвь мира, – я не терплю конкуренции. И предпочёл бы взаимовыгодное сотрудничество.

Я даже опешил. Надо же. На ловца и зверь бежит! Но то, что Ястребовский сказал дальше, опустило меня с небес и грубо шмякнуло оземь.

– Я прекрасно осознаю, что брачное агентство будет подыскивать для Илоны разных кандидатов. Но прошу по-хорошему: лучше не вставайте у меня на пути. Я был первым. Эта женщина – моя.

С этими словами он поклонился, как в каком-то кино, и гордо прошествовал по галерее дальше. На картины он больше не смотрел.

«Это я был первым, козёл ты винторогий, – мстительно сверлил его спину злым взглядом и мысленно поджигал его брендовый пиджак. – И она моя, моя!».

А потом меня словно током прошибло: брачное агентство?.. Этот хрен отхватил мою Бояркину в брачном агентстве?!..

И на ум пришла гениальнейшая, как мне казалось, идея.

Илона

От Антона я удрала, сославшись, что мне нужно попудрить носик. Я б ему мозги попудрила слегка, чтобы он угомонился и отстал. Но мой потенциальный жених, судя по всему, решил, что я его добыча, а он – элитный самец, от которого нормальные женщины не отказываются.

Но где я, а где нормальные. Орбитальная станция не способна вытянуть весь креатив моего мышления и умения мимикрировать под окружающую среду. Так что нормальные – направо, а мне в другую сторону. Я с тоской подумала, что отвыкла от свиданий и внимания мужчин.

Весьма мешало платье. Зря я выпендрилась и напялила знамя вместо привычных удобных серых шмоток. И комфортнее, и не так приметно.

Между лопатками жгло. Кто-то без конца пытался меня рассмотреть. По интенсивности жжения, я подозревала, что это Островский. У меня на него особая реакция. Всё же неземная любовь даром не прошла: я научилась чувствовать этого мужчину слишком хорошо. Как оказалось, годы не властны над этим феноменом.

Меня к нему тянуло, но я мужественно давила в себе морду, что так и норовила обернуться и пощупать Богдана взглядом.

Лучше не расстраиваться. Там ещё эта – девушка с веслом. Вид у неё, будто этим веслом её приложили по голове, орудие преступления вручили в руки и сказали: не будешь улыбаться – в следующий раз башку проломим. Вот она и старалась изо всех сил. Интересно, где он её откопал?

Дамская комната встретила меня тишиной и прохладой. Интересно, если я сейчас тихонько улизну с этого праздника жизни, слишком ли это будет похоже на побег? Малодушные мысли, недостойные настоящего бойца.

Нет. Я же решила: новая жизнь, знакомства, подбор кандидата в мужья и отцы моим детям. Я заслужила. Пора. Но, как и в любом деле, нужно действовать. Если лежать и ждать, что прилетит принц на голубом вертолёте, то ничего не случится, а я так и останусь одинокой офисной крысой, чьи развлечения ограничатся только работой да троллингом сотрудников. Пора статус «Стерва года» менять на «Невеста столетия» и «Мать лучших детей».

Вперёд и только вперёд!

«Молодец!» – приободрил Опти.

Песси предусмотрительно промолчал, понимая численное преимущество потенциальных соперников. Проигрывать Песси не любил, поэтому залёг в засаде.

Одновременно с ликованием и боевым настроем раздался щелчок. Нет, это не мозги мои клацнули. Это кто-то зашёл в туалет и закрыл дверь. Ну, собственно, мне пора.

Я подняла глаза, чтобы поправить макияж и локоны, и вскрикнула.

– Нет, Бояркина, я не привидение.

– Ты что здесь делаешь? – зашипела я, боясь повысить голос. Ещё не хватало, чтобы на мой трубный зов сбежалась толпа и начала скандировать «Шайбу! Шайбу!». – Это женский туалет!

– Если ты ещё не забыла, читать я умею, – хмыкнул Островский и направился ко мне.

Я замерла. Кролик перед удавом – это слабое сравнение всего, что я чувствовала. Да у меня ноги буквально к полу приросли. Я боялась пошевелиться, потому что по телу промчались волны с криками: «Опасность! Боевая тревога! Налёт вражеских войск! Все в укрытие!»

– Что ж ты творишь, Бояркина? – поинтересовался Бодин голос у меня за спиной.

Я малодушно прикрыла глаза, потому что дышать стало резко нечем. А тот воздух, что ещё остался, пах Островским, его холодным парфюмом.

От Боди веяло таким жаром, что колкие мурашки пробежали по спине и расслабились, греясь в лучах его энергетики.

К счастью, он меня не касался. Но достаточно было того, что его дыхание шевелит волосы, а губы оказались аккурат возле уха.

– Я закричу! – жалко пролепетала я слабым голосом. Островский фыркнул.

– Поздно кричать, Илон. А точнее, можешь попробовать. Здесь прессы – на каждый квадратный сантиметр. Хочешь стать звездой? Так сделай это, не стесняйся. И я заодно погреюсь в лучах твоей славы. Мне как раз софиты только на пользу. Будет мощнейший пиар-ход. Правда, я не уверен, что бизнес в сфере IT-технологий расцветёт на почве скандальчика, но я готов рискнуть, проверить и эту теорию.

Он издевался. При этом нашёптывал всю эту белиберду прямо на ухо, когда мог просто говорить, не применяя вот эти низкие шаги воздействия на эрогенные зоны.

– Оставь меня в покое, Островский, – у меня получилось сказать это с достоинством. Даже голос не дрогнул.

– Да я вроде бы тебя и не беспокою, – в зеркале я увидела, как он любовно огладил взглядом мой профиль и демонстративно поднял руки, показывая, что даже не прикасается ко мне.

Он будто не понимал, что уже нарушил границы моего личного пространства и вторгся на территорию, куда пускать его я не собиралась. Или наоборот?.. В любом случае, всё это лишнее, а мне дополнительные волнения и метания ни к чему.

– Тогда выйди и закрой дверь с обратной стороны. Это дамская комната и делать тебе здесь абсолютно нечего.

– Я выйду, конечно. Выйду обязательно. Но перед этим ответь мне на один-единственный вопрос: что ты задумала, Бояркина?

Я уже не соображала, что он от меня хочет.

– В каком смысле? – попыталась взять себя в руки.

– Хорошо. Пойдём длинным путём, – благосклонно улыбнулся он и легонько подул мне на шею. Колени опасно дрогнули. Стоять, бойцы! Мама не приказывала сдавать крепость! – Что ты здесь делаешь?

– В туалете? – обезумевший мозг искал запасной выход, но уже готов был сигануть без парашюта, рискуя разбиться вдребезги на сияющем кафельном полу.

– На выставке Белова, – уточнил Островский терпеливо.

– Картины смотрю? – пролепетала я, где-то на осколках сознания понимая, что на вопросы вопросами отвечать – гиблое дело.

– Значит, пришла приобщиться к искусству, – удовлетворённо пробормотал этот гад и, словно невзначай, коснулся губами мочки моего уха.

Кто там расписывал, как бьёт электрическим током? Врут. Это совершенно не те ощущения, но это настолько сильно, что находиться рядом с источником опасности становится невозможно.

«Беги! – заорал Песси, не высовывая нос из засады. – Спасайся, кто может!»

«Сдавайся! – хихикнул Опти. – Это будет крышесносный плен! Из каждой ситуации нужно уметь урвать самое приятное!»

– Вот что, Островский, – усилием воли я заставила себя оторваться от зеркала и сделала поворот на сто восемьдесят градусов. – Не знаю, что ты себе напридумывал, но, уверяю тебя: я пришла на выставку, а не за тобой гоняться. Слишком много чести. Сделай, будь добр, шаг назад и дай мне пройти. Меня ждут.

– Подождут, – сверкнули опасной синью Бодины глаза, а губы оказались в опасной близости от моих губ.

О, нет-нет! Только не это!

Глава 7

Богдан

Найти её было делом дедукции. Раз красное платье исчезло с поля зрения, значит его хозяйка могла скрыться только в одном направлении.

Ладно, вру: она могла быть где угодно, но я решил проверить самую простую версию и не прогадал.

Не знаю, о чём я думал, врываясь в женский туалет. Ничем, видимо. У меня мозг кипел, в груди клокотал ядерный реактор, а поэтому здравый смысл спасовал перед лавиной смешанных чувств, которые преобладали и уже победили.

Этот Ястреб меня просто выбесил, когда посмел заявить, что Бояркина – его женщина. Сейчас. С разбегу головой в асфальт. Там ждут тебя неприятности и прочие мерзости, о которых ты пока даже не догадываешься. Сюрприз, сюрприз! Я люблю делать спонтанные и щедрые подарки, поэтому Ястребовский мог рассчитывать только на плодотворное сотрудничество в бизнесе. Бояркину ему не видать, как своих ушей. Да и всем остальным тоже.

Я должен был её увидеть тет-а-тет. Понять: перебурлило или нет. Хотя это и самообман: о каком перебурлении идёт речь, если я с катушек слетел?

Всё остальное была чистая игра на нервах. Я хотел посмотреть, как она на меня реагирует. Как будто что-то изменилось. Да всё осталось так, как и было: этот бесконечный химический процесс между нами не закончился и в осадок не выпал. Там бесконечные цепные реакции, когда коротит так, что впору развешивать новогодние гирлянды. Кстати, тема. Как раз по сезону: Новый год на носу. Есть повод приукрасить серость будней.

Бояркина сопротивлялась, а это ещё больше подливало радиационных изотопов в мой атомный реактор. Сопротивляйся, дорогая. Когда материал сопротивляется, он становится чище и прекраснее, как благородный металл, очищенный от всяческих примесей.

Нет, я ничего не забыл. Как она меня променяла на деньги не забыл. Как повелась на папкино предложение не забыл. Но кто я такой, чтобы судить сейчас? Может, на тот момент это было и правильным решением. Осталась бы со мной, гордым и нищим и, возможно, мы бы разбежались, не выдержав суровых будней. А так… я стал тем, кем есть. Без неё. Она достигла, чего хотела. Без меня. Всё, что ни делается, к лучшему. Правда, я так себя уговаривал, потому что другого сценария развития отношений у нас не случилось.

Я пока точно не знал, чего хочу от неё, но понял, что не намерен со стороны наблюдать, как какой-то хрен её окучивает.

Наверное, я хотел отомстить. Где-то там, в глубине души. Все эти годы что-то во мне такое шевелилось. Доказывать уже смысла нет – я и так всё доказал, во всём преуспел, и она, не сомневаюсь, уже смогла изучить и оценить показатели моей успешности.

Но месть оказалась не главной. Надо, наверное, закрыть все долги перед родиной и партией (зачёркнуто) собственным эго и мужским доминированием.

Мужик во мне её хотел. Почему я, собственно, должен от этого отказываться? У меня же буквально крышу сносит после нашей горячей встречи в офисе Громова. Мужик во мне противился против других представителей мужского пола с ней рядом. Почему я должен на это спокойно смотреть? С чего бы? С какой радости?

И то, что она сопротивлялась, только ещё больше раззадоривало мой и так пробивающий небесный свод азарт.

Она юлила. Не говорила правду. А ведь я спрашивал её по-хорошему. Ну что ей стоило сказать, что она подалась в какое-то там зачуханное брачное агентство, которое ей подгоняет женихов пачками, а она в них роется буквально, как в сору?

Нет же, она предпочла рассказывать, как увлечена искусством и просто жить не может без картин Белова. Хорошо хоть самого Стёпы рядом не было, а то почётная роль пятой урны в десятом ряду ей была бы обеспечена. Да что там: она была бы прима-балериной на холсте очередного его шедевра! Кому я вру. Стёпа уже спит и видит, как он изобразит Бояркину. Муза. Вдохновение. Тьфу!

Это моя муза и моё проклятие. И уж я со своей Бояркиной разберусь как-нибудь сам, без посторонней помощи и без участия всяких элитных жеребцов, что мечтают войти в её стойло.

Ну, раз Илонка решила поиграть, кто я такой, чтобы отказывать ей в такой малости?

Я намеренно елозил по ней взглядом, дышал в затылок и будто случайно коснулся уха губами. Всё было ювелирно просчитано и продумано. За исключением одного момента, о котором ей никто не скажет: вся эта намеренность выходила мне боком. Илона влияла на меня как афродизиак. Это была игра в одни ворота. Вратарей двое, а ворота у нас одни. И пока я пытался не проиграть, хоть и очень был близок к поражению.

Губы её оказались в опасной близости от моих губ. Илонкины слова о том, что её ждут, – стартовая ракета. Но мы и не такие самонаводящиеся цели сбивали.

Я позволил себе полюбоваться её красотой и чистой кожей.

Я позволил внутри повыть от восторга, оглаживая взглядом сочные губы.

Я даже разрешил себе оставить дыхание на её губах. Ещё немного – и капец бы всему. Поэтому я мужественно взял себя в руки, ноги и прочие ограничители, чтобы не сорваться.

Да, я хотел повторения. Да, я жаждал обладать этой женщиной. Но в туалете на выставке – это уже перебор. Про офис я старался не думать. Утешал себя тем, что всё, что там случилось, – случай эксклюзивный, от неожиданности и потому что я помнил, всегда помнил Илонкину идеальность для меня. Женщины были, а таких, как она, – ни разу. Подобное не забывается. Притупляется, но не уходит из мозга и прочих частей тела навсегда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Значит, ты выбрала игру, Бояркина, – сказал я ей, делая шаг назад. Как она и просила, но сейчас это мой личный выбор, а не её монарший приказ. – Ну, что ж. Поиграем.

– Островский, не выдумывай ничего, пожалуйста! – взмолилась она, но на амбразуру не кинулась. Стойкая. Восхищаюсь! – Никаких игр! Что тебе в голову взбрело?

Узнаешь. Ты всё узнаешь со временем. Не только же мне здесь умирать, отслеживая твоё красное платье? Пусть и другие понервничают, покусают локти, побесятся. Никто из них не знает тебя так, как я. И никто не способен правильно оценить

Я практически набросал идеальный план, который собирался воплотить в жизнь. Но для этого мне нужно было собраться и находиться от Бояркиной подальше, потому что когда она рядом, мозг стремился перетечь в совершенно другое место, которое подождёт своего звёздного часа. Чем дольше ожидание, тем слаще победа. Приз стоит того, чтобы за него побороться.

– У меня всё в порядке с головой, мозгами и всеми остальными частями тела. Туда ничего просто так не забредает, Илон, – сказал я, пытаясь мужественно выдернуть себя из ревущего марева, что затягивало меня в воронку буйства, которое стремилось вырваться наружу и победить здравый смысл. – Увидимся на аукционе, – скользнул я ещё раз с сожалением взглядом по её губам. Терпение и выдержка. И мы победим.

С этими словами и мыслями я вышел вон, оставив Бояркину в раздрае собственных чувств. Ну, не только же мне умирать? Пусть и она немножко поумирает за мной. Ну, хоть чуть-чуть.

Илона

Это что сейчас было?! Что это было?! – спрашиваю я у белого потолка, где загадочно мигают светильники, что пролегли двумя взлётными полосами.

«Нас чуть не поцеловали!» – радовался чему-то Опти.

«Вас – пожалуйста, – надулся Песси. – А нас не надо, мы не нуждаемся, – залез он поглубже в нору и оскорблённо сжал губы. – Будут тут ещё всякие… каждые… проходимцы…» – бормотал он, выстраивая оборону.

«Ну и дурашка! – Опти пошёл в атаку. – Если бы не ты, мы бы были посмелее и получили бы поцелуй! Вон, хозяйка тоже так думает, между прочим!»

– Молчать! Вас не спрашивали! – гаркнула я вслух, понимая, что не очень хорошо себя контролирую.

«Ну, да, поманили морковкой… как осла, которого на скотобойню отправят, а вы и рады, идиоты» – у Песси вообще дурной характер, а тут все его углы наружу вылезли.

– Я и так молчала! – возмутился кто-то у двери.

Я сфокусировалась. На пороге туалета тётка стоит. У неё на башке – Пизанская башня, которая ещё не совсем накренилась. Я таких шиньонов миллион лет не видела. Руки у тётки, как у свиньи копытца, под необъятной грудью сложены, пальцы-сардельки кольцами украшены. Вместо платья – чехол от танка. Вот это и я понимаю: выйти в свет и выгулять все свои драгоценности. П – повод.

– Я вообще-то в туалет, – посмотрела она на меня злобно-поросячьими глазками и пошла в атаку. – По прямому назначению, а не то, что некоторые.

Необъятные телеса потеснили меня, хоть места для маневров хватало, и гордо поколыхались в сторону ближайшей кабинки.

– Культурное мероприятие! Возмутительно! Места им мало! Даже в туалетах! Какой позор!

Видимо, тётка Островского узрела на входе.

Я решила ей не возражать и молча удалилась, размышляя о том, как скучно я, оказывается, жила все эти годы. Ровно до того момента, пока в мою жизнь внезапно не ворвался Островский.

Но кому я лгу? Песси или Опти? Островский из моей жизни и не уходил. Сидел в засаде и дремал, выжидая. Теперь он вырвался на волю и начал махать шашкой наголо. Рубить налево и направо всё, что я так тщательно выстраивала. Какой бастион устоит, когда Островский нацепил на себя погоны гордого главнокомандующего и поставил перед собой какую-то цель?

Но главным было не это. Я готова сдаться. Да я почти и не сопротивляюсь, если уж руку на сердце положить.

Да, я хотела, чтобы он меня поцеловал. И руки его на себе хотела ощутить ещё раз. Мне этого не хватало. И с этим точно нужно было что-то делать. Срочно. Потому что потом будет поздно.

Сегодня он здесь, завтра окажется снова вне зоны доступа, а я опять останусь одна с разбитым вдребезги сердцем, которое за одиннадцать лет толком не очухалось.

– Илона, – уверенно взял меня под руку Антон. Я о нём успела позабыть, пока отсутствовала. Все мысли другой человек вытеснил.

Вот. На этом и нужно сосредоточиться. У меня тоже есть цель. Я собралась найти спутника жизни. Чем этот Антон плох? Только тем, что он не Островский? Так никто им не будет. Именно поэтому нужно искать не недостатки, а достоинства. И у кого их окажется побольше, тот и получит главный приз – меня.

А что? Я достойна. И вполне способна увлечь мужчину. Именно поэтому я улыбнулась мужчине, что слишком внимательно меня разглядывал.

– Что вы во мне ищете? – спросила смело, потому что именно этим мы обязаны заниматься – узнавать друг друга получше.

Кажется, мне удалось его озадачить – Антон посмотрел на меня ещё пристальнее. Взгляд его прошёлся от макушки до пят. Заинтересованный такой чисто мужской взгляд. Оценивающий. Говорить он не спешил, поэтому я решила его подтолкнуть.

– Ну, вы пришли подготовленным. Знали, кто я и, вероятно, чем занимаюсь. Что могло вас привлечь в такой женщине, как я?

– Знаете, – улыбнулся он тонко и повёл меня к картинам, – это может показаться странным, но у меня никогда не было отношений с умными женщинами. По-настоящему умными, – поправился он. – Как-то так получалось, что попадались либо умные, либо красивые. Сами понимаете, в чью пользу склонялись весы.

– Понимаю, – благосклонно опустила я ресницы и мужественно подавила в себе желание выдернуть руку из захвата его ладони.

Самодовольный осёл. Да он просто тупо выбирал тёлок, а на всё остальное ему плевать было с высокой горы. На фоне красавиц без мозгов всегда выглядишь небожителем, практически инопланетным разумом. А на таких, как я, офисных крыс, он даже не фокусировался.

Встреть он меня где-нибудь случайно, прошёл бы мимо, не скользнув и взглядом. А тут вон изучает, как неведому зверушку. В диковинку ему. Открытия делает, удивляется.

Я не могла его осуждать. Он такой же, как и большинство мужчин определённого круга. Их вполне устраивают модельные параметры – ещё одно приобретение, выгодное (или не очень) вложение денег для статуса, имиджа, развлечений. Красивая женщина – обязательный атрибут успешного мужчины.

– А что во мне видите вы? – поинтересовался Антон в ответ. И то, что он не захотел вникать в мои соображения, тоже весьма неплохо его характеризовало.

– Пока ничего, – ответила слишком честно и улыбнулась. Ну, если он о достоинствах, которые я пытаюсь в нём рассмотреть, то, наверное, придётся заказать лупу. Большую такую, как у детектива Шерлока Холмса. Я в кино видела. Или нет. Круче. Современнее. Электронный микроскоп. Для большей точности и вероятности что-нибудь всё же обнаружить, что меня удивит или порадует.

– Совсем-совсем ничего? – кажется, он подумал, что я лукавлю.

– Ну, кроме очевидных вещей: вы человек небедный, весьма неглупый, у вас хороший смех.

Ну, если покопаться, ещё и не такое можно нарыть. По сути, я понимала: этот Антон мне не по душе, потому что кое-кто засунул в мою душу свои лапы и не собирается их оттуда убирать.

– А что вам не понравилось? – он, видимо, это почувствовал.

– Скажем так: насторожило. О «не нравится» говорить через час знакомства – слишком опрометчиво.

– И что же вас насторожило, Илона?

Антон весь превратился в слух. Вряд ли он исправится. Но то, что он готов послушать, уже неплохо его характеризовало.

– Очевидные властные замашки, не совсем корректное отношение к женскому полу и явная недооценка лучшей половины человечества, а также желание доминировать, в одиночку принимать все решения, не интересуясь ничьим мнением.

Вот тебе. Синий чулок пышным цветом с бахромой.

Клиент завис. Задумался. Затем качнул головой, словно попытался согнать наглого комара, что впился ему в ухо.

– Интересные наблюдения. Весьма.

Затем он демонстративно посмотрел на часы. Наверное, хотел похвастаться швейцарским брендом. Но это, видимо, я злая, а ему только время нужно было узнать.

– Через несколько минут аукцион. Пойдёмте? Я заметил, вам очень понравились картины Белова. Хотите одну из них на память о нашей встрече?

Я воздухом поперхнулась.

– Вы знаете… это чересчур дорогой подарок для первого свидания. И я как бы не готова…

Антон усмехнулся и снова повёл меня за собой.

– Пойдёмте, Илона. И просто позвольте себе наслаждаться жизнью. Без условностей. Если я хочу делать подарки, я делаю. Если я их дарю, то ничего не требую взамен. Это ответ на ваш невысказанный вопрос.

Ну, в общем, да. Как бы это я и имела в виду. Что за такие подарки можно потом три шкуры содрать или рассчитывать на что-то большее, чем бродить чинным шагом по галерее.

Умный мужчина. Щедрый. Надо присмотреться пристальнее. Электронный микроскоп мне в помощь.

Глава 8

Богдан

– Забери её, ради бога! – взмолился Белов, как только я появился в поле его зрения, а Юлия отправилась в том направлении, откуда я пришёл. – Она не годится в модели, слишком скучная и неживая!

«Рыба хек, всё верно, дружище, но вслух я это не скажу», – мысленно потёр я руки.

– Избавлю тебя от её общества при одном условии.

Стёпа напрягся. Правильно. Когда я включал дельца, он понимал: дело его табак.

– Что на этот раз? – произнёс он с тоской.

– Вернёшь мне часть денег, если я вдруг продуюсь на твоём аукционе. Не думаю, что много, но я должен иметь гарантии, если пойду ва-банк до победного конца.

– Я обещал перечислить деньги от аукциона в реабилитационный центр для онкобольных детей! – оскорбился Белов.

– Поправочка: ты обещал перечислить часть денег, я хорошо изучил твои предвыборные обещания в прессе. И, поверь: я детей не обижу. Но есть планка, за которую мне лучше бы не переступать. Ты же не хочешь, чтобы твой друг пошёл по миру с голым задом вместо того, чтобы открыть приличную компанию на родине? Или ты не патриот, Стефан?

Стёпа не совсем патриот. Родина его не особо жаловала, особенно люди, с которыми ему пришлось периодически сталкиваться. Творца легко обидеть. Я сейчас почти то же самое делал, но для победы все средства хороши.

– Я присмотрюсь к Юлии, – забормотал он. – Не так уж она и плоха на самом деле. Ничуть не мертвее домиков, которые я рисую. Я бы даже сказал, весьма живее и живописнее. Местами.

– Не жадничай, Стёп, – проговорил почти ласково, понимая, что он почти сдался, когда кинул на меня обречённый взгляд из-под очков.

– Ты сумасшедший, – буркнул он, а затем воодушевлённо дёрнул лохматой головой. Впился в моё лицо восторженно-диким взглядом, и уже у меня зашевелились волосы. Я чуял Великую Подставу, но когда на тебя на всех парусах мчится поезд, хлопая крыльями и пронзительно вереща, свернуть невозможно. – Я согласен! – провозгласил он так громко, что на нас тут же навели объективы все приунывшие папарацци. – При одном условии!

Я зашипел и оттащил его в сторону. Мог бы – рот ладонью закрыл, но, боюсь, это повредит моему имиджу, если я появлюсь во всей красе на фото, которые завтра вывалят в интернет.

– Ты бы ещё на главную площадь вышел и всем объявил, – сжал я его предплечье, не рассчитав силы. Стёпка страдальчески поморщился, но вырываться не стал. – Чего ты хочешь, ирод?

– Твою модель, – блаженно улыбнулся он. – Не эту. А ту. Богиню. Чисто в эстетических целях, – добавил Белов торопливо и почти заискивающе посмотрел мне в глаза. – Мне муза нужна, понимаешь? Художник без музы, что сапожник без сапог.

– Ты пословицы перепутал, – зло скрипнул я зубами, понимая, что он не отвяжется – раз, помочь не захочет – два. Иногда Стёпа и осёл – можно ставить знак равенства.

– Всё нормально у меня с пословицами, – приободрился он – Ну так как?

– По рукам, – капитулировал я, – при условии, что модель Бояркина захочет побыть твоей музой.

– Захочет! – уверенно заявил Белов, и мне срочно захотелось посчитать ему зубы. Но сейчас не время для обмена любезностями. Знал об этом и он, а поэтому наглел в геометрической прогрессии. – Пошли, аукцион с минуты на минуту.

В этот момент из-за угла выплыла Юлия, Белов поморщился, как от зубной боли, и я взял помощницу на себя. Принял на грудь, как боевые сто грамм.

– Как настроение? – поинтересовался любезно.

– Отличное, – кажется, она прекрасно ужилась со своей ролью, потому что улыбка к её лицу приклеилась намертво. – Мы идём тратить ваши деньги?

И тут я понял, что, возможно, она не так безнадежна, как могло показаться. Присмотрелся к ней внимательнее. Юлия мастерски изображала незамутнённый интеллект. Непростая девочка, ох, непростая… но сейчас тоже некогда было об этом размышлять.

– У вас будет великолепная возможность поторговаться. Вы азартны, Юлия?

– В меру, – опустила она идеально накрашенные ресницы, но я успел уловить искру предвкушения. Кажется, кое-кто всё же профукал интересную модель и музу для вдохновения. Как же порой бывают слепы эти творцы, зацикленные на каких-то вспыхнувших в мозгу (надеюсь, это всё же был мозг!) догмах!

– Тогда вперёд! Нас ждут великие дела! – подхватил я её под локоть и повёл туда, где сейчас начнётся вакханалия.

Дело в том, что Белов любил аукционы и охотно продавал свои картины сильным мира сего. Охотно отдавал часть вырученных средств на благотворительность, любил быть спонсором всяческих мероприятий. И всё бы ничего, но – и над этим уже посмеивались, и только ленивый писака не прошёлся по этому поводу – все аукционы от Белова заканчивались скандальными историями, вспыхнувшими либо во время самого аукциона, либо после.

Подозреваю, Стёпка приплачивал, чтобы имя его мусолили как можно чаще и не спускали с языка. А может, так совпадало – я тоже не исключал такой возможности. Но, как бы там ни было, именно сегодня я решил не нарушать традиции и создать грандиозную шумиху прямо во время аукциона.

Я всё просчитал, учёл почти все риски и готов был ко всем неожиданностям. Цель моя была проста: утереть нос Ястребовскому, чей интеллект просчитывался на раз и чьи мысли легко угадывались даже издалека.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я предположил, что он захочет распустить свой ястребиный хвост перед Бояркиной. Даже погуглил, чтобы полюбоваться на этот самый хвост. Ну, неплохой веер, не спорю, но у меня есть все шансы перья ему пощипать.

Заодно и пар спущу, протестирую помощницу, поиграю на нервах Бояриной, помогу Стёпке заработать побольше денег, чтобы было что на онкоцентр для детишек жертвовать.

Одни плюсы и ноль изъянов. По крайней мере, я на это очень надеялся, предвкушая аукцион века. Сегодня прессе будет что рассказать в своих статейках и репортажах о великом современном искусстве!

Илона

Этот человек точно знал толк в извращениях (зачёркнуто), как привлечь к себе внимание.

Под сенью галереи и при не слишком пристальном знакомстве его аура властного самца в глаза резко не бросалась. Другое дело, когда он попал почти в свою стихию.

В аукционном зале он царил. У него словно второе дыхание открылось, лицо стало хищным, движения – чётче и увереннее. Он будто скинул с себя плащ цивилизации и остался в набедренной повязке дельца, который во что бы то ни стало мечтал победить.

Не важно, что это всего лишь аукцион, где господин художник Стефан Белов выставил три картины.

«Щедрый!» – восхитился Опти.

«Бабки любит», – скептически поджал губы Песси.

«Жертвует на благотворительность!» – не унимался Опти.

«Сейчас он на аукционе собьёт с этих тузиков в десять раз больше, чем выручил бы, продавая эти картины по одной в частные коллекции», – едко ответствовал Песси.

«Вы когда-нибудь заткнётесь?!» – попыталась я воззвать к совести своих внутренних оппонентов. Песси и Опти на время притихли.

– Какая картина вам по душе? – спросил Антон, меряя полотна взглядом сутенёра, в гарем которого вот-вот попадёт новая «рабыня любви». Он, конечно, обещал подарить произведение искусства мне, но я не сомневалась: Антон свято убеждён, что «всё несёт в семью», и от этого мне было не по себе.

– «Небо в лужах»? – робко вякнула я, лихорадочно соображая, что, наверное, это нехарактерная для Белова картина из всех, что я видела, а поэтому, возможно, никто особо на неё не позарится.

– Отличный выбор! – дрогнул ноздрями Антон. – Необычный, как и вы сами, Илона. Она стоит того, чтобы быть вашей!

В этот момент в аукционный зал вошла ещё одна парочка – Островский со своей моделькой. То, как он скользнул по нам безразлично-поверхностным взглядом, сказало мне о многом.

У меня нехорошо засосало под ложечкой. Я знала Островского как облупленного. Некстати вспомнился его жаркий шёпот в туалете и обещание встретиться на аукционе. То, что он задумал нечто из ряда вон, – можно было и к бабке-гадалке не ходить.

Как я и предполагала, «Небо в лужах» особого внимания не привлекло: вначале разыгрывали лоты традиционно признанных мотивов в творчестве Белова. Торги прошли живо, на второй картине, очень эффектной и колоритной, торговались истово три претендента, ставки повышались, азарт рос, лица то светлели, то краснели, глаза сверкали, ажиотаж витал в воздухе и подпитывал конкуренцию.

Аукцион оказался штукой затягивающей. Я видела, с каким воодушевлением девушка рядом с Островским делала ставки, торгуясь за второй лот. Он ей это позволял и даже воодушевлял, что-то нашептывая в порозовевшее ушко.

Я вдруг поняла, что меня это раздражает и бесит. Вот эта их полуинтимная обособленность, то, как они умело ставки повышали, создавая достойную конкуренцию соперникам.

Он что, тоже этой паве крашеной картину пообещал?.. Совсем как Антоша мне? Его слова об аукционе именно это означали? Что он тоже умеет быть щедрым для кого-то?

Если что, то не задевает. Подумаешь. Не задевает, говорю! Вообще! Какая мне разница? Скоро начнутся торги за «Небо в лужах», и я получу ценный приз – почти уверена. А то, что Островский рядом с этой девицей интимничает – абсолютно всё равно.

Я вдохнула. Выдохнула. Отвела взгляд. Хватит. Пусть делают, что хотят, а мне нужно расслабиться, успокоиться, не обращать внимания ни на кого.

К счастью, картина «Сумеречный небоскрёб» досталась не Островскому. Но его, кажется, это не огорчило. Да, я кинула ещё пару взглядов, чтобы убедиться: торговался, торговался и сошёл с дистанции за миллиметр до победы. Вот девушка его расстроилась. Ей нравилось, она, наверное, предвкушала. А тут такой облом.

– А тепе-е-е-ер-р-рь, – взвыл аукционист, чтобы привлечь внимание оживлённой торгами публики, – лот «Небо в лужах!

Я ошиблась. Оказывается, самое сладкое напоследок оставили. А нехарактерное творчество привлекает сильнее. Или, может, это потому что картину так расписали – в красках, ничуть не хуже, чем сам оригинал, что отражал в своих лужах не только небо, но и фрагменты домов.

Сразу снова вернулись все мои дурные предчувствия. Я же свято верила, что на эту картину мало кто позарится. Позарились многие. Ставки так и летели. Аукционист буквально упивался и порхал, дирижируя молотком.

Пока я пребывала в шоке, Антон ободряюще сжал мою руку и большим пальцем нарисовал на моей ладони знак бесконечности. Я вздрогнула.

– Картина будет твоей, – шепнул он мне на ухо, и его губы коснулись моей кожи.

Я вздрогнула ещё раз. Как-то слишком много вольностей для первого свидания. И то, что он легко и уверенно перешёл на «ты», оптимизма мне не добавляло.

Антон сделал первую ставку. Ну, ему и в голову не пришло предложить это сделать мне, как недавно развлекался Островский. У Антона были иные способы доставить женщине удовольствие. Например, купить эту чёртову картину и, колотя себя в грудь кулаками, доказать всему миру, что он самый главный в моей жизни бабуин.

Я подняла глаза и мимо воли посмотрела туда, где расположился Островский. Тот не сводил с меня взгляда. Глаза у него полыхали синим, почти неестественным светом. Видимо, он меня гипнотизировал, а я очнулась только сейчас.

Не стоило этого, конечно, делать. Но есть вещи, контролировать которые практически невозможно. У кого-то это «выпил рюмочку, а очнулся, когда бутылка опустела», а у меня – Бодя под кожей. Чуть дёрнул за ниточку, и я откликнулась. Буквально поворачиваюсь за ним, как за солнцем.

Светило сердца моего, блин.

Мы встретились взглядами. Островский широко улыбнулся, подмигнул, послал воздушный поцелуй и сделал первую ставку.

В тот же миг я поняла, что наше безмолвное общение не осталось тайной и мимо внимательного взора моего кавалера на вечер не прошло.

Антон склонился надо мной. В глазах его плясали стальные черти. Склонился, чтобы поцеловать в губы.

– На удачу! – солгал он, потому что был убеждён: удача – это для дураков. А для тех, у кого есть деньги, удача – это всего лишь фигура речи, которая встанет в ту позу, в какую Антон её поставит.

И началась жара. Битва титанов. По-другому я всё, что происходило на этом аукционе, назвать не могу.

Ставки повышались молниеносно. Те, кто вступил в борьбу, еще не поняли, что в живых останутся только двое. Тот, кто сидит рядом со мной и отключился от всего мира, будто робот, который умеет только одну задачу выполнять, и тот, кто, словно дразнясь, каждый раз повышает ставку понемногу. Игра. Для Островского это игра, способ пощекотать нервы. Себе и другим.

Когда они перешагнули через миллион, я стиснула зубы. На пятом миллионе я поняла, что вспотела, как лошадь. К этому времени с ними ещё кто-то конкурировал, а я потеряла не просто вкус к подобному виду развлечения, а и все остальные эмоции и признаки второй сигнальной системы. От ужаса происходящего у меня волосы на затылке шевелились, словно живые.

На десятом миллионе я сломалась. Напрочь. Слабачка. Не быть мне женой олигарха. Хотя бы потому, что я не привыкла оперировать подобными цифрами и не представляла, как жить рядом с мужчиной, который способен целое состояние спустить на какой-то (да пусть простит меня Белов и прочие великие художники!) кусок холста, где что-то кистью навозюкано.

Теперь за тем, как эти двое сумасшедших повышали ставки, следили все. Люди чему-то радовались. Наверное, что ума хватило вовремя спрыгнуть с этого парохода, что уже тонет, но ещё не понял.

Мне же хотелось заорать: «Хватит!», но, естественно, я не посмела. Адреналин через край. Из ушей буквально. Перед глазами – радужные круги. В лужи, где отражалось небо, плеснули бензина, видимо.

И сквозь всю эту какофонию из звуков и мешанины разноцветных бликов, ликующий вопль аукциониста и торжественный стук молотка:

– Продано! Лот номер три уходит…

Всё остальное можно было и не произносить. Достаточно было глянуть на Антона, что сидел с совершенно маниакальным видом рядом со мной. И на лицо Островского, который ничуть не расстроился. В линии его прекрасных губ затаилось злорадство.

Ещё бы. Это же не он только вывалил за картину несколько миллионов.

Глава 9

Богдан

Я не собирался покупать картину. Я хотел торговаться до предела, рискуя приобрести гениальную (но не настолько же!) Стёпкину мазню за кучу денег, которые у меня были, естественно, и которые я как бы не горел желанием тратить пока что на весьма рискованные предприятия. Покупка картин относилась как раз к таким вложениям.

Картина может взлететь в цене, а может так и остаться милым домашним атрибутом, что будет дырку в обоях закрывать. Хорошо, если от сейфа. Плохо, если изъян горе-ремонтников.

Я знал, что даже для Ястребовского подобные деньги – многовато. Но, кажется, этот монстр останавливаться не умел. Терял тормоза, отключался от реальности и пёр к своей цели, невзирая ни на что.

Под конец мне его даже жаль стало, но у него своя цель, а у меня – своя. Так что каждый из нас шёл к намеченным горизонтам, как мог. Я ж не виноват, что у него мыслительные центры отключаются, когда он входит в раж, и азарт глушит все остальные воззвания к разуму.

Интересно, как он до сих пор не пустил свою компанию по миру? Даже удивительно.

Больше заигрывать и посылать воздушные поцелуи Бояркиной я не стал. Иначе будет слишком видна моя радость от провёрнутой лихо аферы. Сейчас у Ястреба откат начнётся, и он поймёт, что остался без хвоста.

Не учёл я только одного: что этого гондураса пресса атакует. Ну, блин, как я и хотел: шумиха, скандальчик, герой. Правда, не я, но до меня тоже доберутся, чтобы спросить: а готов ли я был к выигрышу? И каково это: отказаться от ставок за пять минут до победы?

Если честно, я не рискнул идти дальше. Это было бы уже за гранью моего восприятия. А так реабилитационный центр получит от Белова высококлассное оборудование, даже добавлять ничего не придётся. Может, на что-то другое подкинет ещё с барского плеча.

Стёпка деньги любит, но добрый. У него дома, в Нью-Йорке, три кошки живут. Для меня это показатель. Как и большое количество детей. Дети – это либо любовь, либо разгильдяйство. Потому что помимо любви детей ещё кормить/поить/на ноги поднимать нужно. Короче, у Стёпы и с тем, и с другим порядок и речь сейчас не о нём.

Я аккурат поднял глаза и нацепил сияющую улыбку, которая бы посоперничала с образом безупречной Юлии, как тут же услышал:

– Да, несомненно, это достаточно солидное вложение, но я пообещал своей невесте, что подарю ей эту картину, а поэтому я не мог не сдержать своё слово.

Невесте?! Что за стремительное развитие отношений? Насколько я понял, они недавно познакомились, да ещё и через какое-то чёртово брачное агентство, чтоб ему икнулось и перевернулось.

Бояркина, ты не можешь быть настолько легкомысленной и безответственной!

Потом я вспомнил, за какие деньги ушла картина, и скрипнул зубами. О, да. Я всё просчитал, перья у этого павлина выдрал с мясом, а о том, из-за чего мы с Илоной расстались, на какое-то время запамятовал.

Ну, безусловно: Ястреб – жених хоть куда. Даже без хвоста. И подарок достойный, что уж.

– Я, конечно, знал, что ты немножко чокнутый, – невесть откуда вынырнул Белов, – но чтобы настолько – не подозревал.

Вид у него как у городского сумасшедшего: волосы дыбом, взгляд расфокусированный, руки дёргаются. Видимо, впечатлён результатами торгов.

– Теперь я ещё больше её хочу, – смотрит он алчным взглядом на Бояркину, которая, к слову, что-то счастливой невестой не выглядит. Скорее, напуганной до смерти. Мне так и чудятся белобрысые хвостики, хоть она уже миллион лет назад их переросла и от студенчества перепрыгнула на слишком высокий уровень.

Слова Белова доходят до мозга. Я, наверное, так на него посмотрел, что он поспешил добавить:

– В качестве модели, конечно, как и договаривались. Ну, что ты, Богдан, как в детском саду. Ты для начала вспомни, сколько тебе лет. И, прости, конечно, на твоём бы месте, я бы так всё не оставил. Ты что, собрался ему свою девушку просто так вручить? Да ещё с моей картиной за сумасшедшие деньги купленной?

Я, наверное, так и должен поступить: взять и уйти. Оставить её в покое. Пусть выходит замуж за кого хочет, будет чьей-то невестой. Меня как бы её жизнь не должна волновать.

Но я на какой-то миг встречаюсь с ней глазами. Беззащитные. Как когда-то. И выше моих сил спустить всё на тормоза.

Я делаю шаг, потом ещё один, а дальше становится всё намного легче и проще. На автомате тяну за собой Юлию. Молодец, ходит за мной, как приклеенная. У неё, смотрю, всё схвачено крепко: что улыбка, что умение быть рядом. Не то чтобы я нуждался в поддержке, но наше появление благосклонно встречает пресса.

– Поздравляю, – скалю я зубы, пытаясь изобразить улыбку. – Достойный соперник – это всегда приятно.

Я жму Ястребовскому руку. Она у него чуть влажная. Перенервничал, гад, и, наверное, уже в этот момент понимает, что переборщил, но перья продолжает топорщить.

– Тебе понравилось, Илон? Поймала драйв, адреналин? Это круче, чем небольшие офисные забавы?

Я точно знаю, что делаю. Если Бояркину поддевать, она в себя быстро приходит и за словом в карман не лезет. На то и расчёт. Я вижу, как вспыхивают её глаза, как швыряет она в меня молнии. Давай, детка! Я в тебя верю!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ну, что вы, господин Островский, это разве можно сравнивать? В офисе – намного круче и драйвовее. Эта выставка и в подмётки не годится фейерверкам и брызгам шампанского. Но картина за тринадцать миллионов, знаете ли, эффектнее будет. Небо в лужах. Лужи – вы же помните – мой личный фетиш.

Помню. Я всё помню. И этот разговор – до каждой буквы у меня в памяти.

– Я и не сомневался, – склоняю голову. – Тебя можно поздравить?

Пресса, открыв рот, жадно ловят каждое наше слово. Ястребовский, судя по выражению лица, уже потерял суть разговора. Да, дорогой, наш эзопов язык – не для всех. Он понятен только нам. И ещё неизвестно, как выкрутят его писаки, что замерли в ожидании очередного скандала.

– Все поздравления преждевременны, – сверлит она меня взглядом. – Как и громкие заявления, – кидает она на Ястребовского взгляд Снежной Королевы.

Вот это и я понимаю. Вот это именно то, что нужно.

– Пойдём, дорогая, – говорю я Юлии, которая при таком вольном обращении даже не дрогнула и в лице не изменилась. – Я покажу тебе небо в алмазах, раз уж картину приобрести не удалось.

Я веду её к выходу в зимний сад. Мне срочно проветриться нужно. А ещё я чувствую, как Бояркина расстреливает меня взглядом в спину. Чешется у меня между лопатками. Сейчас бы ей в руки осиновый кол дали – всадила бы не задумываясь. Но орудия для убийства у неё нет, поэтому остаётся только взглядами меня бомбить.

В зимнем саду прохладно. Юлия, подозреваю, мёрзнет, но мужественно терпит. Я вдруг понимаю, что устал. Надо бы закруглиться на сегодня, наверное, но просто так, поджав хвост, я уйти не могу. К тому же, мне нужно проследить, чтобы этот миллионер-коллекционер не сделал попытку похитить Бояркину. С него станется – слишком прыткий.

– Вот что, – веду я Юлию к двери, выходящей в вестибюль. Есть тут такой очень удобный выход, – на сегодня испытания закончены. Водитель отвезёт тебя домой.

Я помогаю ей одеться, вижу, как она облегчённо кутается в полушубок. С лица её наконец-то сползает улыбка.

– Вы точно справитесь, шеф?

Слишком внимательная, но это даже плюс для той работы, что ей предстоит выполнять у меня в офисе.

– Стопроцентно, – успокаиваю я её и подталкиваю к выходу.

Мне нужно побыть в одиночестве. Нужна перезагрузка. А поэтому я снова бреду в зимний сад, где прохладно, стоят в кадках деревья, пахнет хвоей и тишиной.

Илона

Надо срочно удрать. Смыться. Сделать ноги.

Я в панике. Мне не нужен этот властный му…жчина с замашками падишаха и с маниакальной манерой всё решать за других. Мне его картина не нужна – пусть делает с ней, что хочет.

А ещё Островский отправился этой крашеной су…дарыне небо в алмазах показывать. Это на что он намекал, спрашивается? Или не намекал, а говорил прямым текстом?

– Где вы живёте, Илона? – вздрагиваю я от голоса Антона. Кажется, его голос уже утратил ту затягивающую глубину, что понравилась мне в самом начале.

– Дома я живу. Вам зачем? – спрашиваю совершенно нелюбезно. – Вы простите, Антон, но для первого свидания всё вышло чересчур. За рамки перевалило, понимаете? Есть вещи, к которым я не готова на первом свидании.

– Картина, – перебивает он меня. – Я интересуюсь, чтобы доставить картину, которая теперь ваша. Надеюсь, у вас бронированная дверь? – он вроде бы улыбается и шутит, но я точно знаю: это не шутка вовсе. Она ж теперь целое состояние стоит, картина эта с лужами.

– Нет! – радостно сообщаю я ему. – У меня нет никаких бронированных дверей, сейфов и прочих сигнализаций. Я простой офисный работник, если вы помните.

«Ну, не совсем простой», – просыпается то ли Опти, то ли Песси. Они оба меня осуждают и одобряют одновременно. Они там с совестью моей в тандем вступили, так что мощная у меня группа поддержки вышла.

– Что же будем делать?

Я прекрасно понимаю, что ему хочется носиться с этой картиной, как с писаной торбой просто потому, что она ему в трубу влетела. В золотую трубу с бриллиантовыми вставками.

– Оставьте её себе, – пячусь я задом. – Ваше ценное приобретение для невесты. А я таковой не являюсь. Так что всё честно. Спрячете её надёжно, будете спать спокойно, а я тоже. Без последствий, так сказать. А то ещё дверь мне вынесут, горло перережут или ещё что. А у меня там ни брони, ни защиты. У меня даже собаки нет.

Мама дорогая, что я несу… какую чушь порю, простите нижайше все, кто слышит этот бред истерички. Но он меня довёл, честно. Это всё ещё как-то нужно пережить и успокоиться.

Если и все последующие свидания будут похожи на это, я поседею в свои честные тридцать с крохотным хвостиком. А мне ещё замуж выходить и детей рожать. Зачем мне седые волосы? Не нужны мне подобные потрясения!

Завтра же Инне Андреевне позвоню, скажу, чтобы мужчин для меня поспокойнее подбирала, без вот этого всего золотого дождя. Это и больно, и на нервы давит.

Или лучше нет. Антракт возьму. Рекламную паузу. Нажму на тормоз, пока меня на встречную полосу не вынесло. Я должна получить передышку, иначе могу спрятаться под кровать и обратно не вылезти.

– Думаю, это будет разумным решением, – соглашается со мной Антон. Я не вижу в его лице облегчения. Он был уверен, что уговорит меня хранить «его прелесть» в его собственном частном бункере. А если бы я заартачилась и возмутилась, он бы нашёл двести пятьдесят аргументов, которые бы заставили передумать.

К счастью, я не жадная до чужого добра. Мне его приобретение на фиг не сдалось. Что за идиотизм – кидаться вот такими громкими заявлениями и нереально тупо не сдаваться до последнего? Он же так может промотать всё состояние, нечего будет и детям оставить.

Пока он ещё какие-то веские доказательства пытался мне втюхать, я пятилась задом и мечтала удрать из-под прицела камер, лишних глаз хоть куда-нибудь.

– Мне нужно освежиться, – махнула я рукой и позорно ускорилась, чтобы никто не посмел приставать.

И, наверное, совершенно случайно, занесло меня туда, где со своей дамой скрылся Островский.

Дивное место с приглушённым светом. Мне даже легче стало. Может, от воздуха прохладного, а может, от кислорода: хвойные деревья в кадках, дорожки, лавочки. Прекрасное место отдыха, похожее чем-то на лабиринт: можно бродить, дышать, думать и прочистить голову от шума и избытка эмоций.

А заодно и Островскому помешать звёзды показывать всяким разным девицам с ногами от ушей. Где он её откопал только?

Я бродила и прислушивалась, но посторонних звуков моё чуткое ухо не улавливало. А потом мелькнул он и скрылся. Я только спину его уловить успела.

Погоди, погоди, Островский, так нечестно! Я так быстро бегать не умею!

В уме я прикидываю, сколько мне придётся огибать, чтобы до него добраться. Я должна его увидеть! И чем он занимается – тоже. А поэтому в голову мою приходит восхитительная идея – лезть напролом.

Здесь пространство на неровные секторы поделено, а между ними – ограждения из искусственного камня. Что-то вроде заборчиков или стен лабиринта – сразу не понять. А может, и то, и другое сразу.

И я ничего умнее придумать не смогла, как полезть напролом – через эту стену из камня. Я, наверное, последние извилины оставила на аукционе – по-другому и не скажешь.

Скинула туфли, подняла подол платья повыше и вспомнила бурную молодость и скалодром – любила я это дело, мечтала однажды в горы отправиться. С горами у меня не вышло, а навыки остались.

Первыми в неравной борьбе пали чулки. Я оцарапала ступню, но отступать было поздно – тут высота плёвая, метра полтора всего. Порванный капрон не повод отступать!

Затем опасно затрещало платье, и я вдруг с ужасом подумала, как буду выглядеть, если сейчас материал, тесно облегающий тело, разойдётся по шву.

Страх придал сил, а я попыталась понадеяться на удачу и отключила сигналы паники, что атаковали мозг. Я подумаю об этом потом, а сейчас мне нужно увидеть Островского.

Именно в тот миг задай мне кто-нибудь простой вопрос: «Зачем?», я бы не смогла ответить. Это были какие-то дикие инстинкты.

Так животное интуитивно выбирает безопасное место. Так перелётные птицы безошибочно ложатся на крыло, чтобы взять единственно верный курс – домой. Поэтому, оцарапав коленку, я наконец-то достигла «высоты» и кинула взгляд вниз.

– Илон, ты дышишь как стадо бизонов, – сказал спокойно Островский, что стоял под стеной, которую я штурмовала. В глазах плескалась ироничная улыбка. Уголком губ он зажимал сигарету. Островский курит?.. Это что-то новенькое. – Слезай уже, – поманил он меня обеими ладонями.

– Не могу, – мотнула я головой, чувствуя, как распадаются локоны и свободно падают на плечи.

Если я перекину ногу, капец платью. Но Островскому я об этом ни за что не скажу.

– Испугалась, детка? – скалит он зубы, но мягко, по-доброму.

Иронично выгнутая бровь говорит: Островский не верит, что я боюсь высоты, он в курсе, что это не так.

Откуда ему знать, что я трушу из-за платья? Из-за того, что рискую оказаться перед всем честным народом в нижнем белье и разодранных чулках?

– Тогда придётся тебе помочь, – качает он головой и, вырвав сигарету изо рта, бросает её небрежно в урну. – Давай, Бояркина, ловлю!

– Нет уж, я лучше назад, – пробормотала, понимая: всё, предел. Ещё немного – и опозорюсь.

– Ты там что, хвост прищемила? – пошутил Бодя. К сожалению, он не осознавал, насколько близок к истине.

– Ну, что-то вроде того, – прокляла я неровную кладку, что больно впивалась в колени.

– Тогда я сам, – вздохнул он и потянул ко мне свои лапы.

Я закрыла глаза. Кажется, сейчас случится короткое замыкание и шарахнет. Спасайся, кто может!

Глава 10

Богдан

Это так на неё похоже. Безрассудство ей имя. Но эта Илона с растрёпанными волосами и задранным платьем была куда дороже той красавицы, которой оглядывался вслед каждый осёл и козёл в галерее.

– Иди сюда, – протянул я руки, прикоснулся к ней и потянул на себя.

Илона взвизгнула и начала заваливаться. На меня, конечно же.

– Держись! – прорычал я, сжимая её покрепче. – Обними меня, ну же!

И как только её руки обвили мою шею, я понял, что пропал.

Близко. Горячая. Волна её духов способна сбить с ног, но я устоял.

– Бояркина, ты тяжелее стала, что ли?

– Не тяжелее, чем несколько дней назад в офисе, – буркнула она и потребовала: – А ну поставь меня на землю, быстро! А то ещё надорвёшься, радикулит схватит, счёт выставишь, а мне потом оплачивай твой страховой полис да кашку в больницу таскай.

Илонка и кашка – м-м-м-м… Я даже глаза зажмурил. Она потрясающе варила кашку. Я помню. Ну, пару раз сожгла – было дело, вонь стояла такая, будто кто-то сдох и устроил самосожжение, а так – не в счёт. Это я уже придираюсь, чтобы немного в себя прийти.

Естественно, никуда я её ставить не собирался. Прижал ещё крепче. Ещё и ещё. До тех пор прижимал, пока она не притихла.

– Ты теперь богатая невеста, Илон. Не жадничай. Полис, кашка… что ж вы все такие мелочные-то, а?

Бояркина вдруг хихикнула и поправила мне волосы, что упали на глаза. Как когда-то. Старым жестом. В груди взорвалось сердце. На ошмётки буквально разлетелось. Она ведь неосознанно… Мы забыли что-то, наверное, а руки, глаза, тела наши помнят. До сих пор. Будто все эти годы разделили не нас.

– Не невеста и не богатая. И картина тю-тю. У меня бронированной двери нет, понимаешь?

– Да, это упущение. Ужасно. Возмутительно. И этот жлоб не захотел тебе нормальную дверь поставить и сейфом снабдить? После того, как вывалил тринадцать миллионов? Пф!

– Поиздержался слегка. Не до дверей ему сейчас.

Я всё же поставил её на пол. Осторожно. Илонка поморщилась. Посмотрела на себя со всех сторон. Горестно вздохнула.

– Что там? Катастрофа? – спросил, хоть нужды особой не было: она стояла в рваных чулках и, кажется, у платья разрез появился. Такой. Не всем покажешь – почти до неприличия. Я честно старался не смотреть на её правую ногу, что соблазнительно выглядывала через прореху.

– Почти, – попыталась она стянуть края платья, треснутого по шву. – Мне удрать нужно. Поможешь?

– На руках тебя вынести? – поинтересовался, понимая: скажет – и вынесу. У меня не хватало сил на неё злиться. И вообще… будто что-то ушло безвозвратно за сегодня. Вся та ярость и боль, что я испытывал все эти годы, стоило только её вспомнить.

Всё притупилось – годы без неё даром не прошли. Мне вообще казалось: всё, что между нами было, – сон. Прекрасный, как подростковые мечты. Но я был не готов к встрече с прошлым – как ни крути. А сейчас смотрю на Илонку и думаю: ну и чёрт с ним. Готов, не готов… я ж не пионер. Как уж получилось.

– Не надо на руках. Лучше туфли принеси, если тебе не сложно. Кажется, я ногу поранила, – морщится она, неловко переступая с ноги на ногу.

Внутри меня опять будто что-то взорвалось. Да что ж это такое…

– Садись, – постелил я на лавочку пиджак, что сорвал с плеч, – горе ты моё луковое…

Все эти слова слетали с губ легко. И она не перечила – села осторожно, снова судорожно попыталась края ткани, разъехавшейся, как поссорившиеся супруги, соединить, украдкой посмотрела на свои колени, а затем приподняла ступню.

Я честно почти не подглядывал, так, кинул взгляд на все её изгибы и выпуклости, сглотнул судорожно и помчался, как верный пёс, искать её туфли, чтобы в зубах приволочь.

– Что ж ты, как маленькая, – бурчал я противно, когда вернулся. – У тебя ж кровь, Бояркина!

– Да, переборщила, – покладисто соглашается она, – чай, не шышнадцать мне уже. Горная коза – не моё имя.

– Пошли уже, – протягиваю руку, а сам боль чувствую, будто не она поранилась, а я. – Или давай всё же на руках понесу.

– Лучше не надо, – стальная моя леди. И взгляд – ух! – насквозь прожигает.

Удирали мы по всем правилам шпионских сериалов: я впереди, прикрывая её «позор» с несанкционированным разрезом; она – сзади, прихрамывая, но вполне достойно.

Я у неё номерок из рук вырвал, полушубок на плечи накинул.

– До машины, а дальше я сама.

Ага. Разбежался.

– А меня, значит, бросишь посреди поля? На растерзание врагам?

Позади уже шумиха, мы чуть ли не под пулями выбирались. Кажется, там что-то потеряли. Надеюсь, не эту чёртову картину, которая теперь с ценником «дохрена нулей» красуется.

Бояркина смотрит на меня удивлённо-растерянно.

– Я без машины остался, – смотрю проникновенно ей в глаза.

Святая правда, между прочим. Я машину Юлии отдал. Ну, всё вернётся, конечно, но Илонке зачем об этом знать?

В общем, пока она колебалась, я уверенно на пассажирское сиденье уселся. Не будет же она меня силой выгонять? У неё даже хворостины нет, а я всё же не скотина, чтобы со мной так немилосердно обойтись.

– Ладно, – усаживается она за руль, – подвезу, так и быть. Ранки только обработаю.

– Жми на газ, – советую я ей, оглядываясь на парадный вход в галерею. Оттуда толпа вывалилась. – Жми, если не хочешь, конечно, стать звездой Ютуба и королевой прессы.

По тому, как судорожно Бояркина вцепилась в руль, звездой она быть не желала. Но поздно, конечно, я только об этом говорить не стал. Завтра она проснётся если не знаменитой, то гораздо больше народа о ней узнает – неоспоримый факт. Пусть уж хоть одну ночь спит спокойно.

У неё в сумочке телефон разрывается. Раскалился буквально. И пока она выруливает, я достаю его и, скрипнув зубами, нажимаю на «приём».

– Оставь её в покое, – очень вежливо советую я, как только на том конце слышу голос «Антона» – так у Бояркиной Ястребовский, по всей видимости, записан. Это ж надо! Звонит он ей. Телефончиками обменялись.

– Ты что творишь?! – приходит в негодование моя нежная фурия.

– Избавляюсь от болезнетворных микробов, – мстительно произношу я и хладнокровно удаляю «Антошу» из её контактов. – Ты ранена, между прочим, а мы же не хотим, чтобы твои царапины воспалились? Нет, не желаем. И антисептика тебе волью для надёжности, – вбиваю свой номер и не дрогнувшими пальцами пишу: «Богом Данный».

Вот так. То, что нужно.

Бояркина тормозит и гневно сверкает на меня глазами. Ах, сколько экспрессии!

– Это незаконное вторжение в моё личное пространство! – заявляет она.

– Разве? – цежу сквозь зубы. – Это всего лишь профилактика, чтобы воспалительный процесс не образовался. А что касается личного пространства, – небрежно сгружаю телефон обратно ей в сумочку, – это тебе, чтобы словами не бросалась и понимала разницу.

Я притягиваю её к себе и целую в губы, подавляя возмущённый вопль.

Где-то в отдалении грохочет гром. Это рухнула моя стена, которую я тщательно возводил все эти годы. Точнее, рухнуло то, что от неё осталось. Как бы разрушительный процесс был запущен в некоем офисе, а сейчас я доблестно, своими руками, завершил начатое.

Ну и хрен с ним. Целоваться с Илонкой – чистое удовольствие. Кажется, ей тоже нравится. Ну, судя по тому, как она вздохнула и расслабилась наконец-то. Знал бы – давно поцеловал. Меньше бы воздух сотрясали.

Илона

Он невыносимый. Бесит. С ума сводит. Ну зачем, зачем Островский снова появился в моей жизни? Я ведь всё рассчитала, продумала, взвесила.

Я давно перестала поддаваться душевным порывам. О том, чтобы в вечернем платье лезть на какую-то стенку из камня – речи быть не могло.

И вот итог: в разорванном на боку платье, в изувеченных в хлам чулках, с ссадинами на коленях и, по всей вероятности, порезом на ступне, сижу в собственной машине и целуюсь с этим невозможным типом.

– Всё, давай успокоимся, – гладит он пальцами моё лицо и дышит, словно километр за секунду пробежал. Мировой рекордсмен, блин. – Нам ещё до дома добраться нужно.

Верное замечание.

– Куда тебя подвезти? – интересуюсь почти нейтральным голосом. Почти – потому что тоже не железная и тоже дышу, словно из-под воды пробкой вырвалась.

– К тебе, – выдаёт Бодя с невозмутимым лицом и выдвигает, как ему кажется, ряд неоспоримых аргументов: – Прикрою твой «позор», а то завтра три квартала будут обсуждать, как ты домой в рваном платье заявилась. Ну, и ты ранена. А я своих в беде не бросаю. Кто тебе раны обработает, чтобы ни одна зараза не прицепилась?

Ты, Островский, самая большая инфекция в моей жизни, и я не уверена, что стоит подпускать тебя так близко.

«Он хочет к нам!» – прыгает от восторга Опти.

«А потом мы горько плачем в подушку» – гундит Песси.

«У меня стресс, – обманываю я сама себя, – мне нужен антидепрессант. А лучше Боди сейчас никого не найти».

Именно поэтому я с Островским не спорю, а еду домой. Так ещё лучше. Не нужно по городу мотаться, а потом возвращаться домой в одиночестве. Он мальчик взрослый, доберётся к себе как-нибудь. Водителя своего личного вызовет или такси. А мне на сегодня потрясений хватит.

– Ты здесь живёшь? – спрашивает Богдан, как только я оставляю машину на парковке.

Мне даже язвить не хочется. Он, конечно, удивлён, но это и понятно: на истёртых простынях, по его мнению, я могла бы и на что-то поприличнее заработать. Но я вполне довольна тем, что у меня есть.

– Да. Я здесь живу, – говорю просто. – Ну, а теперь прикрывай мой «позор». Правда, вряд ли найдутся желающие сопли морозить в такой-то вечер, но разговоры на три квартала о моём несчастном платье – это, безусловно, сильный мотиватор. Я напугана. Так что бди мою честь.

«Пусти козла в огород – ни листика не оставит. Бдун!» – язвит оживший Песси.

«Да ну тебя! – возмущается Опти. – Сиди и молчи, а то сейчас всё испортишь! Илонка и так уже сомневается»

человек, чтобы позволить мне расслабиться и уснуть с блаженной улыбкой на лице!

Бодя взял – и всё испортил!

Глава 11

Богдан

Я, оказывается, забыл, как это – лежать с ней рядом, прижиматься всем телом, гладить её кожу, трогать пылающие щёки, зарываться лицом в волосы и дышать, дышать, дышать, понимая, что надышаться невозможно.

И это абсолютная совместимость, когда она та самая – идеальная, с которой ни гнаться ни догонять не приходится. У нас как-то с Илонкой всё получалось вместе, одновременно, хоть с прелюдиями, хоть без.

Сумасшедшее ощущение: я дома, там, где должен быть. Ничего другого не хочу и не надо. Вот только бы лежать рядом, слушать, как бьётся, успокаиваясь, её сердце.

В этот раз я ни о чём не забыл. В этот раз я намеренно не стал прерываться из какого-то мелочно-скотского понимания: она моя, безраздельно, и я не желаю её ни с кем делить, не хочу, чтобы в её жизни кто-то был, кроме меня. Да и не планировал я ничего вот этого. На выставку Белова презервативы с собой «на всякий случай» не носят по карманам.

«Она наверное, предохраняется, – подумал я уже после всего. Оба раза даже не заикнулась».

А мне нужно что-то делать со всем этим. Я вдруг понял, что ничего у меня не прошло за столько-то лет. Нет, жениться на предательнице Илоне – это уже чересчур, но лучшей девушки для секса мне сейчас точно не найти. А поэтому я, покопавшись в душе, решился пойти на компромисс. Я их терпеть не могу, эти сделки с совестью, но всегда же бывают исключения?

– А знаешь что, Илон? – сказал я и нежно по её щеке ладонью провёл. – Я тебя прощаю. За то, что было в прошлом. Думал, никогда простить не смогу, но вот одиннадцать лет прошло, наверное, нужно быть толерантнее. И этого хмыря Ястребовского прощаю. У вас ведь первое свидание было, да? Ты ж мне назло хотела сделать? Видишь, ничего не получается. Может, потому что мы с тобой так и не остыли за все эти годы.

И тут я понимаю, что Бояркина окаменела. Застыла, как статуя. Стала не просто деревянной, а воистину мраморной. От неё даже холодом повеяло, хоть тело тёплое-тёплое, такое соблазнительное, а я… так и не смог ею насытиться. Такая она желанная и красивая…

Один толчок – и я грохнулся на пол. Прямо голой задницей приложился. Илона как Немезида – высится надо мной. Ярость из неё искрами так и сыплется. Если бы я мог, то попятился б.

– Простил?! Ты меня простил?! – пихает она меня ногой, как собаку. – А теперь поднялся – и пошёл вон из моей квартиры и из жизни! И чтобы я тебя на пушечный выстрел возле себя не видела, понял? Простил он меня! Вали к папе своему, его прощай, если сможешь!

Меня как водой ледяной окатило.

– Папа умер, Илона. И спасибо, что ты так добра, но на кладбище я пока не спешу отправляться. У меня, знаешь ли, другие планы на жизнь.

Она растерялась и весь свой боевой пыл утратила.

– Прости, я не знала, – произнесла чуть слышно.

Я уже на ноги поднялся да так и стоял голый перед ней.

Не знаю, что я чувствовал, но грудь раздирало – точно. Обида, наверное, застарелая боль, когда вроде зажило всё, а ткнёшь – и больно почему-то, невыносимо, словно рана открылась заново.

– Я до сих пор понять не могу, почему ты тогда так поступила. То есть могу, наверное. Деньги всегда – фактор весомый. Неужели я так мало значил для тебя, Илон?

Она надевает халат. Нервы и у неё расшатаны – в рукава толком попасть не может, но целеустремлённости Илонке не занимать. Затягивая туго пояс на талии, она бросает на меня гневный взгляд.

Вид у неё… Жанна Д’Арк на костре не так эффектно выглядела. И я любуюсь Илонкой невольно, не могу от неё глаз оторвать.

Как бы могло всё быть по-другому… совсем по-другому, если бы Илона тогда не взяла деньги, которые предложил мой отец, чтобы она исчезла из моей жизни.

– Вот что, Островский, оделся и на выход, – командует она свысока. Даром что я выше её на две головы. Такое впечатление, что она выросла до невероятных размеров и подавляет.

– Не хочешь объясниться, да? Стыдно тебе? – пытаюсь всё же вытянуть её на тему, которая меня мучает.

– Мне бесконечно жаль, что твой отец умер, Богдан, – выдаёт она на полном серьёзе. – Наверное, у него бы ты узнал куда больше. Но, насколько я знаю, бабушка твоя Аля жива и здорова, а поэтому ты у неё спроси. И я надеюсь, ей есть что рассказать. Видимо, она запамятовала. У старушек такое случается. А я перед тобой ни оправдываться, ни отчитываться не собираюсь, ясно? И ты больше не будешь мне указывать, как жить, с кем встречаться, чем заниматься.

Это тоже… слишком больно, а ещё задевает так, что хочется заткнуть её самым примитивным, но действенным способом: целовать и доминировать. До тех пор, пока бы не сдалась.

А сдалась бы она, как миленькая: побарахталась, ну ударила бы меня пару раз, а потом всё – моя и только моя, проверено не раз. Где она ещё такого идеального партнёра, как я, найдёт? Впрочем, Илона для меня тоже идеальная… что уж. Я справедливый и честный. Может, поэтому до сих пор стою перед нею в чём мать родила и не могу осознать, что она меня гонит прочь, будто я какой-то подзаборный бомж.

– У бабушки Али всё в порядке с памятью. Дай бог каждому такую, как у неё, – защищаю я ни в чём неповинную старушку, единственную мою опору в этой жизни, обломок семьи, что у меня остался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ну, тогда всё ещё проще, Богдан, – машет как-то обречённо рукой Илона. – А впрочем, ничего не нужно. Вряд ли ты поймёшь. Или вряд ли она признается, раз уж ты до сих пор мучаешься вопросами. Знаешь, что плохо, Бодь?

– Что? – спрашиваю, а она суёт мне в руки мои трусы.

– Что ты никогда не верил мне. Не знаю, может, и любил – так ни разу и не сказал. Замуж звал – это я помню, а о чувствах никогда речь не шла. Но ведь что-то же было?

Было, конечно. Кто бы просто так замуж звал? Любил без памяти, как сумасшедший. Любил так, что сердце в груди останавливалось. И вот эти её слова – просто по живому рвут на части. Будто берёт и в раны долото забивает. Но сказать ей сейчас об этом – значит дать в руки ещё более мощное оружие. Тогда она меня вообще уничтожит. Поэтому я молчу. Пусть выскажется, уж коли у нас такой пошёл разговор среди ночи.

Илона вздыхает обречённо. Видимо, по лицу моему ничего утешительного прочесть не смогла. Прости, Бояркина, я ещё из ума не выжил, чтобы быть твоим ручным кобельком, которым ты будешь крутить, как тебе вздумается!

– Когда Педальников сказал, что ты на меня поспорил с ним, я ему не поверила. Решила: если поверю, грош мне цена. Это тогда было, когда он фоточки наши по всему интернету распространил и ославил меня на весь университет. Бахвалился, что это ты сделал. А я не поверила. Не смогла. Подумала: не мог ты. После всего, что было. Нельзя лгать вот так взглядами, телом, чувствами. А ты поверил всему, что обо мне сказали. Сразу поверил.

– Я же спрашивал тебя. Просил сказать правду, – всё равно не понимаю, зачем она сейчас говорит вот всё это, но внутри ощущение, что я стою в туннеле, а на меня мчится поезд. Мне деться некуда, а он летит и раздавит, потому что я ничего не могу сделать из-за понимания: сейчас случится катастрофа.

– А я и сказала тебе правду: да, я взяла эти деньги.

Она не договаривает. Есть «но» в её словах – я чувствую. Илона продолжает сгружать мои вещи мне в руки.

– Думай что хочешь, Островский. Мне… всё равно. Просто уйди и дай мне жить дальше. Без тебя. Без твоих прощений. Так, наверное, будет правильно. Потому что ты постоянно будешь помнить о том, что случилось, винить меня, даже если якобы простил. Ни фига ты не простил. Жест сделал, мол, так и быть, а мне этого не нужно. Вали давай, проваливай.

– Я свалю, – сжимаю вещи в руках так, что, будь у них голос, уже бы выли и пищали, – но прежде чем уйти, ответь мне на один вопрос. Честно ответь, без иносказаний и «догадайся сам».

Она устало складывает руки на груди. Ждёт. На меня не смотрит. Ну, держись, Бояркина!

– Ты предохраняешься? – получи в лоб!

По тому, как она хлопает ресницами и по растерянному лицу я и без её «да» или «нет» знаю ответ.

– Значит, нет. Прекрасно. Мы с тобой дважды занимались незащищённым сексом. А поэтому… до свидания, Бояркина. Встретимся через несколько дней. Когда, ты говоришь, у тебя критические дни?

Видимо, этот вопрос посложнее, чем о контрацепции.

– Так и запишем: не в курсе. Ещё лучше. Браво! Учти: надумаешь меня обмануть или избавиться от ребёнка, я тебя по судам затаскаю.

– Да какой ребёнок! – наконец-то прорывает её. – С чего ты взял?

Вообще не обязан отвечать на эти дурацкие вопросы. Я одеваюсь, как римский патриций – гордо. Трусы, носки, рубашка, штаны, пиджак. Галстук она не нашла, ну и славненько – будет повод её навестить.

А заодно и бабулю проведаю, пока Илона в себя будет приходить и метаться. А она замечется – зуб даю! Кажется, я хорошенько её тряхнул. Пусть не думает, что она одна умная, а все остальные – идиоты.

Меня прогнать невозможно, если я прогоняться не собираюсь!

Я сам знаю, идти мне, валить, проваливать или возвращаться!

Илона

«Я же говорил: будет рыдать в подушку!» – вопит Песси, как только Островский скрывается за дверью.

«Она по квартире бегает, какая подушка!» – возражает ему Опти.

– Слушайте, хватит ругаться, – произношу я вслух, чтобы хоть немного прийти в себя.

Это что сейчас было? Он мне угрожал? Островский посмел мне угрожать? Вилами по воде его ребёнок писан, а он смеет условия какие-то ставить? Да он вообще никто, спермодонор всего лишь. И только мне решать, хочу я или не хочу рожать, хочу или не хочу видеться с этим мерзким манипулятором, который одиннадцать лет за границей отсиживался, дулся, напраслину на меня возводил, а теперь, видите ли, собрался контролировать каждый мой вздох и каждую свободную минуту проверять на предмет встречаюсь ли я с кем-то? Он что, возомнил себя великим и непревзойдённым?

«Богом Данный», – вздыхает Опти, и не будь он моим внутренним состоянием, я бы его придушила за ремарки на полях моей ярости.

– Короче, так, Островский. Я тебя вычёркиваю из завещания своей жизни. У меня только что-то личное проклюнулось, поэтому, будь так любезен, не лезь, а то убью, как ток. Во мне столько высокого напряжения, что шарахну – не очухаешься.

«Последнее дело – разговаривать сама с собой», – высунул поучительное жало Песси.

– Тебя тоже шарахну, будешь под руку мешаться!

И в этот момент я поняла, что телефон разрывается. Ночь на дворе, кому не спится, когда все нормальные люди уже десятые сны видят?

– Да! – рявкнула я, отвечая на звонок.

– Илона, ну наконец-то, – обволок меня бархатно голос Антона. – Право слово, я уже хотел искать тебя.

«Плохо старался», – подумала не без ехидства.

– У тебя всё хорошо? Почему ты убежала, ничего не сказав?

– Решила уйти по-английски. У меня голова разболелась.

«Так разболелась, что колени ссадила, платье и чулки порвала, а потом с бывшим любовью занялась», – внутренний голос решил меня сегодня доконать.

– Это мой номер. Надеюсь, ты не будешь меня игнорировать. Я чем-то тебя обидел? Хочешь, я приеду? Поговорим?

Ночью. Поговорить. Ага. Уже я тут наговорилась до опухшего мозга, одуревшего насквозь. У меня аллергия на разговоры.

– Спасибо большое, Антон, за заботу, но я действительно неважно себя чувствую, к тому же, уже глубокая ночь. Спать хочу, а завтра на работу.

– В субботу? – удивился мой собеседник.

– Да! – радостно подтвердила я. – Люблю работать! К тому же, сфера моей деятельности выходных не знает. У нас самый урожай на выходных, а поэтому я предпочитаю держать руку на пульсе всех событий!

Что я несу… Рука-лицо. Испанский стыд. Яркие мемасики моей беззастенчивой лжи…

– Тогда я приеду за тобой? Сходим в ресторан, развеемся. Пообщаемся.

Настырный какой…

– Я каждый день в ресторане, – мягко указала ему на очевидное. Если он хотел меня поразить, то промахнулся. – И давайте, Антон, чуть притормозим. Мне бы хотелось немного в себя прийти. Я не готова к такому напору. Я всё понимаю: вы деловой человек и привыкли действовать быстро в наш скоростной век. А я вот немного не то чтобы не современная, но никуда не спешу. Я должна всё взвесить, подумать, помечтать. Оценить достоинства других кандидатов. Вам тоже советую присмотреться к тем девушкам, которых предложит агентство. Нельзя же так сразу.

– Ах, Илона, Илона, – рокочет он в трубку. Но смех его не совсем искренний в эту минуту. Ну, может, я предвзята, но почему-то ощущаю именно так. – Удивительная. Чу́дная. Необычная. Я всё понимаю. Спокойной ночи, принцесса. Я позвоню.

Когда он отключился, я почувствовала облегчение. Выдохнула, понимая, что этот не очень длинный разговор вымотал оставшиеся нервы.

С этим нужно было что-то делать, но посреди ночи гениальные мысли отказывались озарять мой порядком подуставший мозг.

Как-то будет. Ни на какую работу с утра я не собиралась. Может, чуть позже заеду, конечно. Рабочая обстановка всегда влияла на меня благотворно. Стиль жизни одинокой женщины, где долгое время не было место ничему личному. Теперь же, когда оно появилось, оказалось, что я не совсем готова.

«Лжёшь, – мягко пожурил меня Опти, – это ты к чужим мужикам не готова, а к Богдану Островскому – всегда, как пионер, всем кошёлкам пример. Пальцами щёлкнул – и помчалась».

– Я его выгнала, – проговорила вслух слова, чтобы почувствовать на языке горечь. Выгнала, потому что гордая. Потому что не только он на меня обижался, но и я на него.

Что может получиться у двух людей, которые друг на друга зуб имеют? Только случайный секс и ничего больше. А я не хочу просто так, будто встретились, разбежались, снова побегали и упали, как бойцы, на передовой, нырнули в окоп, предались разврату и снова разошлись в разные стороны.

Меня распирало во всех местах от мыслей, которые залезли, кажется, даже в грудную клетку – там всё клокотало, дышать мешало. Я вдруг поняла: не усну. И тогда я сделала безумную штуку: позвонила подруге Людке, той самой, с которой мы вместе в одной комнате в общежитии проживали.

Людка знала обо мне почти всё. С годами дружба наша не прекратилась. Она удачно вышла замуж и осталась в столице. У Людки двое детей.

Наверное, жизнь должна была раскидать нас в разные стороны. Ей налево, мне направо, но этого не случилось. Мы остались подругами.

Всё у нас, как положено: встречаемся, празднуем вместе красные дни календаря, дружим «семьями». Муж у неё флегматик и попросту хороший парень: тихий, заботливый, работящий, с руками, растущими откуда надо.

Конечно, звонить подруге среди ночи – верх неприличия, но для чего тогда нужна дружба, если мне позарез надо?!

– Ты с ума сошла, – сказала Людка вместо приветствия, – война? Землетрясение? Море из берегов вышло? Что у тебя случилось, Илон?

– Всё случилось, – жалуюсь я ей, – всё сразу, все возможные катаклизмы с вишенкой на торте.

– И кто у нас вишенка? – интересуется она уже более бодрым голосом. Видимо, вышла на кухню.

– Богдан Островский, – сдерживаюсь, чтобы не всхлипнуть.

– Да ты что! – ещё больше оживляется она. – Припёрся, что ли, из-за своих заграниц? Вспомнил о тебе?

– Не вспомнил, – вздыхаю тяжело. – Просто припёрся. У него бабушка заболела, а мы случайно столкнулись.

И я рассказываю ей всё сначала. Как сидели мы с Соней в приёмной, и ничто не предвещало бури. Как открылась дверь и вошёл он, а я к нему спиной сидела.

– Это та самая Соня господина Громова? – ахает Людка.

Она в курсе, что у меня помощница появилась.

– Да. К ней пришёл. С цветами и шампанским.

– А Громов ему глаз на задницу не натянет? – Людка временами бывает жутко кровожадной. – У него что, у твоего Островского, совсем тормоза отказали? Твой же Константин Игоревич способен за свою девочку любого переломить через колено, как хилую ветку!

– Он пришёл сказать, что Алина Михайловна, бабушка его, успешно перенесла операцию.

– Ага. Именно поэтому он букет припёр, – язвит подруга.

Ну, как бы да. Розы смущали и меня. Много позже, когда я одна осталась и занималась самоедством.

– Как-то он мне не доложил, зачем цветы принёс. Не успела я расспросить. Повернулась, чтобы узнать, не галлюцинации ли у меня слуховые.

– А дальше? – я так и вижу, как загораются Людкины глаза.

– А потом он меня узнал. Мы сцепились. Соня тихонько вышла вон, видимо, подумала, что лучше уйти от этих двух сумасшедших, чем оставаться.

– И-и-и-и? – подталкивает меня подруга к откровениям, а меня переклинивает. Ну, как я ей скажу?.. – Вот только не говори, Илон, что ты с ним того… этого… Да ладно, мать, правда, что ли? Прямо в твоём святилище? Вот так – бабах! – в приёмной? Даже до кабинета не дошли, где у тебя диванчик удобный стоит?

В общем, мне ничего и рассказывать не пришлось, она сама обо всём догадалась, пока я молчала.

– А дальше-то что? – теребит меня подруга.

Я ей вываливаю остаток новостей. Про агентство, Антона, выставку. Про то, как удрала оттуда с Островским.

– Я его выгнала, – начинаю всхлипывать, ощущая себя несчастной и жалкой.

Людка какое-то время молчит, а потом выдаёт:

– Слушай, ну нечисто что-то во всей вашей истории. И тогда мне казалось, и сейчас… Но вы ж два осла упрямых. Нет бы поговорили по-человечески. А вас, как подростков, клинит на сексе. И расстаться не можете, и сойтись никак. Ты б не спешила его гонять? Раз такое дело. Шутка ли: куча времени прошло, а ты снова рыдаешь из-за Богдана Островского. Честно? Я уже боялась, что ты не разморозишься никогда. Ты ж как замерла в ожидании чуда. Такое впечатление, что только его и ждала.

– Скажешь тоже. У меня были другие мужчины, – пытаюсь я откреститься от Людкиных слов.

– Ой, да знаю я этих твоих мужчин, – вздыхает она. – Можно сказать, их не было вообще. Ты ж даже во второй раз с этими полтора рудокопами не согласилась встретиться. А Олег, между прочим, твой телефончик у меня просил, интересовался, вздыхал. Понравилась ты ему.

Я вдруг с ужасом подумала, что даже лица не помню этого Олега. Их всего два было. Ни одного, ни второго я не помнила. Имена только остались – Олег и Лев. Две мои жалкие, провалившиеся с треском попытки наладить личную жизнь.

– Ничего. Теперь будет всё по-другому, – твёрдо говорю я. – Буду активно знакомиться с кандидатами. Кто-то да приглянется.

– Ты всё же поосторожнее, – снова вздыхает Люда. – Бомбит тебя, понимаешь? Иди лучше спать. А там оно как-то наладится. Само собой. Ага.

Я тогда, погруженная в собственные переживания и душевные метания, была слишком взволнована и не придала значения её задумчивому тону. Не до того мне как-то было. Не до того.

Глава 12

Богдан

В ту ночь уснуть почти не удалось.

На эмоциях промчался по ночному городу, чтобы немного остыть, потом опомнился и вызвал такси. Но, как оказалось, мозг кипел и никак не хотел успокаиваться, а в таком состоянии провалиться в сон для меня проблематично.

Перво-наперво хотелось рвануть в клинику, к бабуле, но я понимал, что это безумие, а поэтому нужно дождаться хотя бы утра.

И пока ночь бесконечно длилась, я крутил и выкручивал, как мокрое бельё, все наши встречи и разговоры с Илонкой.

Было понятно, что ничего не понятно.

Прежде всего, она никогда не лгала. Я мог как угодно злиться, но в лукавстве Илону упрекнуть нельзя. Она даже тогда сказала правду, что взяла у отца деньги. Не стала изворачиваться, придумывать какие-то отговорки, а я ведь давал ей шанс, готов был поверить или хотя бы глаза закрыть.

Не знаю, насколько бы меня хватило. Я не тот человек, что привык к компромиссам. Да и вообще далеко не ангел, но то, что я чувствовал к Илоне, словами передать сложно. Может, поэтому отказывался верить в её вероломство, готов был выслушать любую чушь, лишь бы не ту страшную правду, что не просто оглушила, а почву из-под ног выбила.

Я тогда разругался с отцом вдрызг. После того, как ушла Илона.

– Послушай меня, – сказал он, – у тебя вся жизнь впереди. Таких, как она, жадных бедных девочек, что пытаются присосаться и поиметь побольше, нужно отсекать сразу. Как ни крути, ты мой сын и наследник, а это ответственность. Таких девочек будет много, а ты у меня один.

– Только мне больше никто не нужен, – сдерживал я себя, чтобы не сцепиться с отцом, не врезать ему, как следует. – И наследство твоё не нужно, и компания, которая давно устарела и дышит на ладан только потому, что ты держишь её неимоверными усилиями да старыми связями, которые однажды закончатся, и ты пойдёшь на дно, как деревянная лодка с прогнившим дном.

– Извинись, – я даже испытывал наслаждение, глядя, как папкино лицо становится почти цвета бордо. – И не зарывайся, щенок!

– Да пошёл ты, – ответил я ему, – лиши меня наследства, оставь его другому своему сыну, он же у тебя есть, а меня оставь в покое раз и навсегда.

Я хлопнул дверью и ушёл.

Идти мне было некуда, возвращаться в квартиру, где не было Илоны, я не хотел, поэтому бродил по улицам до поздней ночи, а потом пришёл к бабушке Але.

– Два круторогих упрямца, – покачала она головой, когда я, сбиваясь и обжигаясь словами, выложил свою боль. – Он же так и поступит, Богдаша. Ты мой внук, а он мой сын. Уж кто его знает лучше, чем я?

– Тот парень, Юра, тоже твой внук, – посмотрел я ей в глаза. – Есть в чём-то принципиальная разница? В том, что он не носит фамилию Островский? Так это легко исправляется. Я даже рад буду, чтобы не прикасаться к папиным деньгам и не мараться. Рано или поздно я всё равно своего добьюсь.

– Ложись спать, – сказала она мне и собственноручно укрывала одеялом, а чуть позже гладила по голове, как маленького, думая, что я уснул.

За те дни, что случились после, я понял, что такое ад. Я ушёл из компании отца, научился курить и получать щелчки один за другим.

Мне отказывали в кредитах, меня нигде не брали на работу. Я попал в замкнутый круг и понимал: дело не в моей тотальной невезучести, а во власти отца, что перекрыл мне везде кислород.

Наверное, он надеялся, что я приползу назад, сломавшись. А я постоянно думал о том, что солнце отвернулось от меня, потому что ушла Илона. Потому что я умирал без неё, но и мысли не допускал, что упаду на колени. Ни перед ней, ни перед отцом. Он всего лишь мне мстил, а она предала.

– Вот что, – сказала мне ба, забирая пачку сигарет, – тебе нужно уехать. Ты же говорил, что у тебя есть удалённая работа? Вот и сосредоточься на ней. А ещё – уезжай. Я дам тебе деньги. Свои. У меня есть свои накопления. Много. Я ведь тоже не даром жизнь прожила. А много ли мне нужно? Ты у меня умный, здоровый, сильный. Делай то, что хотел, но не здесь. Артём тебе не даст. Будет пакостить без конца. Слишком уж ты его задел. Уезжай, а дальше будет видно. Остынете. А там, глядишь, наладится всё, успокоится бурное море.

Бабушка Алина уговаривала меня, укатывала легонько, увещевала. Так, как умела только она. Я нередко думал: как у неё мог появиться такой сын, как мой отец? Разные совершенно, словно он ей и не родной вовсе.

Одна черта у нас была общая: упрямство. Ей тоже было его не занимать, а поэтому бабуля целенаправленно вела меня туда, где я мог избавиться от груза прошлого.

И я её послушался. Взял деньги и свалил. И всё как-то постепенно сложилось и получилось. За исключением той дыры, что никуда из груди не делась.

Конечно же, у меня были женщины. Но ни с одной из них мне не было настолько хорошо, чтобы обзавестись семьёй и детьми. Ни одна из них не смогла вызвать во мне чувства, хотя бы отдалённо напоминающие те, что я испытывал к Бояркиной.

Казалось, что время лечит. И всё было более-менее стабильно до тех пор, пока ба не надумала сыграть в ящик, а я не решил вернуться. Пока не столкнулся с Илоной и оказалось, что ничего толком не изменилось – меня до сих пор на ней клинит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Сегодняшняя ночь и откровения снова пошатнули мою веру в человечество и единственного человека, которого я любил, ценил, уважал и считал своей семьёй.

Как бы там ни было, дураком я не был. И уж если есть исходные данные, то решить задачу – плёвое дело.

Если Илона взяла деньги отца, то вряд ли жила бы в новостройке, в достаточно скромном доме недавнего года выпуска.

Когда он обрабатывал меня, то озвучивал сумму, которую она взяла, чтобы исчезнуть из моей жизни. А ещё утверждал, что скандально-пикантные фото, вываленные в интернет, это её рук дело. Почему я тогда на всё это повёлся, поверил?

Илона явно не воспользовалась его деньгами. Или у неё что-то случилось, и деньги ушли на другое. Не на то, чтобы обосноваться в столице.

Бабуля перед отъездом вручила мне сумму, большую, чем была у Илоны.

– Поклянись, что это не его деньги! – потребовал я тогда.

– Клянусь! – посмотрела она честно-пречестно в мои глаза.

Судя по всему, она солгала. И я не знал, как дожить до утра со своей догадкой. Я жаждал узнать правду. Но та, кто могла дать ответы на мои вопросы, мирно сопела в клинике, не подозревая, что тучи сгустились и готовы изрыгать гром и молнии.

К утру я почти успокоился. Не в плане остыл, а взял себя в руки. Даже если догадки мои верны, нет повода набрасываться на бедную старушку. Я всё же предпочитал видеть её живой и здоровой.

«Зато Илону ты не захотел видеть никакой. Просто взял и уехал, не поговорив, ничего не выяснив. Она правильно сказала: ты ей не верил, осудил, обвинил. Выставился гордым петушком и бросил, даже не поинтересовавшись, как она», – вёл я свой горячечный монолог, понимая, какая пропасть разверзлась у моих ног.

Одиннадцать лет я положил на то, чтобы кому-то что-то доказать. Одиннадцать лет – вначале каждый день, а потом всё реже – я мечтал однажды явиться на золотом коне в сияющей сбруе и пройти мимо неё, давая понять, что она потеряла.

Оказалось, это я потерял. Утратил. Просрал. С поправкой, если мои подозрения окажутся правдой.

Именно поэтому утром я не отправился в офис, где ждали меня сотни дел, а поехал к бабуле в клинику. Бывают дела, которые требуют моего внимания куда больше, чем всё остальное. Безотлагательные дела, что растянулись во времени да так и зависли между небом и землёй. И я решил положить этому конец. Уж либо ввысь, не оглядываясь, либо оземь и дух вон. А уж потом буду что-то думать дальше.

Клиника встретила меня тишиной. Утро не совсем раннее, но для посещений время странное. Именно так на меня смотрят, но я тут не зря плачу приличные деньги, а поэтому к бабуле я прохожу беспрепятственно.

– Богдаша! – бабушка Аля встрепенулась, заволновалась. – Случилось что? Да я и так знаю, что случилось, с чего бы ты спозаранку ко мне прибежал.

Она нервно «играет на пианино» - перебирает пальцами край одеяла.

– Ты не волнуйся, бабуль, – пытаюсь я разговаривать потише и помягче. – Всё хорошо, если можно так сказать. Просто знаешь? Бывают моменты, когда позарез нужно поговорить. Вот сейчас именно такой момент.

– Да ты бы позвонил, – не сводит с меня ба подозрительный взгляд. – Телефон для чего существует?

– Есть разговоры, которые подпадают под категорию «нетелефонные».

– Значит, что-то всё же случилось, – вздыхает она и качает головой. – Жалуйся, Богдаша.

– Пока не на что. А вот тебя я хочу послушать.

Я делаю паузу, внимательно вглядываюсь в её лицо. Сложно. Очень сложно говорить на эти темы, но я должен. В конце концов, «догадайся, мол, сама» в данном случае не поможет.

– Расскажи-ка, ба, откуда у тебя такая куча денег взялась, которую ты дала мне, выпроваживая за границу.

Она не бледнеет, не краснеет, не отводит глаз, но в лице её что-то меняется. Это видно. Приходит понимание. Может, поэтому она поудобнее устраивается. Я жду, она молчит. Я жду, а она продолжает молчать.

– У нас игра в гляделки? – интересуюсь я. – Кто кого? Или мой вопрос оказался слишком сложным?

– А почему ты сейчас об этом вспомнил, Богдаш? – спрашивает она меня, я пока что не хочу раскрывать карты. Важно услышать ответ. Поэтому я захожу с другой стороны.

– Помнится, я спрашивал тебя, откуда у тебя деньги, и ты поклялась, что они не отцовы. Ты мне солгала? Скажи только правду, ба.

– Ну вот ещё. Нашёл клятвопреступницу, – фыркает она и слабо машет рукой.

– А чьи? – задаю ещё один вопрос.

– Девушки твоей, – говорит она словно нехотя, вздыхает тяжело. – Илона, кажется, её звали.

Одно дело догадываться, другое – получить подтверждение своим подозрениям. Мне вдруг показалось, что мир сошёл с рельс, а поезд врезался в грудь и застрял там.

– Почему звали? – это не мой надсадный хриплый голос, нет. – Её так по-прежнему зовут.

– Ты с ней встретился, что ли? – оживляется бабуля. – Правда, что ли?..

А затем она грустнеет, у неё, кажется, даже волосы становятся уныло-тусклыми – так она меняется на глазах.

– Небось замужем давно, детки есть…

– Ты что наделала, ба? – спрашиваю я её тем же страшным неживым голосом. – Ты что наделала?!

– Спасала я тебя, Богдаш! – встрепенулась бабуля и посмотрела на меня с вызовом. – И не лгала, и ложной клятвы не давала! Уж раз Артём отдал ей деньги, значит, деньги уже были не его, а Илоны!

Ну да. Непробиваемо тупая логика. Жесть!

– Тем более, она и брала-то их только для того, чтобы тебе на дело хватило. Чтобы ты наконец-то с отцом расстался. Ты ж её замуж звал, рассказывал, что хочешь уйти от отца, своё дело открыть, а денег у тебя нет. Артём её купить хотел, чтобы ушла от тебя, а ей показалось, что это будет здорово – взять у него деньги и вручить тебе. Только ты и спрашивать её об этом не стал – обвинил и выставил за дверь. Вот она и пришла ко мне, плакала.

– И ты молчала? – у меня было такое состояние, что ещё немного – и я рухну. Хотелось что-нибудь разбить. Башку о стену, например. Когда вот так становится всё на свои места, ощущения сумасшедшие. Будто прозрел или кирпич на голову свалился. Больно, но каким-то чудом голову не проломило, только контузило, но так, что мир закачался.

– Да, я промолчала, – я впервые вижу, как лицо вечно весёлой и энергичной, весьма эксцентричной и неунывающей Алины Михайловны становится жёстким. Она сейчас не милая ба, а госпожа Островская – так резко проступают в ней родовые черты. – Промолчала, потому что знала: будет ещё хуже. Денег бы ты не взял – гордость не позволила. А отец тебе такую жизнь устроил – закачался бы и замучился из пропасти себя вытаскивать. И то… одну ногу бы вытянул, а полтела засосало бы. Что хорошего в том? Мучился бы и девушку свою измучил. Жизни бы вам не было. Ты ж его знал очень хорошо. Он если ставил цель, то по трупам. И не важно, что ты его сын. Итог был бы один: вы б всё равно расстались по тем или иным причинам. Безденежье, безнадёга, быт. Ты бы страдал, что не мог дать ей больше, она бы однажды поняла, что любовь ушла, а ничего другого не добавилось. Вот я и решила, что нужно тебя спасти. А то за сигареты уже хватался, ещё немного – и к бутылке бы начал прикладываться. У вас, у мужчин, всегда выход один: только что не так пошло – сразу горе в алкоголе топить. Не хотела я для тебя такой судьбы!

– Это твои фантазии, – невольно опускаю плечи, чтобы не так болело внутри. – Домыслы, ба. Ты не могла знать, как всё сложится.

– Могла, не могла… – ворчит она. – Я жизнь прожила, приблизительно понимала, к чему дело идёт. Плюс-минус, да. Погрешности – не без того.

– Ты ж день назад наседала на меня с женитьбой и внуками. У нас с Илоной дети уже в школу могли ходить. Что же ты наделала, ба?

Я задавал и задавал этот вопрос, потому что понимал: одиннадцать лет назад моя бабушка взяла на себя роль судьбы. Решила всё за меня, не дав даже шанса.

– Почему позже ничего не рассказала? Ты же могла. Позвонить, повиниться, наконец. Ты ж сломала всё. Я ж винил её все эти годы, предательницей считал.

– Знаешь, в чём ты плох, Богдан? – вздыхает бабушка Аля. – Вот многим хорош: умный, красивый, щедрый. Ну, характерец – ладно, Островские все такие – бестактно-беспардонные местами и с замашками властными, когда есть только два мнения – ваше и неправильное. Но это чёрт бы с ним. Но ты всегда пытаешься кого-то виноватым сделать.

– Неправда! – выпрямляюсь я и невольно потираю грудь.

– Правда. Ты любил её?

Я молчу. Любил. И толком забыть её за все годы не удалось.

– А если бы любил, то пошёл бы, пополз. Поговорил хотя бы. Ты ж без суда и следствия – трах-бабах! Всё, выгнал, не выслушал, ни единого шанса не оставил. А главное – не поверил ей. Предательница! – перекривляет меня она. – В твоём воспалённом воображении. А знал ты, что она ждала тебя до последнего? Что чуть университет не бросила – так её накрыло?

– Толку что ты знала, – огрызнулся я. – Надо было рассказать обо всём. А уж дальше я бы сам разобрался. Свет клином на этом городе не сошёлся. Я бы нашёл выход.

– Что переливать из пустого в порожнее? – откинулась бабуля на подушку. – Я вины своей не снимаю. Что-то мне казалось: остынешь ты, а если чувства такие сильные – вернёшься, помиритесь. А ты и не думал возвращаться. Я тебя сколько раз назад звала? Сколько просила?

Тоже верно. Звала. Особенно интенсивно последние три года, когда отец умер. Я даже на похороны не приехал.

– Так что там Илона? – доносится до меня бабулин голос. Я фокусирую на ней свой взгляд.

– Замуж собирается. Не за меня.

Бабуля фыркает и глаза закатывает.

– Ну, так отбей, Богдаша, от-бей! – сжимает она сухой кулачок и трясёт им торжественно.

Ну, это я как-то и без её приказов обойдусь. Особенно теперь, когда мне всё ясно и понятно, что случилось в прошлом.

– А лучше сразу мне правнука заделай! – улыбается мечтательно. Кому что, а она – только в своих интересах.

– После всего, что мы наворотили, не так-то просто это сделать, – мщу ей, не собираясь ничего рассказывать.

– Ой, да ладно! – снова фыркает она. – Там только пальцем тронь – и твоя. Я помню, как вы друг от друга оторваться не могли, как намагниченные ходили. – Это как раз проще простого, – вздыхает она. – Тяжелее будет прощения попросить и доверие вернуть.

Тяжелее. Но когда это я сдавался?..

Глава 13

Илона

Три дня. Три чёртовых дня прошло после дурацкой выставки мирового светила Белова.

В субботу я валялась в кровати, смотрела в потолок, прислушивалась к ощущениям. Тело приятно ныло и хотело секса. Сорвало у него стоп-кран. Но тело было моё, а поэтому у него не было шансов пуститься в загул. Я не велела, так что обойдётся. На работу я не пошла.

– Илона, Илона, – позвонил мне вечером Антон, – вы меня бессовестно обманули.

Он не обвинял, а как бы даже радовался, что я оказалась не идеальной.

– Плохо себя чувствую, – соврала я, скрестив пальцы. Чувствовала я себя преотлично, не считая некоторых нюансов. – Решила отдохнуть.

– Ну, тогда до встречи, – произнёс этот тип загадочно и, пожелав мне хорошего отдыха, отключился.

Тревожному звоночку внутри я не вняла и продолжала медитировать до тех пор, пока не раздался звонок в дверь.

Естественно, я подумала, что явился Островский. Больше некому.

– Сюрприз, – пророкотал Антон, как только я, не глядя, распахнула дверь. Вот уж воистину говорят: принёс чёрт. А я нечёсаная, в халате и тёплых носках чуть ли не по колено. Холодно, однако, не май месяц. А у меня ноги мёрзнут.

– Эм-м-м… – промычала я, – ну, вы бы позвонили, что ли?

Я встала в дверях и не сдвинулась с места.

– Тогда какой же это сюрприз? – растерялся Антон. Видимо, он привык к другим торжественным приёмам. – Ты даже чаем меня не напоишь?

Я б тебе рюмки воды в знойный день не подала, но воспитание взяло верх.

«Зачем? – затосковал Песси. – Счас приставать начнёт».

«Начнёт – мы его веником. Или сковородкой по башке», – веселился, как ребёнок Опти.

Вот только трупов с проломленными черепами мне и не хватало для полного счастья.

– Я тут подумал, Илон, – прошёл по-хозяйски в квартиру Антон, как только я нехотя посторонилась. – Пора нам на «ты» переходить. Это тебе, – вручил он букет цветов. – Вчера как-то не задалось цветами тебя одарить. Исправляюсь. Цветы для прекрасной и удивительной девушки.

Он с пакетом, ага. Естественно, там бутылка шампанского и вкусности всякие, а я как-то за целый день не завтракала, не обедала и даже не ужинала – не до того мне было.

Желудок выдал трель. Я покраснела. Антон рассмеялся. Смешно ему.

– Бокалы у тебя есть или будем из чашек пить? – интересуется он, поглядывая на меня весёлым глазом.

– Из чашек, – говорю на полном серьёзе и достаю красные в горошек.

Вообще-то думала оскорбить его эстетический вкус, но этот мужчина, видимо, и не такое знавал, потому что на провокацию не повёлся, шампанское открыл мастерски, а я невольно отскочила в сторону. Вспомнилось… недавнее в офисе. Как-то мне не улыбалось ещё раз пенной струёй в лицо получить. Но Антон не Островский, шоу устраивать не стал, разлил напиток по чашкам, достал деликатесы, ловко вскрыл пакеты с нарезкой и красной рыбой – и понеслось.

«Это ж он целоваться полезет!» – ужаснулся Песси.

«Ну и что? – у Опти, кажется, проснулся интерес к экспериментам. – Попробуем, сравним, проанализируем. А вдруг нам понравится?»

Последний раз эксперименты мы ставили в кабинете химии, ничем хорошим это не закончилось, но столько лет прошло, может как раз пора рискнуть снова?

В общем, руки бубликом, шампанское из чашекк – и холодные губы Антона на моих. Вначале вроде как прикоснулся, а потом вроде как спохватился, а позже вроде как ему понравилось.

А я… ну, короче, целовался он нормально.

«Но не Островский», – вздохнули Опти и Песси в унисон.

– А теперь скажи мне «ты», – дышал Антон куда-то в висок и прижимался слишком плотно. А я в одном халате, все помнят. Я ведь дома и никуда не собиралась, а поэтому как положено: халат, трусы и носки.

– Ты не против, если я поем? – отстранилась с деловым выражением лица и сосредоточенно накинулась на сыр, мясо, рыбу, салат. Затем, спохватившись, поставила чайник.

– Ты прости, но когда приходят сюрпризом, то я как бы немного растеряна и не в себе. К тому же, мне даже угостить тебя нечем. Парадные шнурки не погладила, платье выходного дня не приготовила.

– Ты мне и такой очень нравишься, – сказал Антон, хищно сверкнув глазом.

Я зависла, соображая, как бы ему помягче намекнуть, а не пошёл бы он погулять? И пока я висела и думала, Антон расположился за столом, к еде не прикасался, чашку с шампанским отставил.

– Я забыл, когда вот так просто сидел на кухне, – признался он. – А ведь я не всегда был деловым и богатым. У тебя уютно, уходить не хочется.

«О, нет!» – взвыл Песси.

И я снова открыла рот, чтобы популярно объяснить, что схема: «можно воды попить, а то так есть хочется, что аж негде переночевать» со мной не срабатывает. Но в этот момент снова раздался звонок в дверь.

«Капец», – упал в обморок Песси.

«А вот и наш Островский!» – обрадовался Опти.

А я на полусогнутых пошла открывать дверь. Или не открывать. Подумала: это ж что сейчас случится, если эти двое столкнутся нос к носу? И что взбредёт в голову Богдану?..

Но за дверью опять был не Островский.

– Ты что, уснула? – сказала Людка и вплыла в коридор. – Я уже хотела пожарных с сантехниками вызывать. И МЧС заодно.

– Зачем? – моргнула я, глядя, как она снимает шубку.

– Ну, спасть тебя, зачем ещё? – красноречиво кивнула она на мужскую обувь и пальто.

Я состроила зверское лицо, давая ей понять, чтобы молчала. Лицо, видимо, Людку впечатлило. Она икнула и вместо того, чтобы попятиться или заткнуться, оттолкнула меня с пути и помчалась на кухню с воплем:

– Ты что, засранец, опять Илонку обидел?!

Я думала, что провалиться сквозь землю – не такая уж и плохая идея. По крайней мере, мне не нужно было бы никому в глаза смотреть.

«Соберись!» – инструктировал меня Опти, помахивая полотенцем перед сознанием, приводя в чувства, как боксёра на ринге, который только что получил в табло.

И я собралась.

– У моей подруги – своеобразное чувство юмора. Она любит нестандартно знакомиться, – заявила я, застав Антона и Людку в застывшей позе «море волнуется раз».

Они смотрели, не отрываясь, друг на друга.

Антон напоминал статую Свободы, потому что держал бутылку с шампанским – почему-то в вытянутой руке.

Людка смахивала на белку из Ледникового периода. Ей ореха в лапках не хватало. А выражение лица и вылупленные глаза – точь-в-точь.

– Это кто? – выдохнула Людка, обретая прежнюю живость.

– А это жених, – брякнула я, не подумав и краем глаза заметила, как приободрился Антон.

«Вечно ты языком мелешь, как помелом», – взвыл Песси.

«Прорвёмся!», – бодро проорал Опти.

– А-а-а-а, – взвыла, как сирена, моя лучшая подруга. – Тот самый, с выставки Ван Гога? Там, где ты в лабутенах и охренительных штанах?

«Идиотка!» – в этот раз Опти и Песси были солидарны.

– Почему Ван Гога? – растерялся Антон. – Мы на выставку Белова ходили.

– Не меломан, – фыркнула Людка, а я снова подумала, что подземное царство – это ж здорово. Там тихо, спокойно, а мне бы не пришлось ни за кого краснеть.

– А давайте пить чай! – бодро сказала я, пытаясь как-то разрядить обстановку.

– Нет, подождите, – встал в позу Антоша, – в каких штанах? Ты же в платье красном была. На какую выставку ты ещё ходила, Илона? И что это ещё за выставка Ван Гога? Я у тебя что, не первый?

«Какая прелесть! – восхитился Опти. – Мы ревнуем? С чего бы вдруг?»

Людка рассмеялась. Нет, не так. Людка взоржала. Любая лошадь позавидовала бы её звукам.

– А вы, простите, не знаю вашего имя-отчества, предпочитаете девственниц? Как истинный дракон?

Антоша, кажется, поплыл и уже не совсем соображал, кто он и где.

– Причем тут девственницы? – спросил он и неприязненно посмотрел на мою подругу.

– Антон, это Люда, моя подруга. Люда, это Антон, с которым я на выставку Белова ходила. Фамилию не знаю. Это было свидание вслепую. Я согласилась. Ну, вот. Имеем что имеем.

– Ястребовский, – представился он, всё ещё не собираясь улыбаться. – Антон Ястребовский, – произнёс с нажимом, как бы давая понять, кто он, и что напрасно мы тут ха-ха разводим. Он зря старался: нам это всё равно ни о чём не говорило.

Мне не говорило, как оказалось. У Людки на лице проблески мыслей появились. Правда, со знаком «минус».

– А-а-а-а, – сказала она. – Тот самый. Ну, понятно.

Что ей понятно, когда мне не понятно, Людка объяснять не стала, а спрашивать я не решилась, здраво поразмыслив, что я и потом проведу допрос с пристрастием, без свидетелей.

– Может, всё же чаю? – осторожно предложила ещё раз.

– Какой чай? – возмутилась подруга. – Шампанского дамам, не жлобься, доставай ещё одну чашку. У тебя их шесть. А подруга до сих пор не поена и не кормлена на ночь глядя.

И я достала ещё одну чашку. Красную в горошек.

– За наше случайное знакомство! – торжественно, но мрачно произнесла Людмила и стукнула чашкой о чашку Ястребовского так, что чуть черепки во все стороны не разлетелись.

Она махнула шампусик, как водку, – одним махом. Затем накинулась на красиво разложенную нарезку, а потом, перестав резко жевать, объявила:

– Музыкальная пауза! Танцуют все! Если смогут, конечно.

И врубила на всю мощь телефон. С той самой песней, конечно.

Ястребовский смотрел клип с каменным выражением лица, а Людка наслаждалась, отбивая ногой ритм.

«Налей всё же чаю, – вздохнул Песси. – Чую, что-то будет. Людке больше не наливай. Ей, наверное, и чаю не нужно давать. А то выльет ещё на гостя. Что-то она агрессивная сегодня».

– Вы считаете, это высокой культурой? – разлепил всё же губы Антон, как только отзвучали последние аккорды, а девушка в треснутых штанах попыталась доползти до двери.

– А почему бы и нет? – пожала плечами Людка. – На злобу дня, так сказать. Актуально.

Ястребовский даже зубами скрипнул.

– Пожалуй я пойду, Илона, – сказал он почти спокойно и обласкал меня очень тёплым взглядом.

«Эх, такой мужик! – вздохнул Опти. – Жаль, что не наш. Никаких тебе мурашек, остановки дыхания и прочей живности в виде слонов в животе. То ли дело…»

«Цыц! О драконах ни слова!», – заткнула я свою тайную тоску и пошла провожать Антошу, показав кулак Людке, мол, сиди и не высовывайся!

«А я чо? А я ничо?», – невинно хлопнула она ресницами и принялась доедать деликатесы.

В животе недовольно сжалось. Я тоже хотела есть. Сплошные нервы с подругами и женихами. Я на такое не подписывалась, между прочим. Мне лишние килограммы ни к чему!

– Прости, пожалуйста, – сочла нужным ещё раз извиниться перед Ястребовским, – но лучше всё же без сюрпризов. Как-то не очень хорошо получается, когда внезапно, без подготовки.

– В следующий раз учту, – улыбнулся он мне, обуваясь и натягивая пальто.

«Не надо следующего раза!» – взмолился Песси.

Я была с ним солидарна, но провожать человека такими словами как-то некультурно. Нужно срочно изобрести план, чтобы выкурить подобные мысли из твердолобой головы господина Ястребовского.

– До свидания, – махать на прощание рукой не стала и вслед смотреть – тоже. Непростительно быстро закрыла дверь и выдохнула. Осталось только узнать, какие слепни покусали Люду.

В общем, она обо мне не забыла: оставила три кусочка колбасы и сыра. Остальное подчистила. Желудок горестно вздохнул.

– Я спасла твою талию от ожирения! – радостно заявила явно повеселевшая подруга. Подозреваю, шампанского она и без нас махнула. – Тебе сейчас нужно быть в тонусе! Красивой, стройной и голодной!

– Чтобы на всех кидаться, как ты сегодня на бедного Антона.

– Бедный, – презрительно выплюнула она это слово, словно ей даже звучание его было противно. – А ты в курсе, что этот бедный – владелец компании «Айтияс»? Той самой, куда моё Веретено не взяли!

Теперь всё понятно. Рома Веретенников, муж Люды, – отличный программист и умница. Очень башковитый, но, увы, непризнанный гений. В том плане, что ему не очень везло, хоть он и старался, как мог.

Бывает так: кому-то падает с неба золотой дождь, а кому-то приходится тонны руды перелопатить, чтобы добыть крупицы. И не потому что бесталанный. Просто не очень везучий. К тому же, скромный и очень спокойный. Настоящий флегматик, что вполне вписывалось в картину мира моей несравненной подруги. Она – огонь, а Рома – надёжный канат, который и удержит, и подхватит, и убережёт. Страховочный трос для своей гиперактивной жены.

Людка его на себе буквально женила. Он к ней таскался где-то с полгода. Серенады Рома под окнами не пел, но вполне, как и положено атланту, держал на своих плечах небесный свод.

– Значит так, – заявила она ему однажды, – или женись, или до свидания.

Сам Рома о чувствах говорить не умел, но в его умных глазах, как у собаки, отражалась вся его преданность и верность моей подруге.

– Женюсь, – сказал он без заминки, и дело было сделано. Десять лет счастливого брака, двое детишек. Зарабатывал Ромка неплохо, но неугомонной Людке было мало: она хотела, чтобы все видели и понимали его гениальность, но как-то с этим у них не складывалось.

Последнее громкое «дело» – попытка устроиться в «Айтияс». По каким-то причинам Рома пришёлся «не ко двору», в трудоустройстве ему отказали.

– Ну, ничего. Этот твой лжежених ещё не раз себе локти будет пытаться укусить, а не достанет. Пусть катится. Рома по удалёнке хорошую работу нашёл, между прочим. Так что петух твой ощипанный в пролёте. Ты же не собираешься с ним встречаться? – посмотрела Люда на меня взглядом василиска, и я бы превратилась в камень, если б она захотела. Но Людка меня любит и желает добра.

– Если тебя это успокоит, я его и сегодня не приглашала.

– Сам припёрся, павлин крашеный? – не скупилась подруга на эпитеты.

– Ну, да. Сюрприз.

– Видали мы такие сюрпризы на помойке в рваной толстовке, возле мусорных баков. Ладно. Пойду я. Держи хвост пистолетом, Илон. И не забывай мне кандидатов в мужья показывать. Скажи в своём агентстве, пусть фуфло не подсовывают в виде вот таких самовлюблённых козлов. Нам парнокопытные не нужны. Нам надо – ух! Чтоб остановился дух!

«Островский!» – восхищённо выдохнул Опти.

«Не каркай на ночь глядя!» – одёрнула я его, провожая подругу.

Но Островский не пришёл. Ни в субботу, ни в воскресенье. Ни позвонил, ни дал о себе знать каким-нибудь другим способом. Словно провалился сквозь землю.

Ну, да. У меня его номер телефона есть, но я не из тех, что будут названивать и надоедать. Обойдётся.

И вот понедельник. Я на работе. Шёл третий день без Островского. Ломка, я вам скажу, ужаснейшая. Это хуже запрещённых препаратов, хоть я и не знаю, что это такое – не пробовала ни разу. Но у меня был Островский, поэтому я точно знала: без него ломает, особенно когда я знаю, что он рядом, близко, но по каким-то одному ему известным причинам снова исчез из моей жизни, хоть и грозился вернуться.

Но я его выгнала, а он ушёл. А поэтому… остыл? Передумал? Забыл обо мне?.. Лучше не думать об этом. Не хочу. Я ж собиралась начать новую жизнь? Вот и нужно на этом стоять, назад не оглядываться.

– Добрый день, Илона! – раздался телефонный звонок где-то после обеда. – Не спешите меня посылать даже мысленно, – рассыпает смех, как бисер, Инна Андреевна Дубцова. – У меня для вас есть отличный кандидат! Просто шикаррррный, – протянула она с вожделением. – Но условия всё те же: свидание вслепую.

Кто бы сомневался. Видимо, она почему-то решила, что в моей жизни экстрима не хватает и острых ощущений. Но я почему-то согласилась. И даже не послала сваху ни вслух, ни мысленно.

Как говорят, и на ловца – зверь. Вслепую так вслепую. Почему бы и нет?

Глава 14

Богдан

От бабули я уехал в раздёрганных чувствах.

Она права Я виноват. Ну, как бы Илона тоже могла постараться меня немножко подтолкнуть к правильному решению, ведь знала, что я и кто я, как себя порой веду и какие выводы сгоряча способен сделать, но тут как в той дурацкой присказке: что уже вышло, то вышло. Она хороша, а я так и вовсе вне конкуренции.

Заявиться с покаянием я не мог. Это совсем как-то тупо будет выглядеть. Нет, это не гордость, а нечто иное. Если уж брать крепость, то всерьёз, с применением всех тактик и стратегий, разработав идеальный план по захвату, не оставив противнику шанса увильнуть, спрятаться, отсидеться.

Ещё чего. Я её так завоюю, всю жизнь будет помнить. Про обиды забудет. Прощения попрошу – не без того. У нас там вообще, может, ребёнок наметился. Или двойня. А лучше – тройня!

Я поймал себя на мысли, что думаю об этом с наслаждением. Испугался. Эдак, я и до десятерни дойду и буду счастлив. Я читал, что и по десять за один раз рожают. Нет, нам такое не нужно. Я ещё не совсем с ума сошёл, хоть и слегка тронулся – даже спорить не буду.

В общем, до вечера я пытался работать, думал, грезил, мечтал, что-то придумывал, затем отвергал и снова думал. На ночь глядя идеи закончились, выдержка дала трещину, и я поймал себя за тем, что оделся и сел в машину. Естественно, не надо быть провидцем, куда я направился.

Ну, не совсем ночь, если быть честным. Но зима, а поэтому темно, неуютно, хочется тепла и любви, как любому нормальному мужику. Зачем изобретать велосипед, когда нужно лишь руку протянуть? Там Илонка, моя, живая, настоящая. А я что-то загнался, наверное. Не о том думаю. А всё гораздо проще и понятнее.

Так я думал и уговаривал себя ровно до тех пор, пока не узрел у её подъезда знакомый ястребиный профиль.

Это что же такое получается? Я тут мучаюсь, страдаю, стратегии придумываю, а кто-то по ночам шастает к моей женщине?!

Красная пелена застила глаза. Я вообще ничего не соображал и готов был ринуться с рёвом за этим гадом, но споткнулся о естественную преграду: дверь в подъезд просто так не открывалась. Это ему удалось проникнуть в башню к моей женщине, пока какая-то девчонка заходила домой с собачкой. Или кошкой – в темноте я не рассмотрел, да и не до того мне было. У меня совершенно другое «В мире животных» нарисовалось.

Короче, я пребывал в ярости. Собрался уже звонить Бояркиной и спрашивать: а какого чёрта, собственно? Почему это к ней по ночам всякие типы шляются, пока я тут душевными страданиями занят? Как она, будущая мать моих детей, допустила? Что за нафиг, блин?

И пока я метался и уже практически нажимал на кнопку вызова, вдруг откуда ни возьмись, выплыла она.

Я её сразу узнал, хоть прошло много лет, а в шубках все женщины на одно лицо. Подруга Илонкина. Та самая, что с ней на вечеринке была, когда мы познакомились. Та самая, с которой она в общежитии проживала в одной комнате. Имени я её, хоть тресни, не помнил.

Кидаться наперерез не стал. Наоборот, спрятался в тень. Мозг работал как никогда чётко. Слава богу, не всё ещё от ревности полегло штабелями. Есть ещё извилины, которые соображают нормально.

Всё, что ещё отвечало за здравый смысл, подсказывало: вряд ли они живут вместе. Гипотетически возможно, практически – из разряда очевидное – невероятное. А раз так, значит подруга припёрлась в гости. Это либо «скорая помощь», чтобы от гостя незваного избавиться, либо из оперы: «вы нас не ждали, а мы припёрлись».

И я решил подождать. Очень мудрое решение, потому что я находился в состоянии «наломать дров – легко». Я их и так напилил в немеряных количествах – хватит на всю жизнь камины топить в доме, который обязательно построю для своей жены. То есть для семьи. Точнее, для нас.

Ждать пришлось по времени недолго, а по ощущениям – поседеть можно запросто.

Вначале выскочил Ястребовский. В свете ярких фонарей лицо его выглядело весьма недовольным. Кровожадный ревнивец внутри меня ликовал и подбрасывал вверх кепку. Знай наших! Подруги – это сила!

Потом вышла сама подруга и укатила домой на своей машинке, похожей на швейную, но чуть побольше. Ненамного.

И тут бы мне заявиться. Попасть в тёплые объятия. Отогреться. Особенно после того, как я тут на морозе чуть не околел, ожидая развязки ночного рандеву.

Плохая идея – сразу понял. Во-первых, вряд ли Бояркина в духе после паломничества. Ей только меня сейчас не хватает для полного комплекта. Не то, чтобы я боялся её дурного настроения – надеюсь, я ещё вполне способен поворачивать реки вспять. Тем более, Илонкины. Во-вторых, я всё равно ещё далеко не адекват, а поэтому не сдержусь, начну допросы устраивать. В-третьих… надо дать ей подышать, успокоиться. Пусть немного поскучает без меня. После долгой разлуки встречи всегда ярче и душевнее, запоминаются хорошо.

Я тут мучаюсь без неё, пусть она помучается без меня, – с чего-то решил вдруг, не иначе как от холода ум за разум зашёл.

И я укатил домой. В почти приподнятом настроении. Принял душ и провалился в благодатный сон, где мне снилась Бояркина – красивая, как звезда, яркая, как солнце. Золотая моя девочка. Самая лучшая. А я дурак, что уж… даже во сне это понимал.

Воскресенье прошло в хлопотах и заботах. В понедельник я вызвал к себе Галочку. Пора было реализовывать гениальный план, который меня на выставке Белова осенил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ты там что-то о брачном агентстве говорила? – спросил в лоб. Галочка аж воздухом поперхнулась.

– А что, созрел, голубь наш сизокрылый? – проворковала она, блеснув глазами так, что будь я послабее, спрятался б под стол. Но нас молниями не испугать.

– Как бы да. Но у меня есть весьма особые требования.

– Это какие ещё? – уставилась Галочка на меня с подозрением.

– Что попало не годится. Мне нужно особое агентство. Единственное. То самое, где надумала жениха искать одна очень интересная мне особа.

– Да-а-а-а? – проблеяла заинтересованно Галочка, и вмиг стала похожа на любопытную крысу с большими ушами и толстым носом. Вот уж не думал, что люди могут так кардинально меняться. Никогда не замечал, что она на крысу похожа. А тут – нате вам.

– Информация повышенной секретности. Справишься? Или мне детектива найти?

– Ой, Островский… ты вводные данные дай, не жмоться, а я уж как-нибудь и без всяких там ищеек справлюсь.

И я дал, сперва взяв слово, что не проговорится и не сольёт инфу, кому не нужно.

– Та самая?! – поперхнулась Галочка восторгом. – Да ладно, Островский! Дважды в одну и ту же реку? Хотя-а-а-а… – протянула она, закатывая глаза. – Жесть, Богдан! Это ж супер! Прям капец как здорово!

Я не в курсе её методов работы, но уже к обеду у неё были свежие новости.

– Значит так. Агентство называется «Брачная афера», прикинь?

Я прикинул. Бояркина в своём репертуаре. Но оно и к лучшему.

– Вот здесь – онлайн-регистрация и анкета. Большая. Работать придётся усиленно, ибо мы же не хотим стоять в очереди с протянутой рукой? А пока ты пыхтишь, я попробую навести справки. Есть у меня методы, о которых тебе лучше не знать.

Не знать так не знать. До вечера буквально я вчитывался в бесконечные вопросы и, страдая, пытался отвечать на них максимально честно.

А к концу дня Мормонова огорошила меня сногсшибающей новостью.

– Короче, ты опоздал, – заявила она, врываясь ко мне в кабинет. – Дурацкая затея, вместо того, чтобы купить цветы да нагрянуть к ней с пламенной любовью наперевес.

– Что значит опоздал? – попытался я держать лицо.

– Ну, короче, у неё свидание сегодня. Где – не знаю. Но какой-то жених уже спешит к ней навстречу. Или на встречу? В общем, и так, и так будет правильно, – закатила Галочка глаза, пытаясь прорваться сквозь дебри орфографии. Мне же было не до великого и могучего русского языка.

Ну, держись, Бояркина. Устрою я тебе свидание – закачаешься. Или нет. Встречайся на здоровье. Но не думай, что тебе вот так просто всё сойдёт с рук!

С этими жестокими мыслями и мрачным выражением лица я добил бесконечную анкету, где приписал твёрдой рукой: желаю познакомиться только с одной женщиной – Илоной Бояркиной.

Вот так. И никак иначе!

Илона

Вот скажите мне откровенно: кто ходит на свидания в понедельник? Правильно, только такие дурочки, как я. С другой стороны, бедный понедельник: и так его хают, и эдак издеваются. И тяжёлый он, и не надо никаких дел с понедельника важных начинать, а то, мол, дело не срастётся или будет таким же неподъёмным.

Как бы там ни было, под вечер я собралась и отправилась… нет, не на выставку, а в исторический музей. Умеют же в этих агентствах мотивировать на разные подвиги!

Всё ничего, но жрать хотелось зверски. Просто до обморока. Я как-то худо-бедно в воскресенье ещё питалась, а вот на работе кофе выпила. Кофе почему-то пах странно и горчил, но мне было не до анализа. На работе я работаю и поесть иногда забываю.

В общем, дела я свернула быстро. Мудро решила особо не готовиться к новому свиданию. Шок – это по-нашему. Пусть новый кандидат оценит меня, так сказать, без продуманного макияжа, причёски и красного платья.

Нет, я не собиралась отправляться неглиже, а совсем немного видоизменила образ офисной крысы: распустила волосы и накрасила губы. Я даже не озаботилась сменить очки на линзы. Заморачиваться и менять наряд – тоже. Лишь сменила блузку на поярче: надела коралловую. Люблю иногда выделяться. Не ярко-алый, конечно, но тоже ничего.

Новый кандидат в мужья даже позвонить не захотел. Он был убеждён, что опознает меня по одному-единственному доминантному признаку: он знал, что я блондинка.

Это меня весьма повеселило, особенно, когда я обнаружила, что в зале околачивается три блондинки минимум. Какая нынче забавная зима, однако: даже вечером есть желающие приобщиться к историческим ценностям.

В музее я сто лет не была. Помнится, когда-то во студенчестве сюда заглядывала, но абсолютно не прониклась духом истории, да и сейчас, признаться, мысли мои были направлены не туда. Сделав усилие, я всё же сфокусировала взгляд на экспонатах, чтобы не пялиться на мужчин и гадать, кто же из них тот самый «шикарный».

– Здравствуйте, Илона, – падает мне на плечи незнакомый мужской голос. Уютный такой, чуть глуховатый, низкий.

Вот, значит, как. Я тут крота изображаю, а некоторые даже имя моё знают. Вот тебе и свидание «вслепую». Поворачиваться я не спешу. По всей видимости, меня развели.

– Так и будете стоять ко мне спиной? – кажется, он иронизирует, но по-доброму. – Но если вам так проще, можете не оборачиваться. У вас отличная фигура, есть на что полюбоваться.

Естественно, после этих слов я всё же сделала разворот на сто восемьдесят градусов.

Он высокий. Глаза у него тёплые, карие. Улыбка на пухлых губах. Модная причёска. Что-то такое в нём… из разряда элитных самцов.

«Видимо, баловень судьбы», – поджимает губы Песси.

«Золотой мальчик!» – не унывает Опти.

– Юрий, – представляется он, рассматривая меня внимательно. Это какой-то странный взгляд. Не мужской, когда тебя оценивают, а… сложно объяснить. Будто этот мужчина пытается что-то понять для себя.

– Моё имя вы уже знаете, – не сдержавшись, слегка язвлю я.

– Не обижайтесь, – качает он головой. – Это была идея Инны познакомить нас именно так, но я знал, кто вы.

– Мы где-то встречались? – вглядываюсь я в него пристальнее. Нет, лицо определённо незнакомое, но ощущение, что я где-то его уже видела, только крепнет с каждым словом.

– Можно и так сказать, – разводит он руками, улыбаясь. – Я был на выставке Белова, где Ястребовский для вас картину приобрёл.

Всё ясно. Как только ты становишься интересной хоть одному мужчине, как другие тут же пытаются в тебе что-то такое разглядеть. Ну, как же: что во мне? Что такого, за что кто-то готов вывалить несколько миллионов?

– Вы не то только что подумали, – качает он головой и протягивает руку раскрытой ладонью вверх. – Пойдёмте? И, скажите, пожалуйста, так ли вам важно общение с историей? Может, поступим более традиционно? Сходим в ресторан, например.

– Ужин – это замечательно, – не стала ломаться я. Он угадал моё самое горячее желание, а поэтому я готова была простить ему обман. Или хитрость. Уж это как посмотреть. – И о чём я подумала, смею спросить?

Я вложила в его ладонь руку. Тёплое надёжное пожатие. Приятно. Я не очень люблю чужие прикосновения, но Юрий не подавлял и навязываться пока что не спешил, а поэтому я готова была пойти на контакт. Особенно, если мы сегодня всё же поужинаем.

Правда, мне было с кем ужинать: господин Ястребовский усиленно названивал мне по телефону. Вчера и сегодня. Вчера я с ним разговаривала, сегодня решила игнорировать. Я девушка стойкая. Пусть немного остынет.

«Стойкая она, ой, держите меня, а то со смеху помру! – стонал Песси. – Это потому что не тот звонит. Вот позвонил бы тот, отвечала бы сразу, не ломаясь».

– О том вы подумали, Илона, будто я заинтересовался вами, потому что господин Ястребовский устроил громкое шоу.

– А это не так? – уточнила я.

– Нет, не так. Позвольте я вас подвезу. А вашу машину потом мой водитель подгонит к ресторану.

Интересно. Очень. Водитель. Круто. Я согласилась. Интерес рос в геометрической прогрессии. Юрий меня заинтриговал.

Ресторан он тоже выбрал не первый попавшийся. По всему видно, подготовился. Но я ломаться не стала – почему бы и нет? Хорошая еда, разговор. И, может, я всё же узнаю, в чём прикол. У таких мужчин не должно быть проблем с выбором жены. Как и у Ястребовского. Но у того свои причины, он их озвучивал. Было бы неплохо узнать, что ищет такой мужчина, как Юрий.

– Почему брачное агентство? – спросила я, как только для нас накрыли стол.

– Ищу то, чего не могу найти сам? – снова мягко улыбается он.

– Это так сложно?

– Как вы догадываетесь, выбор есть. За одним исключением: меня не устраивает меню.

И снова что-то знакомое чудится мне в повороте его головы. Что-то такое тревожно-опасное. Это цепляет, заставляет вглядываться в него пристально.

– Мы не могли видеться с вами раньше? – спросила, хоть и не собиралась.

– Думаю, нет. Но, возможно, вы обо мне слышали. Юрий Вересов, – представляется он снова и смотрит, будто пытается душу мою наизнанку вывернуть.

Нет, не слышала. Точнее, не помню. И никакой спасительной информации в мою умную голову не приходит.

– Увы, – признаюсь со вздохом. – Если и слышала, то вспомнить не могу. Но мне почему-то кажется, что я вас знаю. И точно не запомнила на выставке. Как будто очень-очень давно мы ходили с вами вместе в школу или детский сад, – смеюсь, потому что эта мысль кажется мне нелепой.

– Нет, – качает Юрий головой, – ни в школу, ни в детский сад мы вместе не ходили. И даже в университетах учились разных. Но кое-что общее у нас с вами всё же имеется.

Я жду, когда он перестанет говорить загадками, но Юрий словно не видит моего вопросительного взгляда.

– Неприлично богат, не очень счастлив, отчаянно скучаю. Не согласитесь ли скрасить мои суровые будни? Сделать жизнь ярче и привлекательнее? Я одинок. Вы одиноки. Это уже целая куча причин для более тесного знакомства.

– Я после ужина не подаю. Даже если это ужин в таком шикарном ресторане, – брею этого самца на попытке подкатить. Ну, как мне кажется.

– Отлично сказано, – продолжает он омывать меня тёплыми волнами заинтересованно-мягкого взгляда. Невероятно улыбчивый и очень располагающий к себе. Сердцеед и ловелас, наверное. Таким, как он, очаровывать – как семечки лузгать. И тем больше не понятен его интерес ко мне.

– Я подскажу вам, где вы меня могли видеть, а вы за это согласитесь заключить со мной пари, – это уже похоже на подначивание.

– Наверное, я откажусь, – улыбаюсь в ответ. – Не люблю нерациональных сюрпризов и неожиданных фактов. Предпочитаю действовать наверняка. И большее, на что я способна, – это свидания вслепую. Великая авантюра для такой неромантичной особы, как я.

Он куда-то смотрит в сторону. Будто ждёт чего-то, а затем снова возвращается взглядом ко мне.

– Тогда я сделаю это просто так. Фамилия Островский вам ни о чём не говорит?

Первый порыв – встать и уйти. Потому что мне на миг кажется, что вся эта встреча – розыгрыш или фарс. Но задница моя намертво прилипает к стулу, потому что я по-другому вглядываюсь в его лицо.

– Юра? – переспрашиваю, будто только что его увидела и «узнала». В его глазах стоит неродившийся смех.

– Юрий Вересов, – склоняет он голову, представляясь ещё раз.

– Вы тот самый брат Богдана? – спрашиваю я, чтобы уж наверняка.

– Ну, скажем так: у нас один биологический отец. Сложно как-то назвать братом человека, с которым никогда не был знаком.

«Вот это номер!» – аплодирует стоя Опти.

«Ох, не к добру это всё, не к добру», – заводит унылую шарманку Песси.

– А что за пари вы мне хотели предложить? – спрашиваю я, пытаясь переварить услышанное.

Надо же. Юра. Тот самый. Просто отвал башки!

Глава 15

Богдан

Не знаю, какой там снайпер работает, в этом агентстве, а только перезвонили мне быстро, буквально и полчаса не прошло.

– Добрый вечер, Богдан Артёмович, – проворковал приятный женский голос, – рады видеть вас в клиентах нашего агентства. Меня зовут Инна Андреевна Дубцова, и я сваха.

Не знаю, какая она сваха, но, видимо, приёмами скорочтения владеет. Агентство быстрого реагирования. Восторг. С долей сарказма, естественно.

– Вы хорошо мою анкету изучили? – задаю резонный вопрос, потому что сижу не в духе в свете последнего сообщения Галочки: меня бесит, что Бояркина с кем-то встречается, но я стойкий парень, могу это пережить. Зная Бояркину, она не станет в омут с головой. Когда это меня не касается, естественно. Со мной можно всё. И даже больше.

Спустя одиннадцать лет, я всё же не могу быть стопроцентно уверен во всём, а поэтому мне всё же нужно действовать, а не сидеть на заднице ровно. Вариант с цветами и коленопреклонённой позой избит, действенен, но настолько туп, что мне банально скучно идти этим проторенным путём.

Я должен её завоевать и отбить. У всех. А заодно поотбивать у этих мужиков желание встречаться, пялиться, ухаживать, строить планы на мою женщину.

– Думаю, самое главное я увидела, – осыпает меня серебряным смехом сваха на том конце телефона. – Именно поэтому позвонила сейчас, а не через день, два, неделю или год. Вы уверены, что хотите именно этого?

– Как никогда! – произношу веско и бескомпромиссно, чтобы сомнений не оставалось: у меня самые серьёзные намерения.

– Но вы же понимаете, что наша клиентка может быть против? Возможно, вы не в её вкусе, а поэтому я бы предпочла выяснить все нюансы, прежде чем дать «добро» на встречу.

– Послушайте, Инна Андреевна, – проявил я чудеса терпения и толерантности. – Много лет назад мы с Илоной были парой и расстались по недоразумению. С вами или без вас я добьюсь, чего хочу, потому что ничего не закончилось, понимаете? Поэтому я прошу вас об одном: подыграйте мне.

– Зачем такие сложности? – гнёт она своё. Железная такая девушка – уххх! – Не проще ли решить все проблемы и недоразумения одним махом, а не устраивать сложные многоходовки?

– Да, вы правы. Всё можно решить быстро и кардинально. Но разве это запомнится? Может, гораздо зрелищнее будет, если я её завоюю снова? К тому же, вашими молитвами, вы ей уже второго мужика подсовываете. Надеюсь, хоть второй – пузатый и лысый?

– Молодой, красивый, богатый, успешный, – педантично перечисляет эта замечательная сваха. То у меня голова болела, а теперь и подавно распухла и пригрозила взорваться в ближайшее время, если я немедленно не возьму бразды в свои руки.

– Ну, вот и я тоже: и внешне и душой красив. Тем более, в её вкусе. А попросту – она меня любит.

– А вы? – ей бы следователем быть и вести допросы. Въедливая какая…

– А я не просто люблю её. Я жить без неё не могу, – заявляю без запинки.

На том конце эфира повисает пауза. Крохотная, наверное, но на миг мне кажется, что Инна эта Андреевна тупо отключилась и не хочет со мной разговаривать. Не очень приятный момент.

– Ладно, – оживает динамик, и я понимаю, что не дышал. – Иногда, вы правы, следует послушать интуицию, а не свод правил, которые мы с вами нарушим. Я готова вам подыграть с одним условием: вы дадите добро на опубликование вашей лав стори на нашем сайте. В подробностях.

– Что имеется в виду под подробностями? – включаю я дельца, готового торговаться до последнего, чтобы выбить наиболее выигрышные позиции.

– Ничего неприличного, – спешит успокоить меня она. – Нас интересует история вашей любви – от начала и до конца. Романтическая история… – сладко тянет она. – Думаю, вам будет что рассказать. И это станет замечательным пиаром нашего агентства!

Ну, как бы я её понимаю. Логично. Каждый хочет что-то урвать для себя. Именно поэтому я иду ва-банк.

– Вы мне скажете, с кем и где сегодня встречается Илона, а я вам торжественно обещаю: вы получите наиподробнейшую историю, насколько это вообще возможно. Я даже готов взять вас крёстной феей нашим с Илоной детям.

– Оч-чень интересное предложение, – снова смеётся Инна Андреевна. – Знаете, я могу сказать вам место. Всё остальное – нарушение профессиональной этики.

Тоже логично. И я согласился, а потом, сорвавшись, летел через полгорода, чтобы попасть в исторический музей.

Наверное, я выглядел, мягко говоря, не совсем адекватно, потому что как бы время работы музея заканчивалось, но бабулька на кассе безропотно продала билет и проводила меня долгим внимательным взглядом.

Конечно, эта лиса, Инна Андреевна Дубцова, дай ей господь долгих лет жизни, схитрила. Она уверенно назвала место встречи, потому что, видимо, знала: ну какой дурак будет торчать в этом, пусть и местами интересном, но достаточно унылом месте.

Что вообще за манера – эти выставки, музеи и прочие культурные места? Помнится, моя Бояркина любила танцевать, с удовольствием ходила в кино, на боевики, лопала мороженое и обожала аттракционы. Никогда не замечал в ней тяги к высокому искусству.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но столько лет прошло… кто знает, какие у неё пристрастия появились? Я-то её помню двадцатилетней девчонкой. А у взрослой Илоны вполне могли появиться другие предпочтения.

В общем, я опоздал. Будь я в здравом уме, не наматывал бы километраж по городу, как голодный пёс в поисках счастья. Но я как вышел из себя после разговора с бабулей, так до сих пор и не вошёл назад.

Исторический музей я покинул в глубоких раздумьях. У меня оставалось два варианта: а) позвонить Бояркиной; б) торчать под её домом.

Оба варианта мне не нравились.

Именно в этот момент позвонила добрейший души человек – сваха Инна Андреевна.

– Полагаю, вы зря проехались до музея, – она даже не скрывала, почему так легко согласилась сдать координаты встречи. – Но, думаю, никакие доводы не подействовали бы. Именно поэтому предлагаю устроить завтра свидание для вас. На Илоне Александровне мы обкатываем новую уникальную методику «свидания вслепую».

Ой, новая методика… со старыми дырками. Но кто я такой, чтобы высказывать свой скепсис? К тому же, завтрашнее свидание меня вполне устраивало. Нужно только сегодняшний вечер пережить да ночь простоять. С утра будет легче – работы выше крыши.

– Ваша девушка не будет знать, с кем встречается. А всё остальное уже зависит от вас. Надеюсь, вы будете вежливым и корректным? Не станете выяснять отношения и устраивать скандалы?

Буду, я буду спокоен, как Будда, и вежлив, как король. Я даже склонен принять все эти свидания как должное: Бояркина имеет право кровь мою попить в разумных пределах.

И пока я согласовывал место встречи и занимался самобичеванием, на второй линии упорно, как носорог, пробивался Стёпа Белов, пардон – мистер Стефан. Что ещё этому упырю надобно? Мало он огрёб на своей знаменитейшей выставке, о которой если и будут вспоминать, то только потому, что какой-то чудак на букву «м» купил его картину за тринадцать миллионов?

Прощание с сердечной Инной Андреевной вышло скомканным.

– Что ты хочешь, Стёпа? – спросил я, не особо заботясь о децибелах. Получилось громко. Я даже сам себя оглушил собственным гарканьем.

– Слушай, – начал мямлить Белов, – ну, я только спросить хотел… Вот для меня муза – табу, а другим встречаться и руки ей целовать можно?

Это как дерьмо на вентилятор – во все стороны.

– Адрес! Быстро! – рыкнул я ещё громче и услышал, как страдальчески вздохнул Белов.

А нечего тут ябедничать! Я ведь и не собирался! Но раз на ловца и зверь… то какой охотник в здравом уме отвернётся от дичи?..

Илона

– Поздно, – говорит брат Островского, улыбаясь. – Слишком поздно. Все предложения действуют тут и сейчас, и если вы не захотели принять пари, оно становится не актуальным. Давайте просто насладимся едой, этим вечером, беседой. Здесь весьма недурно готовят. Я бы и вина вам предложил, но, боюсь, вы будете смотреть на меня строгим взглядом и рассказывать, что вы за рулём. На водителя не согласитесь, на такси – тоже. Проводить себя не позволите.

– Какой, однако, у вас живописный портрет получается! – воскликнула я тихонько, чтобы не привлекать внимание окружающих. – Вы изучали моё досье долгими зимними вечерами, когда умирали со скуки? Постойте, ничего не говорите. Я сейчас угадаю: вы читали его, когда не могли уснуть. Прекрасное снотворное, правда?

Он смеётся, не скрываясь. Весёлые чёртики пляшут в его глазах. Они у него другие – карие. У Островского – синие. Да и вообще схожести у них немного, разве что пристально присматриваться и сравнивать. Но, может, потому что Юра всё равно неуловимо похож на Бодю, он мне нравится. Я готова ему простить некие вольности, хотя, если не придираться, ведёт Вересов себя очень хорошо.

Он… интересный, – понимаю я где-то между салатом «Нисуаз» и сливочным супом. Лёгкий, общительный, обаятельный.

– Перейдём на «ты»? – предлагает Юрий, поднимая бокал с соком. – Вина не пьём, но целоваться обязательно. Я настаиваю.

Ну, а почему бы и не попробовать ещё и с ним? Кажется, жизнь задолжала мне по части экспериментов.

«Как бы не соскребать потом экскременты», – язвит Песси.

«Даже если это случится, я точно знаю, кто будет этим заниматься! – радуется Опти и тычет пальцем в собрата по вечному спору. – Кто спрогнозировал, накаркал, тому и кнут! Именно поэтому я думаю только о хорошем!»

Вот согласна. Это всего лишь маленький поцелуй.

– Решайтесь, Илона, – заманивает в сети змей-искуситель. – Это не так страшно, как вам кажется.

– Кто сказал, что я боюсь? – приподнимаю бровь. – Я просто переборчивая очень. И на первом свидании не люблю всякие вольности. Но если учесть, что заочно мы знакомы больше десятка лет, наверное, всегда можно сделать исключение из правил.

– И что же вы слышали обо мне? – крутит Юра бокал в руке и никуда не спешит. Олимпийское спокойствие и уверенность в том, что всё будет, как он хочет, а я никуда не убегу.

– Практически ничего, – говорю правду, потому что всё так и есть. – Однажды Богдан сказал, что, кажется, у него есть брат Юрий, меньше его на три года.

Оказывается, мозг – это свалка всяких нужно-ненужных фактов. Спроси меня вчера об этом, и я могла не вспомнить, а сейчас охотно выдаю информацию, которая каким-то чудом зацепилась в дальних уголках памяти.

– А ещё, что у отца Богдана была женщина на стороне, когда ещё была жива жена.

Вот об этом я зря сболтнула. По инерции.

Вересов не сердится, не смущается. Только улыбаться перестаёт.

– Мама не знала. А когда узнала, было поздно. Молоденькая совсем. А Островский – опытный зубр. Наверное, это не оправдание, но она ничем не отличалась от других наивных девушек, которые почему-то верили в любовь и прочие атавизмы.

– Вы считаете чувства атавизмом? – смотрю на него с интересом и понимаю: за внешним спокойствием не равнодушие, а трагедия. То, чего мало кому покажешь.

– Я считаю, что мама тогда поступила правильно. Я очень горжусь ею и никому в обиду не дам. Итак, переходим на «ты»? – резко сменил Вересов тему, и я кивнула.

Простой ритуал – руки перекрестить, пригубить из стаканов (раз бокалы сегодня нам не доступны), коснуться губами губ. Маленький поцелуй. Ну, я так считала. Вересов видел это несколько иначе.

Он охотно целует меня по-настоящему, по-мужски: жарко, властно, настойчиво. Засасывающий в омут поцелуй, в котором хотелось бы раствориться. Наверное. На земле существовал единственный человек, от которого я теряла голову и отключалась, когда он меня целовал.

Юра почти идеальный. Возможно, с ним бы и могло что-то получиться. Целуется он классно. Но я кручу все эти мысли в голове, целуясь с ним, а значит, мозги мои на месте и благосклонно обо всём этом рассуждают.

«Мозг, выключись!», – прошу я его и закрываю глаза, пытаясь плыть по волнам поцелуя. Недолго. Потому что какая-то сила разрывает контакт, и я вместе со стулом отъезжаю куда-то в сторону.

Возможно, я бы упала. Чьи-то заботливые руки стул мой попридержали, чего не случилось со стулом Вересова: тот грохнулся, как стокилограммовая мадам, в обморок – громко.

– Ты что себе позволяешь? – дышал холодной яростью Островский (а это был именно он), высверливая дыры в брате по отцу.

– Муза, не хотите ли отойти подальше? – пробормотал кто-то почти мне на ухо. – А то не ровен час…

Белов. Его я тоже узнала. Это он не дал моему стулу потерять равновесие.

– Спасибо, но я как-нибудь сама разберусь, – говорю очень вежливо и поднимаюсь. К губам намертво приклеилась улыбка. Наверное, это шок.

К нам спешат два амбала во фраках – секьюрити. Скандальчик. Посуда разбилась. Чёрт. Я так и не попробовала основное блюдо, Юра очень нахваливал. И до десерта не дошли – какая жалость!

– Богдан! – окликаю я Островского. Он тут же, теряя хватку и боевую позу разъярённого папуаса, поворачивается ко мне. – Всё в порядке, ребята, – улыбаюсь я, как кукла, подошедшим охранникам. – Небольшое недоразумение.

– Да, всё хорошо! – подтявкивает, как шакал Табаки, господин Белов.

– Значит так, – цедит Островский Вересову, – развлёкся? Поужинал? На этом всё.

С этими словами он кидает деньги на стол и хватает меня за руку.

Мне бы воспротивиться, но не хочется ни скандалить, ни привлекать к себе внимание общественности. К тому же, я с ужасом понимаю, что нас снимают. Это кошмар какой-то. Становиться снова звездой Ютуба не хочу и не желаю.

Я кидаю виноватый взгляд на Юру. Тот мягко мне улыбается.

– Я позвоню, – произносит он одними губами и прикладывает руку к уху, давая понять жестом, что выходка Островского его не тронула и не испугала.

Островский рвётся вперёд, как ледокол, сметая всё на своём пути. Я почти бегу за ним вслед. Ну, всё же его шаг и мой – две большие разницы.

Мы молча одеваемся в фойе. Я чувствую, как закипаю. Щёки наливаются жаром. Ну, погоди, Островский. Мы сейчас выйдем и…

Как только за нами закрываются двери ресторана, я вырываю руку, собираясь высказать я всё, что о нём думаю.

Ноги у меня разъезжаются. Зима. Скользко. Островский кидается наперехват.

Хорошо падать, когда у тебя есть надёжная подушка в виде большого Боди. Он меня спасает. Принимает удар на себя. А я сверху. Лежу, сдувая яростно волосы, что растрепались и упали на глаза.

– Замри, Илон, не ёрзай, – командует Островский и неожиданно улыбается. Такой абсолютно дурацкой улыбкой, что вмиг вышибает из меня всю ярость и слова, что я собиралась ему сказать.

«Упс!» – хихикает Опти.

«Сейчас они снова сойдут с ума, а потом она опять будет плакать в подушку», – вздыхает горестно Песси.

«Цыц!» – гоню их прочь и пытаюсь сползти с Бодиного тела. Тело сопротивляется и надёжно обхватывает меня лапищами.

– Неа, Бояркина, не пойдёт, – счастливо улыбается Богдан. – Я получил травму, спасая твою жизнь, а поэтому ты обязана будешь за мной ухаживать.

Я напряжённо вглядываюсь в его абсолютно безмятежное лицо.

Он что, головой трахнулся?!

Глава 16

Богдан

Чтобы не получить бурю в стакане воды, когда ты во всём виноват и вообще злостный редиска, нужно прикинуться либо больным, либо пострадавшим. А лучше – и то и другое сразу.

Сбить с толку. Обезглавить гидру. Завоевать женщину без единого выстрела легко, нужно лишь надавить на правильные точки.

Почти все слабые места Бояркиной я знал.

Во-первых, я её спас. Кто знает, что было бы, упади она лицом вниз?

Во-вторых, я принял удар на себя, и теперь мой персональный «удар» лежал на мне и отчаянно ёрзал, заставляя нижнюю чакру приходить в ужас и замирать от восторга одновременно.

Пришлось брать и её, и себя в руки. Ну, и заодно надавить, куда нужно, чтобы слегка Бояркину потроллить. Другими способами сбить её боевой накал я пока не мог. Не для военно-полевых условий альтернативные способы усмирения разъярённой женщины, особенно, когда на градуснике минусовая температура.

– Ты головой ударился, Островский? – спрашивает Илонка осторожно.

Вот обидно, между прочим. Но я хорош. Устроил цирк. Это, положа руку на сердце, вообще на меня не похоже. Но что я могу сделать, если с Бояркиной по-другому не получается?

– Нет, я, кажется, ногу сломал. Или рёбра. Или не пойму. Ты на мне лежишь и локализация боли весьма расплывчата.

– Ты ж сам не отпускаешь, – снова пытается она вырваться, а я лишь крепче сжимаю руки. Моя добыча. Ещё чего. Я заграбастал – до свидания, арриведерчи, гуд бай, оревуар, ауфидерзейн.

– Это мышечный спазм, Бояркина. Реакция организма на удар при низкой температуре атмосферы.

– Какой ты умный! – восхищается она не без сарказма. – Но давай, постарайся, а то завтра по всем Ютубам расскажут, что мы с тобой занимались сексом на пороге элитного ресторана.

– Тебя волнует общественное мнение? Зря.

В общем, пришлось сдаваться. Руки я разжал. Илону словно ветром снесло, а мне пришлось, кряхтя и охая, пытаться подняться.

Реальность оказалась жестокой. Я даже не ожидал.

– Кажется, я ногу повредил. То ли вывих, то ли перелом.

– Издеваешься? – щурит она глаза, но я вижу: уже тревожится. Хоть какой-то плюс во всей этой дурацкой ситуации.

– Нет. Хотел бы соврать, но нет.

– Тогда поехали в травмпункт, – вздыхает она, подставляя мне плечо. – Хорошо, что у меня машина.

В общем, да. Потому что на своей я сейчас вряд ли уеду. Такси – альтернатива, но Илонка хочет со мной возиться, а кто я такой, чтобы отказываться?

Нога болела и дёргала. И как бы я ни храбрился, пришлось стискивать зубы, чтобы не показать, что я тряпка и не умею терпеть боль.

– Перелома нет! – заявил немного сумасшедший доктор, кажется, слегка навеселе. Вывих!

Он словно радовался, что я вот так облажался. И дёрнул он ногу мою многострадальную с садистским удовольствием. Так, что искры из глаз. Я застонал – не выдержал. А про себя орал дурным голосом и произносил непотребные слова. Из глаз брызнули слёзы.

В общем, это, конечно, не позор, я всё же герой-спаситель, но перед Илонкой хотелось выглядеть мужественным и непоколебимым. Вышло так себе, но, кажется, я всё же низко не пал в Илонкиных глазах. Кажется, она чувствовала себя виноватой.

– Это всё из-за меня, – сказала она, когда нас отправили подобру-поздорову.

– Ты тут ни при чём, – мужественно принял я ответственность на себя. – Если уж совсем честно, то, не заявись я в ресторан, вообще могло ничего не случиться.

– Или на твоём месте могла оказаться я, – продолжала есть себя поедом Бояркина.

– Отвези меня домой, – скрипнул я зубами, понимая, что нужно как-то поставить точку в этом дурацком дне.

Душа требовала иного. Тело тоже. Но у тела появилась совершенно другая задача: терпеть боль и беречь конечность. Обезболивающее – вещь прекрасная, но я понимал, что туда-сюда и действие его закончится. А выглядеть жалким страдальцем в Илонкиных глазах я не хотел.

Это куражиться и выделываться можно. А когда всё происходит на самом деле, то становится как-то не смешно.

– Пойдём, я помогу тебе до квартиры добраться, – сказала Илона, как только мы к моему дому подъехали.

Собственно, я и сам как-нибудь доковылял бы, но её забота мне приятна.

– Зайдёшь? – приглашаю, распахивая дверь.

– Ненадолго, – соглашается Бояркина, а я готов лезгинку станцевать, невзирая на боль в лодыжке.

Рано радовался.

– Я поговорить хочу, – чинно уселась она на диванчике и руки на коленях сложила.

Неприступная. Когда Илона такая, к ней не подкатишь. Но, если честно, я и не собираюсь, потому что у меня гораздо большие планы на неё. Всё остальное успеем, но чуть позже. Подождать иногда – получить главный приз, а не скакнуть по верхушкам, как козёл, сбить листья и застрять в ветках, ничего не добившись.

А у меня самые серьёзные намерения. Полагаю, в роду у меня был кто-то из ослов или баранов, потому что упрямство и твердолобость просматривались без бинокля и других увеличительных приборов. Я хотел сделать всё нестандартно и правильно. Чтобы показать, что всё не просто так, а раз и навсегда. Ну, и заодно признать вину, чистосердечно покаяться

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Что мешало сделать это сразу? Сложно сказать. Наверное, произнести «я дурак» было бы проще, но безумно трудно. Это как кожу снять. Ведь из-за меня мы расстались на долгих одиннадцать лет. Из-за моего характера и неумения ей верить.

– Я тебя внимательно слушаю, – произношу, усаживаясь поблизости, но так, чтобы не дотянуться.

– Мне не нравится, что ты меня преследуешь, – говорит Бояркина слишком прямолинейно. – То, что ты сегодня устроил в ресторане, недопустимо. Вообще ни в какие рамки не лезет.

– А целоваться с чужим мужиком – допустимо? – интересуюсь холодно. – Позволять на первом свидании подобные вольности – в порядке вещей?

– Ну, он не совсем уж и чужой, – тупит она глазки в пол, и я чувствую потребность вернуться назад и надрать, как следует, задницу этому засранцу.

– Правда, что ли? – смотрю на неё пристально.

– Это твой брат Юрий, – выпаливает она, словно великую сенсацию сообщает.

– И поэтому он априори становится родным? – выдыхаю, стараясь не заморозить свою квартиру. Мне она, между прочим, нравится. Как-то не улыбается мне жить в морозильнике с сосульками на потолке.

– Ты знал, – произносит Илонка чуть слышно и смотрит на меня во все глаза, будто у меня вторая голова выросла или звезда во лбу появилась.

– Ну, знал не знал, а узнал, – сообщаю очевидное. – То, что нас не представили в высшем обществе друг другу, не означает, что для меня остался тайной его великолепный образ. Я в курсе, как он выглядит. Папка ему наследство оставил – зачем-то сообщаю совершенно лишнюю информацию. – Так что да, газеты-журналы-интернет-издания нехило прошлись по этой новости, когда она была актуальной.

Бояркина на какое-то время выпадает из пространства – задумывается. Крепко так, надолго.

– Ты именно о Вересове хотела со мной поговорить? – вырываю я её из объятий глобальных дум, когда мне надоедает смотреть на «птичку» между её бровей.

Нет. Любоваться ею можно долго, но не тогда, когда она погрузилась в мысли о постороннем мужчине.

– Как бы да, – поднимает Илона глаза. – И раз ты в курсе, то, может, вам стоит пообщаться?

Ещё чего не хватало.

– Ну, я в том смысле, что, кажется, он со мной на свидание из-за тебя пошёл, – вздыхает она.

Глупая. А ещё до сих пор неуверенная в себе девочка. Но мне это только на руку.

– Я ведь не бегаю и не прячусь. И если бы ему позарез нужно было со мной увидеться, то мир бы не перевернулся в тот миг, когда бы он переступил порог моего офиса или набрал меня по телефону. А звать девушку на свидание ради сомнительной встречи с якобы братом, глупость.

– Он не якобы, Богдан, а твой брат, – говорит Бояркина строго и поднимается. – Я пойду, пожалуй. Поздно уже. Будь здоров и оставь уже меня в покое.

Она уходит, а я даже не скачу на одной ноге за ней вслед. Выдержка. Спокойствие. Великий Дзен.

Это она не в курсе, что у нас завтра свидание. А я вот знаю. И поползу на эту встречу даже по-пластунски, чёрт меня подери!

Илона

Последние годы я не очень любила Новый год. Встречать его приходилось либо с родителями, либо с Веретенниковыми. Пару раз встречала в гордом одиночестве, и ничего хорошего в том нет. Вся эта суета, суматоха, акции, скидки, мерцающие гирлянды навевали на меня тоску, но каждый год я шла по магазинам и выбирала подарки.

Именно на сегодня я запланировала такой поход. Промчаться, сделать дело, поставить «галочку» и забыть до того момента, когда нужно эти самые подарки вручить.

– Как ваши дела? – осторожно поинтересовалась Соня.

– Отлично, – нацепила я на лицо сияющую улыбку. Ну, это я так считала. У Сони, видимо, сложилось другое впечатление. Мне только жалости этой девчонки не хватало для полного счастья.

Вчера я ушла от Островского в несколько раздрызганных чувствах.

Во-первых, он вызывал жалость. Хотелось прижать его к груди и никуда не отпускать.

Во-вторых, он не делал попыток меня соблазнить. Ну, не считая нашего полупозорного валяния на пороге ресторана. Я ведь чувствовала, можно сказать, заинтересованность одной небезызвестной части тела, которую скрыть не смогло ничто.

В-третьих, разговор у нас как-то не задался. Тема брата его не взволновала, и понятно, почему. Умом я понимала: семейные трагедии – всегда тема скользкая. А сердце почему-то вчера захотело иного: чтобы они общались – Бодя и Юра. У него ведь никого не осталось, кроме бабы Али. Это же так страшно – быть одному, когда ты никому не нужен, одинок, неприкаян. А семья – это всё же семья.

Кажется, я переступила черту и сунула нос, куда не следует. Он мне как бы дал это понять, хоть и не сказал явно.

Ну, и, в-четвёртых, я надеялась, что он меня остановит. Хотя бы попытку сделает. Но нет. Даже не шевельнулся.

Я понимаю, что ему тяжело, но понимать – одно, а чувствовать – совершенно другое.

На фоне всех этих катаклизмов я находилась в очень расстроенных чувствах, когда хочется какао, любви и на ручки.

Последнее, наверное, вполне осуществимо. Да и первое-второе тоже не исключено: Ястребовский не оставлял попыток завязать со мной более тесное знакомство. С утра от него принесли букет-веник в особо крупных размерах. Там вполне на погребальный венок хватило б, почему-то подумала я, когда это чудо флористики припёрли в приёмную.

– Это от Островского? – спросила Соня и испугалась. Бросила на меня взгляд умирающей газели.

– С чего ты взяла? – почему-то разозлил меня этот вопрос. Наверное, потому что букет был не от него.

– Он мне однажды такой же подарил. То есть похожий. То есть ничего не подумайте – это был знак вежливости и способ попросить прощения. Мы с ним… немного общий язык не нашли.

Она смущалась и лепетала, а у меня внутри что-то такое росло снежным комом и рвало на части. Видимо, ледокол, способный раздавить всех, кто на его пути встаёт, и не заметить этого.

– Нет, это не Островский, – сказала я холодно. – Ты удивишься, но свет клином на нём не сошёлся, и в мире существует очень много импозантных, вежливых, богатых, свободных мужчин, жаждущих любви, внимания, ласки.

Я перечисляла это всё с наслаждением, и неожиданно поняла, что меня отпустило. Стало легче. А и правда: всё так и есть. Сейчас позвоню, намекну, да Ястребовский с радостью прискачет на лихом коне, чтобы вызволить меня из темницы собственных комплексов и страхов.

Но звонить я, конечно, не стала. Позвонил ближе к обеду Юра Вересов.

– Привет, Илон. Давай встретимся?

Вот так, просто, без лишних реверансов. Хороший мужчина, правильный. К тому же, лёгкий и коммуникабельный.

– Не могу, – поймала себя на том, что улыбаюсь. – У меня сегодня запланирован поход по магазинам за подарками.

– Хочешь, я составлю тебе компанию?

Мне хотелось. Но подарки я привыкла выбирать сама, не основываясь ни на чьём мнении. Более того, советчики меня раздражали, а порой бесили. Например, с подружкой Людой я предпочитала даже в супермаркет за продуктами не ходить. Она вечно лезла с советами о здоровом питании, рассказывала кучу историй каких-то своих знакомых, начинала вспоминать рецепты блюд и без конца пыталась навязать что-то не то.

– Нет, это своеобразный ритуал, который бы мне нарушать не хотелось.

– Тогда я позвоню вечером, расскажешь, какие крутые подарки ты купила.

– Договорились, – я вдруг поняла, что не просто улыбаюсь, а рот растянут от уха и до уха.

Ну, приятен он мне. Интересен, наверное.

Но поход поломался на корню, как только на телефоне высветился очередной звонок.

– Илона, дорогая, – ворковала Инна Андреевна Дубцова, – этот квест нужно пройти до конца.

– Только не сегодня! – взмолилась я, понимая, что последует за её мягким тембром.

– Именно сегодня. Ещё одно свидание вслепую. Наша методика уникальна. Вот вы, например, можете фыркнуть и сказать, что свидания вслепую практикуют везде и давно. Да, это так. Но именно вот такой темп позволяет определиться достаточно быстро. Мы делаем блиц-криг, молниеносную атаку, когда мозг должен попасть в состояние стресса и сконцентрироваться, чтобы сделать самый правильный выбор.

– От стресса только ступор может настать, а мозг впадёт в кому и не выкарабкается, если на него так давить. Это ж практически изнасилование! У меня были планы, Инна Андреевна, пощадите!

– Это замечательная тактика. Когда вы будете стоять перед алтарём, не забудьте вспомнить меня. А планы… на то и существуют, чтобы их менять, корректировать, переписывать. Я вас очень прошу. Это важный этап в нашем общем деле.

И я согласилась. Даже не думала, что настолько мягкотела и не способна отказать. А может, она меня зазомбировала. Потому что обычно я умею настаивать на своём. А уж планы меняю крайне редко.

Хвала всем богам, сегодня обошлось без культурно-массовой программы. Мне предстояло встретиться с новым кандидатом в ресторане. К счастью, не в том самом, где мы вчера с Вересовым целовались и скандалили с Островским.

Это был милый итальянский ресторанчик. Когда-то мы любили с Бодей сюда ходить. Я как только подъехала к нему, сразу вспомнила. Мы и бывали здесь раза три от силы, а вот не забыла. И чудо, что через одиннадцать лет он до сих пор существует, не сгинул.

Тут мило, почти по-домашнему уютно. Здесь кормили всегда вкусно, с душой. Настоящей пиццей, приготовленной на поленьях. Отличными спагетти под разными соусами. А тирамису вызывал во мне священный трепет. Именно о десерте я подумала в первую очередь, как только переступила порог ресторанчика.

За отдельный столик меня препроводили. Складывалось впечатление, что меня ждали. Однако, кандидат в женихи показываться не спешил. А другим словами – тупо опаздывал. Ненамного – минут на пять. Но моя пунктуальность нервно била копытом в район виска. Я терпеть не могу опоздунов. И только поэтому мне уже всё не нравилось.

Возможно, поэтому я решила посидеть ещё пять минут, выпить кофе и гордо удалиться в туман. Испорченный вечер. Лучше бы я подарки выбирала.

Как только я подумала об этом, в зале мелькнула знакомая фигура.

Я сжалась. Мне вообще хотелось залезть под штору и не отсвечивать.

Он что, совсем с ума сошёл?!

Естественно, это был господин Островский собственной персоной.

– Привет, Илон, – сказал он, подходя к моему столику.

Нет, видимо, штора мне бы не помогла. Как и паранжа. Как и подземный ход. У него на меня радар, не иначе.

Как хорошо, что этот хмырь, который мне свидание назначил, опаздывает. Впервые в жизни я порадовалась счастливому опоздуну. Как говорится, из всех правил бывают исключения, и никогда не говори никогда!

рядом, окружающим становится нескучно. Вызываем неподдельный интерес. Это всё равно что реалити-шоу бесплатно посмотреть.

– Пожалуйста, – добавляю вежливое слово и уже нормальным голосом. Главное, Бояркина на стул назад упала. Всё остальное преодолеем.

– Я же просила, Бодь. Ну, хватит уже, ладно? Сколько можно? – говорит усталым голосом и смотрит на меня страдальчески.

– А в чём дело, Илон? Ты пришла знакомиться с кандидатом в мужья. Не перенесла встречу, не сказалась больной, не послала сваху куда подальше.

– О чём искренне жалею, – дует она губы. Но я сделаю вид, что этого не слышал.

– Чем я плох? – изображаю глухой пень. – Чем отличаюсь от других кандидатов? Только тем, что ты когда-то меня знала? Забудь. Поговори со мной. Оцени мои явные достоинства.

– И закрой глаза на недостатки, – язвит Илона. – Забыть, говоришь?

Ой, кажется, вот это я зря сболтнул. Женщины… как же трудно следить за каждым своим словом. Ведь каждое из них – оружие, которое в любой момент твоя избранница повернёт против тебя же.

– Образная фигура речи, – спешу исправиться. – Не надо ничего забывать. Я хочу, чтобы мы познакомились заново. Ближе.

– Куда уж ближе, Островский, – бормочет она, а я даю знак, чтобы нам подали заказанный мною ужин. Илонка голодная, а этот ресторанчик выбран мной не зря. Едой, безусловно, её не умаслить, но хотя бы немножко задобрить попытаюсь.

– У каждого кандидата в мужья должен быть шанс. Почему ты отказываешь именно мне?

Имена конкурентов я не озвучиваю. Всегда есть риск выглядеть каким-то местом хуже, чем – не к ночи будут упомянуты – Вересов и Ястребовский. Или наоборот. Но от смены слагаемых сумма не изменяется, хоть тресни. А я, как ни крути, третий кандидат на её руку и сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Знакомиться, говоришь? – окидывает Бояркина меня с головы до ног, что спрятались под столом, долгим внимательным взглядом. – Достоинства? – задумчиво постукивает она пальцем по нижней губе и качает головой. Сомнение так и читается во всём её прекрасном облике. – Надеюсь, тебе есть, что показать. А то я, знаешь ли, девушка привередливая. У меня завышенные требования к кандидатам.

Я чуть воздухом не поперхнулся. Вот зря она так. Я тут пытаюсь всё очень серьёзно и на высшем уровне провернуть, а Бояркина явно на что-то такое не особо высокое намекает. Так и хочется брякнуть, что уж она-то могла изучить все мои достоинства, но перечить ей на этом хрупком этапе, где даже равновесия не наблюдается, – себе дороже.

– Вот и прекрасно, – делаю я вид, что вздыхаю с облегчением. – А начнём, пожалуй, с ужина. Я заказал всё, что ты любишь. У тебя ведь вкусовые предпочтения не изменились? – смотрю на неё с надеждой. Деланной, конечно.

– Подкуп? – щурит она глаза.

– Небольшой, совсем чуть-чуть, – соединяю я указательный и большой пальцы. – Сущая безделица. Мы когда сытые, легче адаптируемся, беседа в нужном русле течёт. Кстати, не грех немного вина.

– Я за рулём.

– Прекрасно работает в городе служба такси, – улыбаюсь я ей вполне искренне.

– Хорошо, – неожиданно соглашается Илона. – Тогда будь готов пройти тест на совместимость.

Это она издевается. У нас идеальная совместимость. Такая, наверное, в природе встречается весьма редко.

– Главное, не заставляй меня через барьеры прыгать, – вздыхаю я тяжело. – Сразу говорю: эту часть развлекательной программы я с треском провалю.

– Договорились, – благосклонно соглашается она и с наслаждением набрасывается на еду.

Так. Пока ничья. Наверное. И есть время для передышки. Илонка всегда ест медленно, а за это время я успею собрать все внутренние ресурсы в кулак и доказать, что вполне способен выдержать её издевательства.

То, что Бояркина решила меня немножко взбодрить, я не сомневаюсь.

Илона

Первое, что я сделала, как только поняла, что Инна Андреевна отправила меня на свидание с Островским, – мысленно разорвала её на несколько мелких клочков.

Ну, нельзя же, в конце концов, быть настолько вероломной! В то, что это случайное совпадение, дикое стечение обстоятельств, я не верила. Гнусный заговор за моей спиной.

Понятно, что перед обаянием Островского не каждый устоит, особенно, если он точно знает, чего хочет. Добивается своего любыми средствами. А то, что он на Дубцову как-то надавил, я не сомневалась.

Оставался лишь вопрос: зачем ему всё это нужно? Если учесть, что расстались мы не айс, а встретились вообще в состоянии войны (интимные моменты вычёркиваем – они как раз чистая физиология, уму не поддаются, происходят спонтанно, и то, наверное, потому, что где-где, а в постели нам с Островским всегда было хорошо).

Я не верила, что его ко мне тянет. Ну, то есть, вероятность есть. На физическом уровне – точно. Но не настолько же, чтобы желание затащить меня в постель заставило его играть в жениха.

Оставался один вариант: Бодя хотел отыграться. Попортить мне нервы. Сделать жизнь невозможной, насколько это в его силах.

Я бы избегала его, обходила десятой дорогой, но мы без конца пересекались, сталкивались, как два магнита. И с каждым разом становилось всё труднее себя от него оторвать.

Это у него планы мести. А я… до сих пор его люблю. И не переставала любить никогда. Это он смог меня вычеркнуть из своей жизни и уехать, жить, работать, преуспевать. А я… ну, тоже не пропала, безусловно, однако так и не сумела забыть до конца, наладить хоть какие-то нормальные отношения с другим мужчиной.

И теперь, когда он так близко, мечтаю об одном.

Он вот сказал: забыть прошлое. И я бы согласилась, если б это было возможно.

Начать сначала – соблазнительно. Именно на этом я и хотела сыграть.

– Квест будет очень простым, – улыбаюсь сладенько Островскому. Так сладенько, что у меня губы слипаются и скулы сводит от усилий, которые я прилагаю, чтобы выглядеть вежливо и немного отстранённо. И в этом совершенно не виноват десерт тирамису, который я поедаю с наслаждением.

– Слушаю тебя внимательно, – Богдан тоже весьма почтителен и не позволяет себе никакого сарказма. А позволил бы, сказала б, что провалил первое испытание.

– И – подчеркну – ты сам этого хотел, – замираю в предвкушении, потому что в этот миг сама идея мне очень нравится. – Забудем о прошлом. Начнём так, будто мы только что познакомились. А всё остальное – как положено.

– Свидания? Совместный досуг? Прогулки под луной? – тут же подхватывает Островский. У него фантазия куда побогаче будет. Ну, опыт, умение очаровывать дам – этого не отнять.

– И никаких: «а помнишь?», «я знаю», «ты всегда любила». Как только ты проколешься, квест проигран, и валишь на все четыре стороны.

– Всё так плохо было в прошлом? – вытягивается у него лицо.

Какой же он… готов тут же сомневаться. Как будто забыл, как нам было хорошо вместе. Сколько радости и смеха мы делили на двоих. И как первое серьёзное испытание закончилось крахом, потому что кто-то не умел доверять, не хотел мне верить…

– Отсчёт времени начинается сейчас, – произношу я жёстко. – Ещё одно слово о прошлом – и будь здоров. Уйдёшь и оставишь меня в покое. Или так, или никак иначе.

Я вижу, как ему нелегко. На лице его отражается нешуточная борьба.

– Ладно, – соглашается он и кивает, – но давай всё же смягчим условия. Право на ошибку, например. Как в сказке о золотой рыбке – три желания. То есть три осечки. Это ж немного? Как ни крути, амнезией я не страдаю и, думаю, это чересчур жёстко, Илон.

– Три – много, – не сдаюсь, продолжая торговаться. Эдак сейчас он аргументированно втюхает мне свои собственные правила и окрутит, как бедную родственницу – глазом моргнуть не успею. – Одна-единственная ошибка возможна. Больше – нет.

– Ну хотя бы штрафное очко, – упрямится Островский. – Как в соревнованиях: ошибся – проскакал на одной ножке круг.

– Куда тебе скакать, скакун ты мой, – вырвалось невольно, я даже язык от досады прикусила. А Бодя приободрился. Ему понравилось. Глаза сверкнули синим-синим. Небось думает, что дело в шляпе.

– У меня тоже есть маленькое условие, – переплетает он пальцы и поглядывает на меня сквозь ресницы. На губах зарождается у него улыбка. – Раз мне нельзя оборачиваться, значит и тебе тоже. Но я не буду столь жесток и привередлив. Сущий пустяк. Штришок к нашему договору.

– Никаких условий! – пугаюсь я, потому что знаю: он запросто способен обвести меня вокруг пальца.

– И всё же так будет справедливо. Каждая твоя ошибка – поцелуй.

– Нет, Островский!

– Да, Бояркина! Справедливость должна быть абсолютной. Иначе это игра в одни ворота. Мне так неинтересно.

– Тогда вон Бог – вон порог, – машу я рукой на выход.

– Но ты же в себе уверена? – гнёт он свою линию. – Раз готова к такому квесту, то условия распространяются в обе стороны. Я не вспоминаю, ты забыла. Заново так заново. Ошиблась – поцелуй. Мой. Тебе и делать ничего не нужно.

– Островский, ты как всегда! – выкрикиваю я в сердцах.

Он мягко забирает мои ладони в свои и целует костяшки пальцев. Так, что я забываю, как дышать. Все слова вылетают из головы, а я превращаюсь в кисель. Горячий густой кисель – делай со мной, что хочешь. Хоть ложкой ешь, хоть на хлеб намазывай.

– Я не могу быть «как всегда», сударыня, – воркует он бархатно, а по мне табунами мурашки бегут. – Мы с вами почти не знакомы. Позвольте представиться: Богдан Островский, тридцать шесть, не женат. Моё одинокое сердце благосклонно смотрит на вас и бьётся, волнуясь. Кто вы, о, прекрасная незнакомка?

– Илона Бояркина, тридцать один, не замужем, – лепечу я ему в тон. А что мне оставалось делать?! Только подыгрывать в дурацкой игре, которую сама же ему навязала. И себе тоже. На свою голову.

– Вы очаровательны. У вас такая красивая улыбка. Попробуйте ещё тирамису и выпейте кофе. Здесь его готовят замечательно.

И я доедаю тирамису. Пью кофе и отвечаю на Бодькины вопросы. Он шпарит не останавливаясь, словно у него там шпаргалка спрятана внутри. Допытывается, слушает меня с неподдельным интересом.

Он не выходит из образа. И безукоризненно проходится по тем «местам», что ему неизвестны: расспрашивает о работе, интересуется моим графиком, выпытывает какие-то мелочи. А я сижу гусыня-гусыней: га-га-га да га-га-га. Врать не могу, сочинять на ходу – не мой конёк. Приходится говорить правду.

– Позвольте, я вас провожу, – протягивает он руку, когда этот бесконечный ужин наконец-то заканчивается.

Первый порыв – не давать ему к себе прикасаться. Но это уже совсем детский сад, особенно учитывая, что мы наконец-то нащупали ступеньку, на которой можно балансировать, не рискуя упасть и расшибиться.

Мы поднимаемся. Бодя страдальчески морщится.

– Больно? – тут же включаю я заботливую мамашу и моментально получаю поцелуй в районе уха.

– Простите, дорогая, почти незнакомая Илона, но откуда вам знать, что со мной? Наверное, именно этот вопрос вы должны были задать прежде всего.

Судя по всему, он меня общёлкает по всем статьям. Но сдаваться я не собиралась. Ещё чего. Раз уж вписались в этот квест, значит пойдём дальше. И уверена: настанет момент, Бодя тоже проколется! А как только это случится во второй раз, я с чистой совестью пошлю его куда подальше!

Глава 18

Богдан

Куда юному безусому солдату против убелённого сединами опытного генерала? Да это просто подарок богов – её квест!

Вначале мне эта идея не понравилась от слова «совсем». Только потому, что всё же много чего нас связывало, и я как бы не желал забывать. С другой стороны, это ж сколько перспектив и возможностей открывалось при переходе в режим «всё заново»!

К тому же, негласно я выборол право ловить Бояркину на осечках и целовать. Она будет осекаться. Не сможет держать нейтралитет. Женщины эмоциональнее и склонны к сентиментальностям куда больше, чем мужчины. А поэтому она будет вспоминать.

К тому же, Илонка – раненая девочка, обиженная мной незаслуженно. А раз так – прошлое будет без конца стоять между нами, хочет она этого или нет.

Я вёл себя безукоризненно правильно. Довёз её на такси домой, распрощался под подъездом, на чашку чая не намекал, хоть и был готов на гораздо большее, чем чинно на кухне чаи гонять. Потерплю. Сейчас главное – не давить на неё, пылинки сдувать.

Задачей номер два в моём списке стояли «конкуренты». Пока я не знал, как отвадить от Бояркиной Ястребовского и «брата» Вересова. То, что они будут вокруг неё виться, я не сомневался.

Ястребовский временно из гонки выбыл – отчалил в заграничную командировку. Не будет какое-то время глаза мозолить – и то хлеб. Но он всё равно вернётся, и – уверен – снова начнёт к Илонке клеиться.

Ломая себя и мучаясь, я искал альтернативу. По всем раскладам выходило, что нам с Ястребовским выгодно было бы идти в одной упряжке. Собственник во мне противился и рычал, потому что, к бабке-гадалке не ходи: на фоне сердечных дел вряд ли удастся вступить в эру плодотворного сотрудничества. А поэтому мой мозг подбрасывал совершенно возмутительные методы устранения «кандидата» в мужья девушке, которую я по праву считал своей.

– Как наши дела? – спросила сваха Дубцова, как только я переступил порог своей квартиры. У неё, видимо, радар установлен. Ну, или неплохо работает какая-то там шпионская служба.

И не поленилась же поздно вечером позвонить! Какая забота! Какая преданность делу!

– Всё замечательно, – отрапортовал я. – Объект пошёл на контакт, осталось дело за малым. Есть только одна убедительная просьба: не подбрасывайте ей больше никаких женишков, ладно? А то я голову сломал уже, как от них избавиться.

– Надеюсь, вариант «концы в воду» вам не подходит? – заботливо поинтересовалась она.

Я представил, как убиваю конкурентов и сбрасываю трупы в реку. Меня передёрнуло. Ну нет, до такого я ещё не дошёл. Есть много других, менее радикальных способов отделаться от нежелательных воздыхателей.

– Я не настолько кровожаден, – поспешил заверить любезную Инну Андреевну. – Но не хотелось бы распыляться на совсем ненужные телодвижения и тратить энергию на людей, которые мне не интересны, отвлекаться от основной цели. Я искренне и со всей душой хочу жениться на госпоже Бояркиной, которая, очень на это надеюсь, в ближайшем будущем станет Островской.

– А вдруг с её стороны всё остыло? Почему вы не рассматриваете вариант, что девушке за столько лет вы не перенравились?

Ну да. Так остыло, что как только малейшая возможность – и мы падаем в горизонтальную плоскость. Как бы я согласен, что физиология – ещё не всё, но не так уж и мало, если учитывать, какой промежуток времени нас разделил.

– Не остыло, – уверенно заявил я. – Мне поклясться на Библии, что это так? Ведь мы уже обсуждали этот вопрос? И я вам торжественно заявил: она меня любит, я без неё жить не могу. И готов об этом кричать на каждом перекрёстке, и объявления на каждом столбе могу повесить, чтобы убедить вас в серьёзности своих чувств и намерений.

– Ладно, не нужно так кардинально, – вздыхает Дубцова. – Ограничимся тем, что я всё же буду вам позванивать и расспрашивать, как идут наши дела. Женихов Илоне Александровне, думаю, достаточно, чтобы определиться и сделать выбор. А вам, надеюсь, хватит ума скромно отойти в сторону, если вдруг она выберет не вас.

Да щазззз. Разбежался. Какая ж она добрая и ласковая, сваха эта ненаглядная. Таким только стоять в маске палача и головы с плеч рубить. Глазом не моргнёт – чик! – и привет, небеса!

– Илона выберет меня, – произношу со всей уверенностью, какой внутри не чувствую. Колебания и мерзкий осадочек всё же присутствуют. Да, что Ястребовский, что Вересов – хороши. На таких можно соблазниться и повестись. А если Бояркина удумает мне отомстить, то вариант «брат» подходит идеально. Удар между ног, так сказать.

«Надо действовать на опережение», – сказал я себе, засыпая. Что конкретно делать – ещё не придумал. По ночам лучше спать, чем вынашивать грандиозные планы. Не спорю, иногда именно под луной рождаются гениальные идеи и великие открытия, но я настолько устал, что выпил обезболивающее (нога болела адски) и, мудро решив, что и утром приходят не менее умные мысли, заснул сном праведника.

– Как наши дела? – поинтересовалась Галочка, как только я переступил порог офиса. Ждала она меня, что ли? Выглядывала, как коршун, видимо.

– Всё отлично, – нацепил я деловую маску на лицо и промаршировал мимо.

– Богдан Артёмович, но так же нечестно! – возмутился мой ценный кадр. – Я ж, понимаешь, со всей душой и профессионализмом внесла весомый вклад в вашу судьбу и имею полное право быть в курсе событий!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я остановился.

– Галина Ивановна, у нас слишком много работы. А если хватает времени ещё и на перемывание костей моей личной жизни, значит работы недостаточно много.

– Ну вот зачем ты так, Богдан? – тут же надулась Галка. У неё даже грудь стала будто на размер больше.

– Я пытаюсь, чтобы всё получилось, как надо, – перешёл я на нормальный тон, вздохнув. Ведь не отвяжешься от неё. – Но это не повод сидеть в кустах и при каждом моём чихе кричать: «Шайбу! Шайбу!».

– Какие страсти, однако! – закатила она глаза. – Имей в виду: ей цветы вёдрами носят в офис – раз. И это зимой, прошу заметить! И по телефону названивают без конца – два. А ты ушами хлопаешь – три. Говорила я тебе: букет, кольцо, колено – вариант беспроигрышный. Вот зачем рисковать и играться, как в песочнице? Ведь всё равно итог будет тот же: колено, кольцо, цветы и голову вниз, давая понять, что ты покорён, любишь, готов связать себя узами брака.

Я вздрогнул. У меня слишком богатое воображение. Я представил, как меня связали бракованной верёвкой, и я лежу у ног Бояркиной, словно колбаса.

– Никакого брака, госпожа Мормонова! Только союз! – отчеканил я.

– Заключённый на небесах, – понятливо подмигнула мне она и растворилась в пространстве.

Работы – головы некогда поднять, но первое, что я сделал, закрывшись в кабинете, это позвонил Илоне. Сказать «доброе утро», конечно же. Ну, не только ж конкурентам на её руку телефоны обрывать?

Илона

– Привет, – сказал Островский таким хрипло-мятым бархатом, что мне срочно захотелось выскочить из костюма и мчаться к нему навстречу через весь город. Чтобы бархат разгладить. Желательно три раза подряд.

– Доброе утро, – постаралась ответить слишком по-деловому, давая понять, что некоторые тут работают, между прочим, им бархат ни мять, ни гладить некогда. – Вы чего-то хотели, господин Островский?

– Я понял ваш намёк, Илона Александровна, – смеётся этот гад так, что мне хочется удариться головой об стол несколько раз, чтобы в себя прийти и трезво мыслить. – В следующий раз обязательно выпьем на брудершафт, чтобы перейти на «ты». Вам понравится, обещаю.

Я не могу думать, когда слышу его голос. Получается только фонтанировать эмоциями и жить в предвкушающей лихорадке. Это как у подростков: услышал голос понравившегося мальчика – и куча фантазий. Как он поцелует, как обнимет. Как им будет хорошо. А потом они обязательно поженятся и родят детей.

– Хорошего вам рабочего дня, – желаю сухо и отключаюсь. Мне ещё о поцелуях его помечтать – и день псу под хвост. Я и так не совсем адекватная.

Вчера меня спас Вересов – позвонил ближе к ночи. Мы болтали ни о чём. Он умел увлекать беседой, искромётно шутил, а поэтому я вскоре хохотала до слёз. И не приставал, и никаких непристойностей не говорил… Хороший парень, Юра Вересов. Наверное, жаль, что я в Бодьку так втюхалась тогда. А может, у меня по-другому и быть не могло: ни на кого я так не реагировала, как на него.

В обед прибыл курьер с большой коробкой. Грешна: подумала, что это Ястребовский изгаляется. Вот этот не звонил в последние дни, притих. Только цветами напоминал о себе. Вёл какую-то широкомасштабную осадную операцию по ощущениям. Но, честно говоря, мне было не до него, а поэтому я не особо печалилась его молчанием. Меня это даже радовало, хоть я и понимала: это затишье перед бурей: такие, как господин Антон просто так не сдаются.

Я ошиблась. Курьер прибыл от Островского.

«Илоне Александровне с наилучшими пожеланиями» – летел стрелой его почерк, а я смотрела на него с какой-то жадной тоской.

Казалось бы: что тут такого? Ну, подумаешь, через одиннадцать лет снова увидела летящие буквы. Бодя всегда был целеустремлённым, и почерк у него под стать. Но это… как привет из прошлого. Того самого, о котором мы договорились не вспоминать, пока длится наш непонятный поединок.

Я видела, как замерла Соня. Она у меня тихая и скромная девушка, никогда нос не совала, куда не надо. А тут её распирало любопытство. Она даже привстала со своего места.

Да, я могла бы её интерес удовлетворить, но предпочла умыкнуть коробку в свой кабинет. Несла её как раритетную хрупкую вещь, гадая, что бы там могло быть.

Богдан умел удивлять. У него всегда получалось. Этот раз исключением не стал.

Так мог сделать только он. Коробка от Островского была полна сюрпризов. Там не было… ничего. На первый взгляд. Коробочки в большом коробке. А на самом деле – путеводитель-квест, игра в подарки, когда каждый открываешь с замиранием сердца.

«Цветок для прекрасной Илоны», – маленькая карточка с тем же летящим почерком, приклеенная сверху небольшой коробочки.

Он не опустился до банального букета. Он подарил мне цветок в горшке. Маленький такой цветочек в крохотном горшочке. Я поставила его на стол и прикрыла глаза.

У меня никогда не было комнатных цветов. Это первый. Мне как-то всегда было не до них. Стерильные стены, одинокие подоконники, ничего лишнего. Аскетизм, который исключает какие-либо привязанности, чтобы потом не было больно, когда твой любимый цветок засох, кот умер. После расставания с Островским я избегала всего, что могло вызывать привязанность и зависимость. Я не хотела боли.

Сейчас, открыв глаза и прикоснувшись пальцами к упругим листкам цветка, я вдруг поняла, что обделила себя. Душа хотела тянуться к прекрасному и радоваться вот такой мелочи.

«Побалуй себя в обед», – гласила вторая коробка. Пирожные с нежным кремом и шоколадный заяц. Таких нередко дарят детям на Новый год, который близко. Прекрасно, особенно если учесть, что я ограничивала сладости, боясь поправиться. Но эти пирожные я съем и надкушу зайцу ухо. Или нет. Подумаю.

«Я хочу, чтобы ты не мёрзла», – третий коробок, а там… пушистая шапочка и шарфик. Розовые. Девчачьи. И, чёрт побери, я это примерила, хоть и фыркнула сразу.

Шапочка невероятно мне шла. Будто я снова стала студенткой, а Бодя заботится, чтобы я не заболела.

«Какая прелесть!», – умилился Опти.

«Приручает», – вставил мрачную ремарку Песси.

«Тебе всё не так!», – пошёл в атаку Опти.

«Я реалист. А вот это всё не алё, понял? Сейчас она лужей растечётся, а потом опять будет плакать в подушку».

Далась ему эта подушка…

Как бы там ни было, подарки меня тронули. Пришлись по душе. И вроде бы не касались прошлого. Я никогда не говорила Богдану, что мечтаю о доме, где полно цветов. Это была какая-то махровая мечта девочки Илоны о простом семейном счастье: дом с широкими подоконниками, где растут и радуют глаз цветы.

Но я так и не решилась завести хотя бы один, чтобы украсить свою скромную квартиру. Да что там: я ни единого цветка в кабинете не поставила, хоть мне и намекали на услуги фитодизайнера. Решила, что все эти пылесборники по углам ни к чему. Отвлекающий момент. На работе нужно работать, а не любоваться не пойми чем.

Он заставлял меня оттаивать, а я пока не знала, что делать. Слишком больно потом назад, в клетку. Но, может, это как раз и был мой шанс наконец-то перестать бояться, рискнуть, высунуть нос и дать наконец-то Опти раз и навсегда победить Песси?

«Прости, дорогой, – сказала я надувшемуся Пессимисту внутри меня, – я выбираю жизнь, мне это необходимо. С Богданом или без него. Просто потому что я живая, ещё молодая, и у меня не всё ещё потеряно!».

«Ну, будет плохо, ты знаешь, где меня найти», – гордо удалился в дальнюю рекреацию Песси, а я мысленно помахала ему рукой вслед.

– Вот, – сказала я, выходя из своего кабинета, – будем пить чай после обеда.

И положила перед удивлённой и онемевшей Сонечкой пирожные и шоколадного зайца.

– Это ведь он, да? – спросила она с надеждой, разглядывая сладости.

– Да, – ответила и почувствовала, что на душе становится легко. – А ещё он мне цветок подарил. И шапочку с шарфиком.

Мне жизненно необходимо было поделиться разноцветными чувствами, что переливались яркими красками в душе. Соня поймёт. Соня не позавидует. Может, потому что счастлива по уши, до невозможности влюблена в моего шефа Громова.

– Покажете? – подняла моя помощница на меня глаза.

– Покажу, – позволила я свету выйти наружу и осветить всё вокруг.

Так я себя чувствовала. Мне нравилось ощущение чего-то нового и праздничного, светлого и прекрасного.

– Супер! – восхищённо порадовалась вместе со мной Сонечка. – Цветок красивый, и куда там этим веникам до этой изысканной прелести! И шапочка очень вам идёт, обязательно носите.

– Да как-то не по возрасту, что ли… не по статусу, – бормотала я, а сама нет-нет да бросала взгляд в зеркало.

– Вы молодая и красивая, – польстила мне Соня. А может, и нет. Она, наверное, так считала. Ведь ей абсолютно незачем было мне лгать. Чистая, правильная девочка. Константину Игоревичу с ней невероятно повезло.

У зайца оказались очень вкусные уши. А пирожные таяли во рту. Весь день я отвлекалась, чтобы полюбоваться цветком.

А вечером, ближе к концу рабочего дня, Островский снова позвонил.

– Илона, не составите мне компанию? – сказал он без предисловий. – У меня проблема, и мне очень нужна ваша помощь. Новый год на носу. Помогите мне выбрать подарки. Пожалуйста.

У него точно стоит радар внутри. Потому что сегодня я собиралась сделать попытку номер два и выбраться наконец-то за покупками к Новому году.

Молчала я, наверное, долго. Мне нужно было собраться с мыслями и взвесить все «за» и «против». Как бы Богдан не чужой. Вряд ли я буду испытывать дискомфорт, выбирая подарки. Он же не подруга Людка, что будет без конца лезть со своим экспертным мнением и советовать совершенно не нужные мне вещи. Мужчины в этом плане куда лояльнее. Это им нужна помощь обычно.

– Я очень вас прошу, – продолжал уговаривать меня Островский.

– Ладно, – согласилась я, – с условием, что тоже подберу подарки для родных и близких, а вы не будете лезть с непрошеными ремарками.

– Договорились, – покладисто согласился Богдан. – Я заеду за вами через пятнадцать минут.

Очень любезно. У меня есть несколько минут. И я их использовала по назначению: подошла к зеркалу и поярче подвела помадой губы. А затем надела пальто и шапочку с шарфиком. Быстро, чтобы не передумать.

О том, что вчера отказала Bересову в предложении совместно прокатиться

по магазинам, я старалась не вспоминать.

Глава 19

Богдан

Она надела шапочку и шарфик. Ей очень шло, и я мысленно себя похвалил. А то привыкла, понимаешь. На улице мороз, холодно, а она с непокрытой головой. Некому о ней заботиться. Ну, ничего, теперь у неё есть я, пусть заново привыкает.

В отличие от Илоны, я о прошлом забывать не хотел. Просто принял правила игры. Если ей так проще, я не против. Моя цель – завоевать её обратно, а поэтому я сделаю для этого всё. Притворюсь, что мне память отшибло, спляшу какой-нибудь мудрёный танец, спою оперную арию или нарисую картину. Не важно, что она живот от смеха порвёт. Это ж только для неё. Поэтому могу любую глупость совершить.

Кто-то мудрый сказал: не бойтесь казаться смешным. Возможно, это как раз выход из всех дурацких ситуаций. Для кого-то я бы и пальцем не пошевелил. Для Илоны готов на всё, чтобы вину свою загладить, залечить душевные раны, чтобы она оттаяла.

Я не верю, что всё ушло, иначе нас не тянуло бы друг к другу со страшной силой.

– Вы великолепны! – отвесил я комплимент, разглядывая свою женщину с жадным восхищением.

– Какой же вы льстец, – покачала она головой.

– Прошу! – гостеприимно распахнул дверцу своей машины.

– У меня вообще-то своя машина, – колеблется Бояркина. А мне как бы не улыбается, чтобы мы порознь по городу колесили.

– Для более тесного знакомства предлагаю всё же отправиться в путешествие на моей. Позже вернёмся, чтобы забрать вашу.

Общение на «вы» даётся весьма тяжело. Так и тянет на более душевный лад перейти. Но это мы исправим. Сегодня же. У меня есть план. Я мастер планов, если честно. И все мои планы так или иначе я воплощаю в жизнь.

Бояркина наконец-то перестаёт мучительно сомневаться и садится на переднее сиденье.

– Спасибо за цветок, – благодарит она. – И за всё остальное – тоже. Пирожные мы с Соней в обед съели. И зайцу уши обгрызли, – хихикает, чем напоминает мне ту самую Илону, которую я знавал когда-то.

Годы поворачиваются вспять. Мне хочется поправить локон, выбившийся из-под шапочки. Сегодня она без строгой причёски а-ля «бизнесвумен». У Илоны глаза блестят, щёки розовые. Она ничем не напоминает ту офисную крысу, которую я увидел буквально недавно.

Она не изменилась. Она спряталась. За этот сухой образ, за деловой костюм. За въедливую стервозность. Не потому, что она такая. Просто жизнь её немного поломала. Да и я к этому руку приложил – что уж теперь.

Сложись всё иначе, доверяй я ей по-настоящему, без оглядки, мы давно были бы счастливы, наш сын уже пошёл бы в школу и радовал нас. Ну, или огорчал, но, надеюсь, не глобально.

А я б точно не был, как мой отец. Не стал бы её обманывать, любил бы. А любые неприятности мы преодолевали бы вместе, сообща. Находили правильные решения, спорили, ругались, мирились…

– Эй, Богдан Артёмович, – трогает Илона меня за рукав, – с вами всё в порядке? Вы как-то странно на меня смотрите. И давайте всё же поедем. Время вечернее, а нам нужно успеть.

– Мы обязательно всё успеем! – ободряюще улыбаюсь ей и завожу мотор.

Я бы предпочёл, чтобы она сказала «Бодя». Ласково у неё получалось, интимно. Так, что всё внутри пело от этого уменьшительно-ласкательного имени. А сейчас приходится довольствоваться официальным «Богдан Артёмович», скрипеть зубами и терпеть.

Главное – спокойствие и выдержка. А дальше – сработают мои планы, мне повезёт, всё наладится.

У Илоны всегда была своеобразная манера ходить по магазинам. За этим действом можно наблюдать часами. У неё обязательно имелся некий «набор» в голове, которому она неукоснительно следовала.

Бояркина не питала любви к спонтанным покупкам. «Вышла по хлебушек, а купила браслетик, постриглась и попутала кошачий корм с собачьим» – это не про неё.

Былые знания, о которых я должен был забыть намертво, дали мне возможность поступить правильно: я ей не мешал дрейфовать, думать, хмурить брови, разглядывая разные вещицы.

Илона не советовалась, даже если колебалась и сомневалась. По всей видимости, покупка подарков ей радости особой не доставляла. Она просто делала свою работу – качественно, как всегда.

– Для мамы, для отчима, – бормотала себе под нос. – А это Люде подойдёт. Сонечке нужно что-то молодёжное и нежное.

Только меня в её списке не было, а оттого – грустно до боли в груди.

– А что бы ты хотел, Бодь? – неожиданно спросила она, забывшись. – Раньше, помнится, просто возможности не было подарки дарить.

О, вот он, мой звёздный час!

Я коварно приблизился к Илонке, жадно вдохнул её запах и приложился губами к щеке. Вначале возле виска, а потом скольнул ниже. Прокладывал цепочку поцелуев до самого подбородка и понимал: ещё немного – и взрыв, ещё чуть-чуть – и я загребу её в объятия и гори всё синим пламенем.

– Ты что делаешь? – спросила она хрипло, опомнившись. А до этого стояла, как завороженная.

– Вы забылись, Илона Александровна, – голос мой просел и звучал невнятно. – Вы никак не могли помнить, что было раньше. Мы ведь с вами практически не знакомы, правда?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Она вздохнула раз, потом ещё раз.

– Я бы хотела сделать вам подарок, – сказала она, отстраняясь.

«Ты мой подарок» – вот что хотел сказать я, но побоялся. Мне сейчас главное её не вспугнуть.

– Я как-то не привык к подаркам, – ответил максимально честно. – Но буду благодарен, если вы поможете выбрать презент для моей бабушки. Она сейчас в больнице, проходит курс лечения и реабилитации после операции.

– Как она себя чувствует? – у Илоны лицо… она сочувствует, хоть бабуля нам двоим огромную свинью подложила.

– Сейчас неплохо. Боевой дух в ней преобладает над всем. Дай ей волю, уже б танцевала. Но пока что до танцев ещё очень далеко. У меня небольшая проблема, Илона. Как бы у неё всё есть. А подарок я всё же хочу сделать. Что-то такое запоминающееся.

– Рамки, – улыбается Илонка.

– Что? – переспрашиваю, потому что не могу уловить её мысль. Да и как тут, когда она рядом. У меня мозг в другое место убегает, к сожалению или к счастью.

– Подари ей рамки для фотографий. Сохрани мгновения. Ведь у тебя много их, правда? Фото, где вы счастливы. Это и приятно, и запоминается. А ещё будет постоянно под рукой. Пока она в больнице, а выйдет – поставит дома и будет любоваться, вспоминать, ронять слезу умиления иногда. У неё ни одного фото в доме, я помню.

А я хочу Бояркину зацеловать. Не за её простую, но гениальную идею, а за то, что она без конца возвращается к прошлому. И у меня есть прекрасная возможность целовать её.

За то, что говорит мне «ты». За то, что помнит такие мелочи. За то, что без конца нарушает правила своей же игры.

– Очень хорошая идея, – бормочу я и отхожу на шаг, чтобы прийти в себя, отдышаться, осмотреться. На предмет рамок, конечно же. – Хочешь, мы съездим к ней в больницу вместе? Она будет рада.

– Эм-м-м, – я вижу, как по Илонкиному лицу пробегают тени сомнения и сожаления. – Наверное, не стоит, извини…те.

Ну, вот, пришла в себя. Вспомнила. А как хорошо всё было.

Я на ходу придумываю какие-то аргументы, и в это время раздаётся властный рык:

– Добрый вечер, Илона!

Она оборачивается. Я оборачиваюсь. Ястребовский. Явился не запылился, чёрт эдакий. Остановись, Земля! Иначе сейчас чьи-то зубы украсят новогодние витрины. Честное слово: я за себя не ручаюсь!

Илона

Я была им очарована, околдована, теряла связь с реальностью. Его молчаливое присутствие, ненавязчивое внимание – всё нравилось, не вызывало ни отторжения, ни раздражения. Богдан Островский умел находить подход. А может, всё дело было в том, что он тот самый, что попадал в такт струнам моей души.

Я старалась не думать об этом, но без конца ныряла в волны его харизмы, и чем чаще я это делала, тем больше хотелось утопиться в хорошем смысле этого слова.

Влезть в него поглубже, вдыхать его запах, жить им, греться в тепле его ладоней, видеть, как его взгляд то искрится от смеха, то темнеет от страсти. Я хотела быть его единственной и неповторимой девочкой, как когда-то.

Иллюзии, которым я позволяла войти в сердце. Иногда нам хочется быть обманутыми. Принять несуществующее за реальность.

Умом я понимала: он вознамерился щёлкнуть меня по носу. Всё это несерьёзно. Просто его зацепили мои слова и весьма слабое, но всё же противостояние. Сердце же хотело другого. Любви. Приятных моментов. Романтики. Чтобы время повернулось вспять. Я была бы просто его Илонкой. А он был бы моим и только моим упрямым, целеустремлённым Бодькой, что обожал и любил меня.

Я малодушно позволила себе немножко помечтать. Забыться. И всё шло хорошо до того момента, пока не появился Антон.

Это было неожиданно. Его появление в магазине – как фейерверк со спецэффектами. Честно говоря, походило на какой-то плохой водевиль, где муж застаёт неверную жену с героем-любовником. Это было смешно и нелепо.

– Добрый вечер, Илона, – Ястребовский смотрел только на меня. Богдан для него словно не существовал. А по тому, как сжались челюсти Островского, я поняла: сейчас произойдёт шоу, которое запомнят в веках.

– Здравствуйте, Антон, – попыталась я сдержать рвущийся изнутри смех. – Вы тоже пришли выбирать подарки?

– Меня не было в городе, – решил он сообщить очевидное.

Это только такая дурочка, как я, могла думать, что ему недосуг за мной бегать и добиваться. Всё обстояло гораздо проще: он отсутствовал, а теперь, судя по всему, явился не запылился. И сразу закрадывался нехороший вопрос: а как он меня нашёл?

– Вы за мной следите? – больше смеяться мне не хотелось, но я предупредительно сжала руку Богдана, что рвался в бой.

– Приглядываю, – не стал отпираться Антон. В глазах его сверкнуло торжественное превосходство. – Кажется, мы были на «ты», Илона?

– А не пошёл бы ты… – не выдержал Островский, и я снова сжала его ладонь.

– Богдан, пожалуйста, – попросила я его тихо.

Мир вокруг нас замер. Кажется, мы привлекали внимание. А я с сожалением поняла, что очарование этого прекрасного вечера разбито вдребезги.

тоскливо. Но я подумаю об этом потом… позже.

– Поехали в ресторан, – вздохнула я. – У меня к тебе есть очень крутое деловое предложение.

Глава 20

Богдан

Она какая-то грустненькая и тихая. Но от деловой стервы, которую я увидел, вернувшись в столицу, нет и следа. Чушь всё собачья. Моя Илона не могла измениться. Осталась такой же. Просто спряталась поглубже, чтобы никто не посмел обидеть.

Я помогаю ей снять пальто. Смотрю, как она снимает шарфик и шапочку, поправляет волосы. Я бы сам… только чтобы прикоснуться, ощутить её тепло, знать: она рядом – самая любимая и желанная, единственная девушка, которую невозможно забыть.

Мы давно нарушили правила. И она, и я. Но Илона молчит, а я дышать боюсь. Главное, чтобы она не припомнила. Она не мелочная, а принципиальная. Поэтому дышу через раз и пытаюсь откатить назад, вернуться на исходные позиции наших договорённостей.

«Тебе, как всегда?» – рвётся с губ вопрос, но я сдерживаюсь. Иначе она засчитает мне штрафное очко, а я пока не собираюсь выбывать, потому что эту игру я должен выиграть.

– Что предпочитаете? – спрашиваю нейтрально и вижу, что промазал. У Илоны такие глаза, будто я её ударил. Ну, что за ерунда?! Ведь это её игра и её правила! Я только пытаюсь балансировать, чтобы хоть как-то удержаться в рамках.

– Я сама выберу, спасибо, – голос у неё ровный, но я вижу, что она обиделась. У Илоны есть такая манера: по виду не скажешь, но если внимательно присмотреться, то когда она прикусывает левый уголок нижней губы, значит пытается скрыть обиду. – И заплачу за себя тоже сама.

Ну, плыли, плыли и приехали.

– Посмотри на меня, Илон, – приподнимаю пальцами её подбородок. – Если я чем обидел или задел, прости. Мы, мужчины, часто не умеем быть чуткими, а поэтому нам нелегко понять, почувствовать, угадать.

– Ладно, – вздыхает она и аккуратно освобождается от моего прикосновения, – день был тяжёлым, а вечер – испорченным, но ты и правда не виноват. Поэтому мы просто перейдём на «ты», наплевав на правила развития наших отношений.

– Эх, – огорчённо вздыхаю я, – а я так мечтал о брудершафте.

– Ты за рулём, пить нельзя, – смотрит на меня строго Илонка.

– А целоваться? – спрашиваю с надеждой.

– Богдан! – сурово сжимает она губы, и я ещё раз вздыхаю.

Больше всего на свете мне хочется нежно-нежно целовать Илону в губы. Пить её дыхание, слышать, как оно сбивается.

Лучше об этом не думать, потому что мысли уплывают вдаль, как призрачные корабли, которым сложно вернуться к отчим берегам.

– Ты что-то говорила о деловом предложении, – напоминаю, пока мы ждём заказ. Лучше переключиться на другое.

Илона оживляется. Видимо, забыла, пока мы тут устраивались за уютным столиком.

– Слушай, мне тут на ум пришло… Только, пожалуйста, не подумай, что я хочу воспользоваться случаем. Точнее, хочу, но не потому что… – запинается она, волнуясь.

– Я не подумаю, – накрываю её руку своей, – говори смело.

Илона рвано выдыхает и пытается собраться.

– В общем, у меня есть совершенно замечательный, уникальный человек!

Я напрягаюсь. Чует моё сердце: сейчас речь пойдёт о мужчине. Интересно, что она придумала, и кто этот великолепный хмырь?

– И всё же ты подумал, – качает она головой и улыбается. Так, что воздух становится вязким и горячим. – Не стоит. Это Роман Веретенников, а попросту – Веретено. Он муж моей подруги Людмилы и отец двоих замечательных детишек. Но кроме этих несомненно очень важных и полезных достоинств, он просто офигительный программист. В общем… возможно, тебе нужны высококлассные специалисты?

И правда, что это я?.. Илонка просто хочет выгодно пристроить мужа подруги, а я уже чёрт знает что выдумал.

– Если он действительно стоящий, такие люди нужны всегда.

– Ну, владелец «Айтияс» посчитал иначе. Туда Ромку не взяли по каким-то соображениям.

Очень интересно. Я только ради этого готов посмотреть на гения, который женился на её подруге. Или нет. Я готов это сделать в любом случае, потому что Илона просит.

– Пусть приходит, твой Веретено, – говорю твёрдо.

– Не мой, Людкин, – улыбается Илона. – Дай координаты своего офиса, пожалуйста.

Я достаю визитку.

– Тут адрес и телефоны. Пусть предварительно позвонит. Галину Ивановну я предупрежу. Это мой ценнейший кадр по кадрам, как бы это смешно ни звучало.

– Спасибо, Богдан, – у Илонки голос дрогнул. А я ради этого готов и Веретено принять, и Прялку – по фиг. Даже если он туповатый, но старательный парень, всегда можно человеку найти работу, лишь бы тянул свой кусок работы.

Постепенно вечер выровнялся. Хорошая еда, приятная музыка. Брудершафт предлагать не рискнул, а на танец пригласить свою девушку – да.

– Потанцуем? – ждал, что откажет, а Илона не отказалась, послушно в мои объятия нырнула, и время остановилось.

Она рядом. Глаза прикрыть и забыть обо всём. Сказать, что ну его всё к чёрту. Игры, смешное жениховство. Моя и только моя. Как залечить её раны? Как уверить, что ничего нет важнее. Бизнес, амбиции, люди – всё вторично.

С другой стороны, у меня есть стимул теперь. Дом построить. Наполнить его счастьем. И не отрицать того, что было когда-то, потому что в том прошлом много хорошего. О нём нельзя забывать.

Я чувствую Илонкины руки. Она обнимает меня за шею и, не сдержавшись, проводит ноготками по затылку. Невольно прижимаю её к себе покрепче. Не сопротивляется, не вырывается. Знаю, что не должен переходить границы. Что одно неверное движение – и разрушу то, что смог отвоевать. Но есть вещи, которые сильнее доводов разума.

Я целую её. Нахожу прохладные губы. Сминаю их, смакую не спеша. Доверчивая, мягкая, манящая. Женщина, которую я люблю. Мне не надоедает это повторять, и я ломаю голову, как упростить всё то, что мы усложнили.

– Поехали домой, – просит она, когда я с сожалением наконец-то от неё отрываюсь. Я готов за ней хоть на край света идти пешком. Может, поэтому боюсь спугнуть удачу и что-то спрашивать.

Мне не хочется играть в джентльмена, быть благородным. К чёрту всё. Я везу её домой. К себе. Быстро везу, пока не опомнилась, не начала возмущаться. Но она молчит. Я молчу. Только воздух между нами, кажется, трещит он напряжения и посверкивает искрами.

Она ни о чём не спрашивает, когда я завожу машину на подземную парковку. А я уже в лифте снова целую её, зарываясь пальцами в волосы. Шапочку её снял, в другой руке зажимаю.

Это какой-то отчаянный поцелуй. Я мог бы подождать и до квартиры, но не могу: мне кажется, если я скажу слово, заикнусь, то обязательно ляпну что-то не то, сделаю что-то не так. А я не хочу. Не могу сейчас с ней расстаться.

Между нами химия с такой реакцией, то мы долго торчим у входной двери, никак оторваться друг от друга не можем.

Я впечатываю её в дверь. Она рвёт моё пальто с плеч. Усилием воли я все же пытаюсь вставить ключ в замок. Безуспешно. Не знаю, как это мне удаётся и сколько времени спустя.

Всё остановилось, сконцентрировалось только на нас двоих.

В такие мгновения мир не существует.

У мира блекнут краски. У мира – только наше сорванное дыхание в унисон и руки, что пытаются обожествить человека, который рядом. Который для тебя и есть тот самый мир, сузившийся до одной-единственной желанной женщины.

Я тяну её в душ. Там мы тоже – перворождённые, обнажённые до души, до самых сокровенных точек. Я знаю их наизусть. Она тоже помнит. Всё помнит, моя Илона Бояркина: как прикоснуться, чтобы я замер, как поцеловать, как чертыхнуться сквозь стиснутые зубы, чтобы кровь забурлила ещё сильнее.

Я любил её, как никогда прежде: нежно, до самоотречения, до звёзд, что загорались и гасли вместе с её дыханием, стонами, криками.

Я любил её так, чтобы заполнить собой, выбить всё, что было за эти одиннадцать долгих лет.

Этим нельзя сказать «прости», но я всё же пытался.

Этим невозможно заполнить пустоту из вереницы дней, прожитых поодиночке, но я хотел, чтобы это случилось хотя бы на миг.

Телом сложно передать гамму чувств и переживаний так, чтобы дошло, запечатлелось, оставило след, пустило такие корни, что позволили бы нам оставить позади неуверенность, обиды, недопонимания.

Может, поэтому, после всего, что между нами случилось в моей кровати, я прижимаю Илону к себе и шепчу:

– Я люблю тебя.

Она не отвечает. Только пальцы крепче сжимают простынь. Ещё не верит мне, но я буду, буду стремиться к тому, чтобы однажды она снова смотрела на меня с доверием и обожанием, с уверенностью: я больше не подведу и никому не позволю встать между нами, потому что понял: любовь – это не просто чувства фонтаном и идеальное совпадение в постели.

Любовь – это нечто гораздо глубже и сильнее.

Любовь – это когда ты и твоя женщина – единое целое, на одной волне. И предавать её или не слушать, не доверять или обманывать, – это всё равно что не верить самому себе.

С этими мыслями я и засыпаю, обнимая Илону и веря: завтра рассвет, новый день, что принесёт нам только самое прекрасное и доброе.

Глава 21

Илона

Я запуталась. Можно сказать, переиграла сама себя. В душе – раздрай, на сердце – смятение.

У меня не получается жить мгновением и не думать, что будет потом.

«А я тебе говорил!» – рвётся из цепей Песси.

«Лучше заткнись! – предупреждаю я его. – И так тошно!»

Он снова прячется в глубинах моего сознания, гордо задирает нос и показывает мужественный профиль индейца Обиженный На Весь Мир.

И пока он корчит рожи и позы, я тихонько выбираюсь из постели Островского. Расслабилась, называется. Так, что голова до сих пор не на месте. Кажется, у Богдана тоже клапан сорвало. Он мне в любви признался. Но с ним это и раньше случалось: после хорошего секса сказать именно эти слова.

Но мне уже не двадцать, и я не путаю гормоны с чувствами. Так что хорошо было на миг ощутить себя близкой, желанной, единственной. Плохо потом всё это осознать, выдохнуть и снова идти своим путём.

Бодя спал крепко. Я ему подушку в руки подсунула на всякий случай. А сама спокойно собралась и тихонько пошла вон. На улицу. Вызвала такси. Доехала до офиса. Пересела в свою машину. Вернулась домой.

Все действия проделывала, как робот: шаркала железными ногами, в голове крутились неповоротливые шестерёнки, которые не мешало бы смазать, потому что заржавели. Но у меня ни на что не осталось сил – только свалиться в кровать и закрыть глаза.

О том, что случилось, старалась не думать. Сделала и сделала. Упала в грех – значит упала. Кто об этом плачет? Я этого сама хотела. Мне, между прочим, положительные эмоции тоже показаны. Особенно после этого ястребодятла.

Рано утром меня разбудил телефон. Раньше будильника, между прочим.

– Бояркина! Это что было? Что это было, я тебя спрашиваю? Что за исчезновение Золушки в полночь?

Островский орал так, что я подальше от уха телефон отодвинула. А ну как оттуда полыхнёт? Буду ходить потом, как палёная кошка.

– Карета превратилась в тыкву, кучер – в крысу, лошади – в мышей, – рискнула я вставить свою язвительную реплику. Правда, со сна голос меня не слушался, поэтому получилось как-то вяло и не совсем убедительно.

– Как жаль, что платье твоё в лохмотья не превратилось! – бушевал Богдан. – Может, тогда бы ты не удрала позорно, как и в прошлый раз!

– Штрафное очко, Богдан Артёмович! – торжественно объявила я. – Мы договаривались не вспоминать прошлое – раз. Ещё один такой прокол – и пойдёте тёмным лесом за каким-то интересом. А во-вторых, что вас так бесит? Вам было хорошо, мне было замечательно. Я, между прочим, с утра работаю. И, знаете ли, не привыкла приходить на работу в том же костюме дважды с видом одалиски, которую имели всю ночь. Да эту сенсацию будут обсасывать целый год!

– Я им обсосу! – зарычал Островский. – Я им так обсосу, что они забудут, как это делается!

И тут меня накрывает. Я смеюсь так, что не могу отдышаться.

– Ну что ты смеёшься, Илон? – ворчит, сбавив обороты на «нет» Богдан. И тут же начинает ржать сам. У него такой вкусный смех… Да есть ли хоть что-то, что мне в нём не нравится? Нет такого, наверное, хоть он, конечно же, далеко не ангел.

– Потому что это смешно, – говорю, отдышавшись. – Я представила, как ты их запугиваешь – мою немногочисленную «свиту». Ни к чему это. Я и сама в состоянии разобраться.

– Ладно, проехали, – сворачивает он этот разговор, чтобы вплотную подобраться к тому, что его интересует. – Но ты могла не сбегать.

– Я и не сбежала, – возражаю. – Просто не хотела тебя будить.

– Хорошо, – вздыхает он. – Вечером заеду. И не забудь своему гению координаты закинуть. Я помню всё, Илон.

Что он помнит, я спросить не успела: Островский отключился. Можно было поймать его на этой фразе. Но, наверное, я сама боялась, что он опять проколется, и мне придётся сворачивать наши непонятные игроотношения.

Я пока была не готова. Это сложно и просто одновременно. Лучше всё же отключить думалку пока. Поставить на паузу. Придёт ещё время, но пусть оно будет не сейчас.

– Ты рехнулась, мать? – взвыла Людка, когда я позвонила ей в промежутке между утренним душем и завтраком. – У меня, между прочим, дети! Я спать хочу по утрам!

– А Веретено своё пристроить выгодно хочешь? Туда, где он в полной мере может показать свою гениальность и непревзойдённость?

– А с этого места поподробнее! – сразу же подобралась Людка. Ромку она обожала, спала и видела, как он взлетит в небывалые дали. Даже не денег ради, а потому что талантливый, умный, но непризнанный, как и большинство настоящих гениев.

– Есть великолепная возможность доказать всем, кто у нас лучше всех. А заодно и «Айтияс» будет ещё локти кусать.

– Внимаю! – почти прорыдала Людка, и я вкратце рассказала о вчерашнем дне.

– Слушай, подруга, ну сам Бог велел тебе с Островским начать всё заново! Вот зуб даю: он не просто так к тебе подкатывает.

– Да, сложно так, – вздыхаю. – Для него это способ меня на место поставить. Что-то доказать, самоутвердиться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Угу-угу, – хмыкнула подруга. – Именно поэтому он за тобой везде таскается и с готовностью предлагает помочь неизвестному программисту – мужу твоей подруги. Дура ты, Илон. Глаза открой. А заодно уши, сердце и прочие органы. Ну сколько ж можно быть слепой такой?

– Можно и с закрытыми глазами у края пропасти пройти, когда такие верные подруги в арсенале имеются, – возразила я ей. – Записывай лучше координаты, и хватит уже меня прессовать. Мне как бы со своей стороны виднее, зачем Островский вокруг меня круги нарезает.

– Ладно, ладно, прозорливая моя, – сбавляет обороты Людка. – Мой Веретенников станет мегазвездой, вот посмотришь! Твой Островский не пожалеет!

Я хотела возразить, что Островский не мой, но плюнула: пусть думает, что хочет. Люда если что-то в голову вбивала, можно расслабиться. Не надо её переубеждать: диагноз там один – бесполезно.

В начале рабочего дня мне позвонила сваха – Инна Андреевна. Будто выжидала, когда минутная стрелка застынет ровно на восьми часах утра.

– Как наши дела, Илона Александровна? – поинтересовалась она после вежливого приветствия.

– Сложно сказать, – призналась я честно. – Первый жених не подошёл, и я бы не отказалась, если бы вы его отворожили. Есть ведь какой-то очень действенный способ?

– Как раз по поводу господина Ястребовского я и хотела с вами поговорить, – тяжело вздохнула Дубцова, и я просто шкурой почувствовала: здравствуйте, неприятности. Шоу начинается. Ведущим клоунам срочно надеть рыжие парики, размалевать лица поярче и прилепить красные носы.

– В каком смысле пообщаться? – отказывалась я понимать мягкую просьбу профессиональной свахи.

– Такое в нашей практике впервые, но всё когда-то случается первый раз, – снова тяжело вздохнула Дубцова. – Я не прошу ему потакать. Всего лишь потянуть время, пока мы что-нибудь придумаем.

– Постойте, я чего-то не понимаю, – меня жутко раздражал весь этот разговор и напоминал плохой фарс, когда герои совершают какие-то никому не понятные поступки. – С какой стати я должна общаться с человеком, который мне неприятен? Вы заставили меня заполнить анкету, длиной в Амазонку. Наверное, вам нужно требовать от клиентов справку о психической вменяемости, потому что иначе, как сдвигом по фазе, действия господина Ястребовского, я назвать не могу.

– На вид казался милым, адекватным, искренним, – грустно тянула Дубцова, а я вспомнила свои первые впечатления от его голоса и знакомства. Именно таким он и показался – располагающим, обаятельно-привлекательным. И смех его мне понравился. И вот, поди ж ты…

– Мне очень тяжело сейчас об этом говорить, но он пообещал испортить репутацию нашего агентства. И дело совершенно не в негативном отзыве. Это мы как-то бы пережили, во все времена были, есть и будут те, кто остался недовольным. Но он весьма недвусмысленно намекнул, что наш сайт ляжет и не встанет, а город узнает, какое мы непорядочное агентство. Сила интернета, знаете ли, слишком велика. И это не на заборе объявления развесить. Мне… очень жаль. Но он высказался, что потратился на вас, и не намерен отступать, когда столько средств и сил вложено в женщину, с которой его видели все, включая средства массовой информации.

– Да вы с ума сошли! Я не собираюсь потакать шантажисту! – крикнула я в сердцах и отключилась.

Меня буквально трясло. Это выходило за все рамки. Это походило на фильм ужасов, где я – главная героиня, что бредёт тёмной улицей под звуки тягучей, выматывающей все нервы музыки.

Я побарабанила нервно пальцами по столешнице. Раз, потом ещё раз. Что за хрень творится? У нас что, каменный век, когда на человека управы нет?

«Я, конечно, молчу…», – многозначительно крякнул Песси.

«Вот и молчи, – кинулся в атаку Опти. – За тебя что, заступиться некому? Что ты сидишь, как рабыня на выданье?»

Действительно. Что это я?

Рука потянулась к телефону. Рука сама по себе ткнула в нужный контакт.

– Бодя, – сказала я, как только он ответил, – мне твоя помощь нужна. И не только мне.

Я ожидала, что он начнёт если не издеваться, то поддевать. Потому что представила, как рассказываю ему эту полнейшую дичь.

– Рассказывай, Илон, – Островский – сама серьёзность и сосредоточенность.

И я рассказала. В красках. Заикаясь и пылая праведным гневом.

– Я даже не за себя, Бодь. В чём агентство-то провинилось? В чём вина Инны Андреевны? И вообще. Он сказал, что потратился на меня.

– Вот говнюк, – выругался Богдан Артёмович. – Да я ему шею сверну.

– Не надо шею! – испугалась я.

Мой мозг живо представил, как Островского сажают в тюрьму, а мне, как верной подруге, придётся ему передачки носить и ждать.

Ждать… я ведь его все эти одиннадцать лет ждала. Просто не позволяла себе думать. О том, что встретимся однажды. Что снова сможем говорить. Но жизнь без него так и не сложилась, не смогла восстановиться, не затянулись раны.

– Давай лучше придумаем, как уберечь сайт «Брачной аферы». И чтоб этот Ястреб нигде не нагадил. Ты уж у меня умный, Бодь. Пожалуйста.

– У тебя? – тут же переспрашивает он. – Это уже обнадёживает.

никто не нужен. Кроме…

Но даже он сейчас – внешний раздражитель, когда мне, как улитке, хочется заползти в свой домик и не высовываться. Желательно долго-долго.

Глава 22

Богдан

Роман Веретенников сразу мне понравился. Бывает, смотришь и понимаешь: наш человек. Илонкин протеже был именно таким.

Внешне ничем не примечательный, медлительный и неразговорчивый, но в глазах столько ума, что от восторга поперхнуться хочется.

Я таких чувствую за версту. Этот точно обязан быть гением. И не потому что выглядит слегка чокнутым профессором на своей волне. А потому что я его чувствую. С такими находить общий язык – милое дело. Иногда можно жестами общаться – поймёт и уловит мысль.

К тому же, он действительно почти достиг уровня бога, когда на любой вопрос я получал меланхоличный ответ:

– Да, могу. Без проблем. Можно попробовать.

При этом он чесал в затылке, я видел, как спокойно и размеренно работают шестерёнки и шарики в его умной башке.

– А вот тут можно попробовать по-другому, – не стеснялся он вносить свои предложения, если ему что-то не нравилось.

И то, как он выпадал из реальности, приятно грело душу.

Я его принял. И даже понял, что на душе спокойно: я взял человека не потому что о нём Илона просила, а потому что он действительно хорош. Профи. Башковитый. Мечта поэта.

– Есть одно очень деликатное дело, – закинул я удочку в надежде выловить крупную рыбу. – Практически доказать, что ты профи и способен на невозможное.

Роман спокойно ждал, когда я перейду к сути. По лицу его ничего нельзя было прочесть.

– А заодно утереть нос господину Ястребовскому, который почему-то посчитал, что он в праве вершить судьбы людей и портить им жизнь.

В глазах у Веретенникова мелькнул жадный интерес и что-то такое тёмное, о чём никто бы и не догадался. Больная мозоль, и я на неё наступил, потому что хотел, чтобы этот парень показал всё, на что он способен. Не денег ради, а во имя чести. А заодно и мести.

Судя по всему, почти лишённый тщеславия, Роман Веретенников был бойцом и любил вызовы. То состояние, когда человек не знает слова «нет» и способен прыгнуть выше своей головы.

В двух словах я объяснил проблему брачного агентства и вскользь – о вероломстве клиента, который смеет угрожать репутации очень даже нужного заведения, а к тому же – вполне милой и контактной хозяйке, которая стремится сделать этот мир лучше, чище, а главное – не одиноким, помогая людям влюбляться и создавать семьи.

– Сайт сохранить не проблема, – почесал Рома в затылке. – Но только этим лавину не остановить. Человеческий фактор. С компьютерами гораздо проще.

– Начнём с малого, а дальше вырисуется нужная линия поведения и придёт решение, как с минимальными затратами избежать максимальных проблем.

С этими словами он взял координаты Дубцовой, связался с ней, вышел на её админа, они о чём-то очень горячо спорили, потом поладили. Судя по всему, мой новоиспечённый орёл умел быть убедительным, несмотря на своё нежелание говорить много.

Успокоенный, я оставил Веретенникова воевать самостоятельно, а сам позвонил Громову.

С Костей нас связывала не дружба, но подобие деловых отношений, когда мы ещё юнцами были. Наверное, я о нём знал гораздо больше, чем он обо мне. У меня имелся очень надёжный и постоянный источник информации: бабушка Алина исправно кормила меня местными новостями, а Костю с языка не спускала, потому что работала в его ночном клубе.

– Слушай, Кость, дело есть, – сказал я, как только он откликнулся. – Надо бы одного человечка на место поставить. Поможешь?

– С какой стати? – спросил он с прохладцей.

Ну, да. Он меня недолюбливает, потому что я его Соню вначале незаслуженно обидел, а потом цветы дарил. Как мужик мужика я Громова сейчас очень хорошо понимаю. Моей Илонке тоже цветы дарили. И как бы это меня, мягко говоря, в восторг не привело.

В гордую позу я вставать не стал, понимая, что если кто мне может помочь, то это Громов. Искать несуществующие связи или ворошить арсенал из бывших сотрудников моего отца – только время терять, а мне нужен блиц-криг – молниеносная и действенная атака.

– Этот тип пристаёт к моей Илоне.

– И давно она твоя? – в голосе Громова – яд и сарказм. Он умеет.

– Да одиннадцать лет уже как, – ответил честно. – Просто… у нас были временные трудности.

– Такие временные, что ты больше, чем на десяток лет свинтил, сейчас вернулся и хвост перед ней распускаешь?

– Все имеют право на ошибку, – не сдавался я, хоть и чувствовал, что подавляю в себе желание гордо «хлопнуть дверью».

– Если ты её хоть ещё раз обидишь, голову отвинчу.

– Я сам себе откручу, – пообещал очень серьёзно.

– Так кто там, ты говоришь, лезет между вами? И почему, спрашивается в задаче, тебе нужна моя помощь? Как-то не думал, что в своих заграницах ты ослаб настолько, что не способен всяким приставунам хотя бы фингал под глазом навесить.

– Было бы куда проще, если б я раздавал «фонари», – вздохнул я и объяснил, как обстоят дела в целом.

Громов на время завис. Я уже думал, связь прервалась – собрался перезванивать, когда он отозвался.

– Сложная ситуация, – выдал он задумчиво.

Будто я и без него не знаю. Можно подумать, будь там легкотня, я б без него не справился. Проще самому всё решить, чем кланяться.

– Но есть хорошие новости: всегда есть на что надавить. Если знать куда. Я позвоню тебе позже. Надо поразмышлять. И ты совершенно прав: никто не смеет наезжать на женщин и выкручивать руки. Тем более, если это наши женщины.

Ну, это уже хоть что-то. Можно поставить «галочку» в блокноте. Костя не из тех, кто сказал «а», а потом забоялся. Сейчас он подумает, а потом мы этому Ястребу весь алфавит дружно посчитаем и перья в шахматном порядке выстрижем.

Настроение у меня почти наладилось, я работал и строил планы, мечтал о вечерней встрече с Илонкой и придумывал, что я ей подарю к Новому году.

Радужные мыльные пузыри переполняли меня ровно до той секунды, когда дверь в кабинет распахнулась и на пороге эффектно появился мой братец Юра.

За ним, как очковая змея при звуках дудочки факира, покачивалась на каблуках моя помощница Юля. Кажется, даже у таких резиновых Барби случаются коллапсы. Зомби апокалипсис в подмётки не годится её выражению лица. Вот где стопроцентный гипноз, больше похожий на лоботомию.

Не, Вересов, безусловно, хорош. Но не настолько же? Или настолько?..

В груди сразу же заворочался кактус с острыми шипами. Это и на Илонку он подобным образом действует?!

– Надо поговорить, – заявило это явление Христа народу и, ослепительно улыбнувшись, закрыло перед кукольным носиком пребывающей в эйфории Юленьки дверь.

Неплохо. Знать бы ещё, какого хрена он припёрся.

Юра Вересов, мой брат по отцу, незаконнорожденный отпрыск нашего семейства (а куда ж от правды деться?) оглядывал мой кабинет с интересом. Так пялился, будто больше ничего его не интересовало и припёрся он ко мне именно за этим – оценить интерьер.

– Чем обязан? – спросил сухо. У меня даже в горле зацарапало, словно я песка глотнул.

– Ну, здравствуй, Богдан, – перевёл взгляд со стены на меня Вересов.

Ещё бы сказал «брат» – и меня передёрнуло б.

– Привет, – буркнул в ответ, понимая, что выделываться и прыгать глупо. Собственно, взрослые люди. И он, и я. И делить нам нечего. Но, как оказалось, я ошибся с последним утверждением.

Вересов вёл себя непринуждённо, словно он здесь хозяин. Не дожидаясь моего милостивого кивка, сам уселся на стул и проникновенно, как до этого, принялся разглядывать меня.

– Я к тебе пришёл по делу. Даже по двум.

Ну, не цветочки ж на обоях считать, в самом деле. И не любоваться моим носом, который, кстати, на его похож. Точнее, наоборот.

– Что с Илоной случилось, не знаешь? – спросил он так, будто имел на это право.

– По-моему, это не твоё дело, – процедил я сквозь зубы, сдерживаясь, чтобы не сорваться с опасной скалы прямо Вересову на голову.

– Хорошо, – вздохнул Юрий терпеливо, – вероятно, я не с того начал. Попробую по-другому. Я тебе не враг, Богдан. И, уверен, не заслужил подобного отношения. Я не считаю себя виноватым, что появился на свет. Я не отнял у тебя отца. Впрочем, как и моя мать. Допускаю, что тебе сложно с этим смириться даже столько лет спустя. Я не прошу тебя любить. Точно так же я не нуждался в любви нашего общего родителя. Мне хватало всего. И, на мой взгляд, ты сейчас переносишь свою обиду с отца на меня. Это не глупо, но неправильно. К тому же, этого не изменить, не исправить. Не отмотать время назад. Не предотвратить встречу моей мамы с твоим отцом.

– Он и твой отец, – буркнул я, понимая, что всё правильно Юрий говорит.

– Номинально, – то ли согласился, то ли нет Вересов. – Всё, что у меня есть хорошего, дала мне мама. А весь негатив – отец: клеймо незаконнорожденного и… наследство, которое скорее в тяжесть, чем во благо. Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

– Но начал с Илоны, – злобно зыркнул я на него, потому что удержаться не смог, эмоции свои под контроль взять не получалось. Да и не хотел я особо.

– Да, потому что, если проставлять приоритеты, то Илона важнее, чем всё остальное.

Я откинулся в кресле, чувствуя, что рубашка прилипает к лопаткам. И это в разгар зимы.

– Я бы предпочёл, чтобы ты держался подальше от моей женщины. Она моя, Юрий, как там тебя по батюшке?

– Александрович. Я ношу отчество своего деда. Как и фамилию. И это не изменится. А что касается Илоны… она в курсе, что твоя? И ты ли её принц, Островский?

Я снова выпрямился.

– Давай мы как-то сами в этом разберёмся.

– Не выйдет, – заявил этот наглец. – Когда люди становятся мне не безразличны, я позволяю себе быть в их жизни, пока нужен. Не будь тебя, я б с полной уверенностью претендовал на роль жениха. Скажу честно: я давно знаю Инну, хозяйку «Брачной аферы». Моя мама работала с ней в одном детском садике до того, как Инна ушла за мечтой. «Афера» – её детище, а я – один из первых её клиентов.

По тому, как прячет он улыбку, я понимаю: баб ему хватает. Он, видимо, волонтёр и меценат. Тот самый, что помог Дубцовой твёрдо на ноги встать. Это всего лишь догадка, молнией в башке просвистевшая, но я уверен, что так оно и есть.

– Я позвонил сегодня Илоне, и она заявила, что передумала выходить замуж и искать женихов. Она надеется, что хотя бы у меня хватит ума её не преследовать. Простые задачки на логику я решаю легко.

Он посмотрел на меня, вероятно, «фирменным» взглядом заклинателя змей. Но я ему не Юля.

– Вечером мы с Илоной встречаемся и едем за подарками к Новому году. И я не клиент «Брачной аферы». Точнее, не совсем клиент. У нас с Инной Андреевной договорённость.

Я вдруг понял, что то ли оправдываюсь, то ли отчитываюсь.

– Я знаю, кто её расстроил, – Вересов это произносит так, будто собирается великую тайну открыть.

– Я тоже знаю, а поэтому предпринял меры.

– Предлагаю объединить наши усилия. К тому же, Островский, пора тебе забрать папино наследство.

Я напрягся. Он сейчас о чём? Не о том же, о чём я подумал?..

– Я знаю, что вы с отцом повздорили перед тем, как ты уехал. Завещание он оставил на меня. Я не хотел ничего принимать. Не нуждался ни в его подачках, ни в мстительной щедрости. Мама уговорила меня. С условием, что я всё верну, как только ты появишься снова на горизонте.

– А если б я не появился? – смотрю на него с недоверием. Ну не может, не может такого быть!

– Появился. Мама сказала, что ты вернёшься. А я привык верить маме.

– Наверное, поэтому ты до сих пор и не женат.

Нет, я не хотел его уязвить. Или хотел. Не знаю. Я уже вообще ничего толком не понимаю в этой жизни.

– Может, и поэтому. Хочу найти похожую. Пока безрезультатно.

– Видимо, ещё не родилась, – снова не могу сдержать свою внутреннюю язву, что так и пытается прыгнуть на Вересова.

– Думаю, просто ещё не время. Она есть. Я её дождусь. Обязательно. Ту самую. Единственную. Для меня. Ты же свою нашёл и не забыл?

Я молчу. Долго.

– Нет, – ответил и понял, что голос меня подвёл. Слишком уж это личное. И не перед Вересовым мне каяться, наверное, но как-то так получилось, что… он сумел быть убедительным. Возможно, это какое-то чёртово нейролингвистическое программирование, но мне уже плевать.

– Вот и отлично. Натянем нос на жопу этому Ястребу в петушиных перьях?

Глаза у Вересова опасно блеснули из-под ресниц.

– А ты в курсе, во что ввязываешься? – всё же поинтересовался я, прежде чем принять его помощь.

– О, да, – тонко улыбнулся он. – И я, как никто, знаю, что нужно сделать, чтобы он упал и не встал. Это не ты будешь с протянутой рукой стоять, Богдан Артёмович. Это Ястреб сто раз сожрёт свой хвост, когда сообразит, кому отказал и чего лишился. По рукам?

И я, не раздумывая, вложил свою ладонь в протянутую руку Вересова. Крепкое пожатие, однако, у этого парня.

Я не знал, чем это закончится. Он не сказал ничего конкретного. Но моё чутьё подсказывало: с Вересовым можно и в разведку, и в бой. И я рискнул.

Риск любит смелых. А я такой, ага. Местами безбашенный. Без башни то есть. Зачем мне башня, если я сам по себе бронированный танк?

Глава 23

Илона

К вечеру я взяла себя в руки. Годы тренировок даром не прошли. Я умела выходить из любой стрессовой ситуации, потому что ни одна из них и в подмётки не годилась тому, что я когда-то пережила после разрыва с Островским.

Достаточно было вспомнить то состояние, и я сразу понимала: фигня война, прорвёмся, и не такое переживали. Поэтому когда вечером за мной заехал Богдан, я уже улыбалась и задвинула все свои переживания поглубже.

– Как ты? – спросил он и поправил мне волосы. От этого простого, но заботливого жеста захотелось расплакаться.

– Я в порядке, – уклонилась от его пальцев. – Надеюсь, сегодня нам никто не помешает наконец-то купить подарки.

– Никто, – сказал он уверенно, а глаза его так опасно блеснули, что я заподозрила неладное. Но дело касалось Ястребовского, и мне вдруг захотелось, чтобы мои подозрения имели под собой реальную почву.

Я вдруг почувствовала себя защищённой. Женщиной, о которой есть кому заботиться. Богдан умел. Богдан был надёжным.

«Лучше бы ты помнила, как он тебя предал!» – Песси прорывался сквозь заслоны, как настоящий боец, что несёт миру Правду.

«Он не предал, – щёлкнул его по носу Опти, – просто не сумел довериться и поверил ерунде. У мужчин так бывает, между прочим. Они временами воины и защитники, крутые перцы, а иногда – сущие дети. Легко обвести вокруг пальца, откроют рот и верят ерунде. А всё почему? Потому что прямолинейные и доверчивые, и это отлично. Хуже было б, обладай они женским коварством».

«Вот это ты расскажешь Ястребовскому, – гаденько захихикал Песси. – Судя по всему, ангел во плоти, доверчивый, как ребёнок, прямо душка и суслик с ясными глазами!».

– Илон? – вырвал меня из внутренних баталий Бодя.

Я встряхнула головой и, неожиданно для самой себя, поправила шарф на его шее.

– Поехали, Бодь, – сказала и села в машину.

И мы отправились по магазинам. Давненько у меня не случалось подобного приступа вдохновения.

В этот раз я выбирала подарки с чувствами. Что-то такое внутри меня всколыхнулось, очнулась из-под вечных льдов река, тронула свои воды, ломая барьеры. Во мне словно тысячи искр родились, щекотали, радовали, несли счастье, и я позволила им сиять.

– Смотри: вот это маме очень понравится, – приставала я к Боде, а он кивал или реплику какую кидал. Выглядел он весьма заинтересованным процессом, чего я от него никак не ожидала.

– А это я Дубцовой хочу подарить, – смущённо показывала презент Богдану.

– Кстати, идея, – согласно поддакнул он и задумчивым взглядом прошёлся по полкам.

– Кстати, о Дубцовой, – решила зайти я издалека, потому что, как ни крути, как ни делай я вид, что всё прекрасно, тень птицы по имени Ястребовский, всё же висела между нами. Ну, так. Совсем чуть-чуть.

Богдан перевёл на меня взгляд.

– Ты не переживай, Илон. Не тронет он агентство. А если сунется, получит по носу. И сайт её в безопасности. Ну, насколько это возможно. Это даже хорошо, что этот дятел планы свои вслух проговорил. Мы теперь предупреждены, а значит вооружены. Ты ж мне отличного спеца подогнала. Вот он и получает сейчас настоящее боевое крещение.

– Веретено? – ахнула я. За своими волнениями да переживаниями, я о Ромке забыла напрочь.

– Он самый. Замечательный мужик. И профи, каких мало. А уж на Ястребовского у него зуб, так что он покажет максимум на что способен.

– Ромка покажет невозможное, – заявила я уверенно. – Потому что он такой. Надёжный. Супер просто. Людке с ним повезло невероятно.

Я вижу, как Островский мрачнеет. Ну, да. Людке повезло, мне не очень. Но с каждым днём я всё меньше хочу думать о прошлом. Наверное, игра в действии – мозг прочищает. А может, я просто постепенно развязываю узел, что сидел под сердцем и давил, никак не хотел распускаться, затягивался лишь туже да прочнее.

А сейчас я не хочу никаких узлов. Я хочу быть счастливой. Хотя бы немножко. Жить хочу и дышать. Почему я не могу себе этого позволить? Я могу всё. Остальное – внутренние барьеры. И в моих силах их преодолеть или убрать. Какая разница, что будет потом.

– Это не рамка, а целый иконостас, – бурчит Островский, когда я подсовываю ему то, что, на мой взгляд, подойдёт лучше всего для подарка.

– Зато посмотри какая компактная и – скажем так – содержательная. Столько мгновений можно вставить, ещё и место чуть-чуть для будущего сэкономить.

Островский задумывается не на шутку, на лбу у него морщины собираются.

– Ты права. Это гениально. Но я ей ещё альбом куплю, ладно? А то все мгновения точно не влезут, а в альбом – вполне. Будет его перелистывать, умиляясь.

– А может, ты старушку почаще навещать всё же будешь? – спрашиваю осторожно. – Как-то печально это, с альбомом-то.

– Буду, – говорит он уверенно, – но ей иногда полезно и поскучать. Позже поймёшь, почему.

Я как бы понимать не хочу, сопротивление всё же внутри чувствую. Потому что она в том прошлом на мне крест поставила. Не рассказала ничего, теперь это понятно.

Зла я на бабушку Алю не держу. Наверное, хотела как лучше для внука. Может, она и права: вон, уехал, добился многого, а здесь – кто его знает, как у него всё сложилось бы.

Пластилин – вот как я себя ощущаю. Мягкий податливый материал, из которого что хочешь, то и лепи. Может, именно поэтому на вопрос Островского реагирую так, будто ничего такого он и не спросил.

– К тебе едем или ко мне? – буднично, будто мы почти пара.

– Ко мне, – показываю глазами на кучу подарков, – это всё же мой скарб. Ты же не думаешь, что я с подарками к тебе в гости поеду?

– Я думаю, что ты у меня очень умная и правильная, – не остаётся в долгу Богдан и, подхватив многочисленные приобретения, бодро трусит к машине. А я семеню сзади. Ни дать ни взять – пара.

«Вот и отлично!» – радуется Опти.

«Охо-хо…» – вдыхает многозначительно Песси.

Молчать! Мама слова не давала! Маме сейчас хорошо, а поэтому я сама решу, как мне поступать и что делать!

Естественно, я забыла, что дома у меня шаром покати, а хозяйка я так себе. И почему-то это огорчило до слёз. Ну что я за дурочка такая? Могла бы Бодьку побаловать домашним, хоть и не великая мастерица.

Островский, наверное, увидел выражение моего лица, когда я в холодильник заглянула.

– Не переживай, – пощекотал он мой затылок дыханием. Так, что у меня и волосы дыбом встали, и мурашки от восторга запищали, – сейчас я что-нибудь придумаю. К счастью, сейчас можно и готовую еду заказать, и доставку продуктов на дом. Я и то и то, ладно?

Ладно. Кто я такая, чтобы возражать, тем более, когда он спрашивает, а не давит безапелляционно. Как-то у меня в последнее время аллергия на непререкаемые авторитеты.

– И я сам похозяйничаю, можно? Поухаживаю за тобой. А ты пока в душ сходи, переоденься, если хочешь.

Вот правильный тон он выбрал, душа сворачивалась и разворачивалась, как гармошка, радовалась, как ненормальная, а я жмурилась да улыбалась.

Не хотелось мне ни ругаться, ни спорить, ни показывать, какая я самостоятельная и сильная. Устала, наверное. Тем более, уже решила: побуду девочкой, позволю себе ещё немножко поиграть. А что такого-то? Я хочу. Мне нужно. Зима сейчас, витаминов не хватает, эндорфинов дефицит. Если я расслабляться не буду, совсем зачахну и заржавею.

Да, я немножко себя оправдывала, потому что знала: никуда я Островского сегодня не отпущу. Но, если уж совсем честно, кажется, он сам никуда уходить и не собирался. Когда я вылезла из душа, чистая, вкусно пахнущая, он хозяйничал на моей кухне.

Уже и доставка прибыла – я позволила себе долго в ванной нежиться, расслабилась со вкусом, кремом намазалась. В общем, подготовилась основательно, чтобы Бодьку соблазнять. Вдруг ему захочется поиграть в благородство?

Островского, судя по всему, подобные демоны не тревожили.

– Красивая, – оценил он мой домашний вид каким-то очень хищно-мужским взглядом. – Пахнешь замечательно, – лизнул в щёку, как собака.

А у меня внутри запищали, заметались восторженные искры, что разгорались всё ярче и ярче.

– Садись, будем ужинать. Я такой голодный – как волк.

И снова окинул меня жарким взглядом, что я даже усомнилась, о каком голоде он говорит.

Но Богдан приставать не стал. Я б сопротивлялась! Я тоже есть хочу, между прочим! У меня от волнения аппетит пропал, я даже не обедала толком, так, на кофе продержалась и адреналине целый день.

И мы ели. Богдан как дома. Будто никуда и не уходил. Словно не было пропасти в одиннадцать долгих лет…

– Эй, ты о чём задумалась, моя беленькая? – снова поправляет Бодька мне волосы, что норовят упасть на глаза.

– И пушистенькая, – попыталась пошутить я и увести разговор в другое русло. Но Островский не поддался на подобные уловки.

– У тебя глаза грустными стали. Не надо, Илон, пожалуйста. Не грусти. Я б хотел залечить все твои раны, правда. Хочу, чтобы ты всегда улыбалась и больше никогда-никогда не грустила.

Хороший порыв. Я оценила. И так он в точку. Умеет. О том, что он идёт к своей цели, я постаралась не думать. Какая разница, что им сейчас движет? По крайней мере, он кажется очень искренним.

Я б остановила игру. Сказала бы «стоп». Признала бы его победителем. Но если я так сделаю, он уйдёт и не вернётся. Унесёт корону победителя. А мне нужно ещё немножко времени, чтобы ожить окончательно.

Наверное, потом снова будет больно. Но лучше не думать о потом. Лучше жить сейчас. Я всё ещё надеялась залететь от него. Бодя уйдёт, а малыш останется. Это хоть как-то примирит меня с действительностью. Я не буду одинока. Муж, чтобы растить ребёнка, вовсе не обязателен.

Кажется, я поняла, что никто мне не подойдёт. Потому что я любила и люблю одного-единственного мужчину. Не умею по-другому. Если б было по-другому, я б уже кого-то нашла, забылась, приняла иной мир.

Это страшная штука – однолюбство. Прекрасная, конечно, но ужасная, потому что все мужчины для меня не хороши. Кроме Богдана.

– Я постараюсь, – ответила честно. – Постараюсь быть счастливой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И не лгала же.

– Иди сюда. Ко мне.

Он тянет меня за руку, усаживает на своих коленях, зарывается носом в волосы, касается губами местечка где-то между шеей и ключицей.

Мы сидим так не знаю сколько. Он… будто укачивает меня, как ребёнка. И руки не распускает. Просто сидим молча, и от этого хорошо, уютно, правильно.

– Можно я останусь? – спрашивает он чуть позже.

И этот вопрос почву из-под ног у меня убивает. Столько в нём робости и надежды. А мне казалось, он как хозяин. Уверенный, сильный. Ар-р-р! И в койку, не спрашивая.

А поди ж ты… удивил. Ошарашил. Убил наповал.

– По закону жанра я должна быть гордой и сказать «нет».

– А можно, ты не будешь гордой? Ты мне и не гордая очень-очень нравишься, – коварно касается он губами уха.

Я отклоняюсь. Ерошу пальцами его волосы, глажу ладонью по щеке.

– Оставайся, Бодь. Только учти: это ничего не значит.

– Совсем-совсем ничего? – строит он бровки «домиком». Вот же… котяра!

– Ну, почти, – сглатываю невольно. – Оставляю тебя с условием, что ты не ляжешь носом к стенке и не захрапишь через пять минут.

– Пф-ф-ф! – смеётся Богдан и закатывает глаза. – Спать носом к стенке я могу и дома. Бояркина, мужчина хочет остаться на ночь не для того, чтобы пускать слюни в твою подушку.

– Тогда отправляйся в душ, Островский. Сегодня ты мой раб!

– Слушаюсь, госпожа, – ведёт он рукой по месту пониже спины, показывая, кто на самом деле здесь господин.

Ну, в общем, и так понятно. Пока он плещется в моей маленькой ванной и чертыхается, наверное, ударившись обо что-то, я убираю со стола и мою посуду, грустно размышляя над тем, что, наверное, властной бабы из меня не получится, хоть тресни.

Ну, и ладно. Ну, и хорошо. Доминирования мне и на работе хватает. А дома я хочу быть просто женщиной, которой удалось затащить в постель настоящего жеребца. Потому что Островский для меня – именно такой. Неукротимый, властный, всепоглощающий тайфун, которому я хочу подчиняться, потому что он единственный, в ком я растворяюсь всегда и без остатка.

Глава 24

Богдан

– Короче, хрен ему, а не сайт «Брачной аферы», – доложил мне обстановку Ромыч.

Мы как-то за эти дни притёрлись окончательно и перешли на «ты». Хороший мужик, правильный.

– Попытки взлома и спама были. К тому же, он не погнушался и ддос-атаки организовать, но зубы он оставил вместе с челюстями. И то ли ещё будет!

Дубцову я успокоил. Буквально усыпил при личной встрече. Она от счастья расплакалась. Поди ж ты. Такая стойкая девушка, и так эмоционально умеет реагировать. А я думал, там яйца стальные. Оказывается, нет, очень даже живая. Ей бы тоже правильного мужика подыскать – и дело наладится окончательно.

Как оказалось, она тоже не замужем. Это мы выяснили за рюмкой коньяка, который выпили прямо в её кабинете – микроскопические дозы чисто в профилактических медицинских целях, чтобы нервы расшатанные успокоить. Её, конечно же. А я просто поддерживал компанию. Не в одиночестве ж ей надираться. Хотя с тех двух напёрстков, что мы выпили, даже мышь бы не надралась.

Всё шло по плану. Я с удовлетворением ставил галочки и злорадно торжествовал.

Безусловно, без группы поддержки не обошлось.

Костя действовал как настоящий мафиози: на кулаки да бандитские запугивания не разменивался, зато натравил на «Айтияс» всех, кого только смог: и санэпидемстанцию, и пожарных, и полицию умудрился. К тому же, какой-то его знакомый подгадил Ястребовскому на бирже: акции его драгоценной компании резко пошли вниз.

– Да там, оказывается, и делать особо ничего не пришлось! – упивался своим триумфом этот биржевой гений. – Там как замок из песка: тронул – и понеслась, залётная!

– То же самое обстояло и с делом всей жизни твоего отца, – лениво разглагольствовал Вересов, сидя у меня в кабинете.

Ему нравилось это дело – философствовать, курить сигару, закинув ногу за ногу (да, я это терпел, хоть давно курить бросил. Осуждал всем сердцем, но не запретишь же взрослому мальчику убивать себя, если ему это по душе?).

– У отца был не замок из песка, а карточный домик. Там дунуть достаточно было.

– Ну, к тому времени, когда он ушёл на небеса, всё ещё как-то держалось.

– На соплях, видимо.

– И на этом тоже. Ты вообще мне руки целовать должен: я из останков его компании конфетку сделал. Так что сейчас тебе никакие Ястребовские не нужны в компаньоны.

– Вересов, только не начинай. Я не хочу ничего у тебя забирать. Пусть остаётся всё, как есть, – повторил я, наверное, в сотый раз, как попугай, то, о чём мы спорим чуть ли не ежедневно.

– Избавь меня от бремени, – картинно поправляет он волосы ладонью. – Я, может, хочу бездельничать, мир объехать, пить пина коладу на берегу моря и валяться на золотом песке.

– Это бабское пойло, забудь, Вересов. Настоящие мужики пьют ром, а этого добра мы и здесь в состоянии опробовать. В разумных пределах, естественно. Потому что в здоровом теле – здоровый дух, а в трезвой голове – ясный ум, позволяющий творить чудеса.

Он снова вздыхал, задумывался, но я точно знал: завтра он снова будет навязывать мне компанию отца, которая уже и не отцовская вовсе. Там от неё рожки да ножки. Юра всё по уму сделал, на новый уровень вывел. То, чего я когда-то так и не смог добиться от отца, а поэтому плюнул.

Вероятно, будь Островский-старший жив, вряд ли бы даже Юре с его светлой головой и организаторско-аналитическими способностями удалось переломить старика и убедить в целесообразности реорганизации. По сути, там в наследство утиль остался. И всё, что есть сейчас, отнюдь не заслуга отца.

Мы решили выдавить «Айтияс» с рынка. И у нас получится – я уже уверен. Это была не моя идея, а Юры.

Как-то мы за последнее время сблизились, тоже притёрлись. Общаемся вот. Отношения у нас, скажем честно, своеобразные, но в них есть своя пикантная прелесть, общие интересы. И объединяет нас даже общая цель.

Это всё Илона, – понимаю умом и сердцем. Если бы не наш тогда разговор о брате, я б, наверное, слушать его не стал – спустил по лестнице и дело с концом. А сейчас всё по-другому. И я до сих пор ей ничего не рассказал. Не потому что скрываю. Просто никак повода не найду все эти изменения в моей жизни воедино свести.

Умом я понимаю, что пора уже все эти игры послать к чёрту, лесом, подальше. Но Илонка ещё не готова признать очевидное. Я чувствую. И постоянно работаю над этим. Каждый день и почти каждую ночь.

Сумасшествие. Безумие в катастрофических масштабах. Так чувствовать её ночью – буквально жить одним дыханием на двоих (а по-другому у нас и не получалось: она моя идеальная женщина, тот самый уникальный размер, когда ни отнять, ни добавить ничего нельзя), а днём она снова делала вид, что мы продолжаем играть в незнакомую Илону и незнакомого Богдана.

Из-за этой чёртовой игры я и не могу поговорить с ней откровенно. Потому что если вдруг ей стукнет в голову кое-что, а под хвост попадёт шлея, то она зачтёт мне поражение и пинками отправит куда подальше.

У меня есть только один-единственный шанс «ошибиться» и снова заговорить о прошлом. И я не должен его просрать. А поэтому выжидал, мониторя скачки её изменчивого настроения. Возможно, наши жаркие ночи уже имеют свои плоды. Точнее плод. В общем, об этом я тоже заикаться пока боюсь. Мало ли. Но, как ни откладывай, рано или поздно всё равно придётся нам поговорить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я твёрдо решил: если случай раньше не подвернётся, то на Новый год – была ни была – рискну. Говорят же: под Новый год случаются чудеса. Почему бы им не произойти и с нами?

Ну, погонит – оплету руками и ногами и не сдвинусь с места. Я могу. Я такой. А Илона… всё же привязана ко мне. Этого тоже не скрыть, хоть она и старается держать нейтралитет.

Я не верю, что всё дело в сексе. Пусть он и безумно прекрасен. Это же ещё не всё? На этом же мир не зацикливается? Этого же не может быть достаточно? Особенно для такой девушки, как моя Бояркина.

По крайней мере, я на это очень и очень надеялся. Но провидцем я не был, а потому, что в голове у моей прекрасной Илоны, знать не мог.

Сегодняшний день стал эпохальным. И на то было две причины.

Первая явилась с утра пораньше в лице господина Ястребовского.

– Я тебя закопаю, сгною, по ветру развею! – брызгал он слюной и совершенно не походил на милого интеллигента, коим виделся ещё недавно.

Какой-то потёртый мужичонка с красным дёргающимся глазиком. Его не спасали ни дорогущие часы, ни брендовый костюм. Судя по всему, он ещё и к бутылке прикладывался. Видимо, снимал стресс.

– Может, перестанешь орать? – посоветовал я ему спокойно, отчего этот Кудкудак захлопал крыльями ещё сильнее.

– Я всё понял, – тряс он пальцем у меня перед носом, – вы аферисты! Ты и эта твоя белокурая Жазель! Думаешь, я дурачок деревенский? Да я всё пробил по своим каналам! Вы спецом спелись, чтобы меня одурачить и на деньги развести! Как я сразу вас не раскусил? Вы ж с ней сто лет знакомы! Она ходила с томным взглядом, ты кружил рядом. Ещё в компаньоны набивался!

Положим, не набивался. Не успел. Но сейчас что-то доказывать – бесполезно. Голос рассудка Ястребовский вряд ли услышит, потому что полностью погружён в собственные переживания и неудачи, что посыпались на него щедро, как перезревший горох из лопнувшего стручка.

– Я весь ваш демарш просчитал! Вы и на картину меня развели, как лоха! Специально, чтобы ослабить!

Что ты за бизнесмен такой, что тебя отсутствие тринадцати миллионов способны с ног свалить? Видимо, там и другие непомерные траты существовали, потому что кое-кто, не будем тыкать пальцами, не умеет останавливаться и прёт до последнего.

Кстати, о картине.

Во-первых, Белов мне прохода не давал, буквально то ли требовал, то ли умолял позволить с Музой, то есть Илоной, встретиться. Я пока держал стойкую глухую оборону. Мне только его не хватало для расшатывания и без того не очень стойких позиций.

А во-вторых…

– Шесть миллионов – и я заберу у тебя этот непомерный груз в виде картины, которая тебе на фиг не нужна, – предложил я этому гению без штанов неэмоциональным голосом и изобразил взгляд змеи: смотрел на него холодно и немигающе.

– Да ты с ума сошёл! – поперхнулся этот тип воздухом и схватился рукой за место, где, по всей видимости, у него сердце находится. – Ценность картины со временем только растёт! А ты её за бесценок собрался захапать?!

Ну, предположим, да, картина может и подорожать. Но у Ястребовского этого времени как раз и не было. Всё равно продаст. Загонит кому-нибудь. И вряд ли за ту цену, которую он за неё вывалил.

– Учитывая некоторые обстоятельства, я предлагаю вполне реальные деньги. К тому же, вы должны понимать, господин Ястребовский, что это был аукцион. А поэтому, та мазня, что вы купили (прости меня, Стёпа!), не стоит и того, что я вам предлагаю. Но нет так нет. Это ваш выбор. Моё предложение в силе в течение недели.

Почти ровно столько осталось до Нового года. Илонке картина понравилась. И я б хотел ей приятное сделать.

– Да ты хам, Островский! – задыхаясь, краснеет этот недоЯстреб. – Я на тебя управу найду!

– Да-да, я уже слышал. Кишки по деревьям развесишь. Будь добр, выйди и закрой дверь с той стороны. А как надумаешь вдруг – звони. Всё остальное – гнусные инсинуации и поклёп. Я, между прочим, могу в суд подать за клевету и оскорбление моего достоинства.

– Я вас всё равно прижму! – грозится Ястребовский и уходит, громко хлопнув дверью.

Кажется, штукатурка посыпалась.

– Кость, – звоню я Громову, – у тебя случайно хорошего телохранителя нет?

– В мафии есть всё. Зачем тебе секьюрити, Островский?

– Не мне. Илоне, – вздыхаю я. – Тут этот петух ощипанный прилетал, тряс ободранным хвостом и грозился. Мне на его угрозы чихать. Но для спокойствия я б к Илонке кого-нибудь приставил. На всякий случай. А то этот псевдожених слишком невменяемый почему-то.

Громов на том конце эфира зависает, а я жду.

– Где ты на мою голову взялся? – чертыхается Костя. – Есть хороший человек, и не один, и ты в курсе, потому что знаешь, где я работал. Есть только один нюанс: они все как на подбор – шкафы под два метра ростом. Это ж тебе не комнатная собачка, в карман не спрячешь. А Илона Александровна не тот человек, что будет ходить и делать вид, будто так и надо.

– Ты человека найди, ладно? А я поговорю с ней. Ну, как бы и пугать не хочу, и спокойнее мне будет, если она под присмотром всё же.

– Выпороть бы вас! – кажется, я Костю вывел. – Обоих! Женись уже, Островский! Серьёзно говорю!

– Сам-то? – огрызаюсь, потому что у них с Соней тоже не всё гладко, правда, кажется, гораздо лучше, чем у меня.

– Давай не будем ничем мериться, – голос у Громова вкрадчиво мягкий. Ну, как бы не я начал этот наезд, так что его предложение – мимо цели пролетело.

– Так как на счёт охранника?

– Будет тебе охранник, – сквозь его мягкость прорываются суровые ноты. Если параноить, то можно угрозу услышать, но я предпочитаю не обращать на подобные мелочи внимания, потому что и так стрессов хватает выше крыши.

– Спасибо, Коть, – говорю ему вполне искренне. Мне сейчас намного важнее, чтобы этот скот к Илоне не добрался и запугивать не начал.

С этими мыслями я вышел из кабинета и собрался попросить Юленьку организовать кофе. Утром мы с Бояркиной слегка не тем были заняты, поэтому завтрак пропустили, потому что потом срочно летели на работу. Илона терпеть не могла опаздывать. Да и я как бы не должен показывать, что небрежно отношусь к своим обязанностям.

Юля выглядела странно.

– Что-то случилось? – спросил я её, как только узрел восковую бледность на её благородно-красивом лице.

– Нет. То есть да. То есть не знаю, – заикалась она и опасливо косилась куда-то в угол.

– А точнее? – покосился я в ту же самую сторону. Вроде всё в порядке. Там что, проводка неисправная? Искрит? Или что её в блеющую овцу превратило?

– Вы в домовых верите, Богдан Артёмович? – неожиданно выпаливает она на одном дыхании.

Хм.

– Кто-то фильмов пересмотрел? – пытаюсь мягко привести её в чувства.

– Нет! – оскорбилась Юля. – Но у нас кто-то завёлся. Бумаги разбрасывает, горшок с цветком на пол скинул. И вообще…

Я снова покосился в угол. Мышь там, что ли, завелась? Но горшок цветочный серой дряни точно не по зубам. Это уже не мышь и не крыса, а мутант какой-то.

– Это с офисом что-то не то. Прокляли, наверное. Это не только здесь. А и вообще. Жаловались, – добавила она шёпотом.

Вот уж не думал, что вполне умная Юля в подобную ерунду верит.

– Прекратить истерику, – сказал я жёстко и уверенным шагом направился в тот угол, что так её смущал.

Естественно, там никого не нашлось. Но я не поленился заглянуть под шкаф. Заглянул и отшатнулся.

– Вот! Видите! – обрадовалась Юля. – Я ж говорила!

Угу. Идиотизм расцветает пышным цветом. Я заглянул под шкаф ещё раз.

– А ну вылезай! – приказал я громко.

Кот не пошевелился. Я уверен, что это котяра. Фарами светит. А я не совсем мозг ещё растерял, в отличие от некоторых.

– Кс-кс-кс, – позвал я, но засранец не двинулся с места. – Вот скажи, как можно кота за домового принять? Ведь очевидно! – спросил я у Юли.

– Ничего не очевидно! Он как привидение! Вообще не видно, между прочим. Хоть бы раз показался! Вы, наверное, ошиблись, Богдан Артёмович.

– Я почти никогда не ошибаюсь, – сказал – и встал на колени. Чтобы этого гада из-под шкафа достать.

Кот сопротивляться не стал. Шипеть и кусаться – тоже.

– Огромный какой! – ахнула Юля. – Вы бы поосторожнее, Богдан Артёмович, он, наверное, заразный. Или вообще бешеный.

Кот на бешеного не походил. Скорее, на несчастного. Окраска у него была шикарная – тигрово-пятнистая. Но сам он выглядел не лучшим образом: уши ободраны, худющий, глаза как плошки, большие лапы – враскорячку.

– Мяу, – жалобно вздохнул кот и прижал уши. Видимо, решил, что его бить будут. В этот эпический момент к нам пожаловала Галочка.

– Вот он где! – всплеснула она руками. – А я его найти не могу. Прибился, паршивец. Вы уж не ругайтесь, ладно? Я всё понимаю: антисанитария и такое прочее. Жалко его. Холодно на улице. А он слабый. Старый. У него клыки сточены. Пропадёт.

Я поднял ладонь. Кот прижал уши ещё сильнее. И тогда я его погладил. От неожиданности кот ещё шире глаза распахнул и в тот же миг потёрся усатой мордой о мою руку. Ласковый какой, мерзавец.

– Вот что, – решился вдруг я, – я его заберу.

– Отличное решение! – возликовала Галочка. – Я б его сама, но дома дети и пёс, как бы некуда. Давайте я распоряжусь. В ветлечебницу его свозим, обработаем, прививки там, всё остальное, чтобы домой не стыдно было принести.

– Я сам, – сказал неожиданно для самого себя. – Сам чуть позже заеду и всё, что надо, сделаю.

Если он мой кот, не дело на кого-то вешать свои хозяйские обязанности.

«Возьму к Илонке», – решил твёрдо, и лишь много позже, когда кота вымыли, обработали, дали противоглистное и ещё что-то там, испугался. А вдруг она нас выгонит? Вдруг не примет?..

– Держись, Васенька, – сказал я коту, что пригрелся у меня за пазухой и обнимал лапами за шею. – Надеюсь, нам будут рады.

Глава 25

Илона

У Островского было такое виноватое лицо, что я испугалась. Что он натворил? Или… это всё? Пришёл попрощаться?..

– Илон… мы тут это… вот. Не выгонишь? Я его в ветлечебницу свозил, всё, как положено. Мы чистые, обработанные, голодные, очень ласковые.

Вначале я подумала, что он умом тронулся. А потом заметила лапы, что лежали аккурат с обеих сторон его шеи, в этот раз без шарфа. Из-под пальто торчала голова.

И тогда я растерялась.

– Кот?.. – спросила слабым голосом и чуть не съехала по стенке, потому что готова была разрыдаться от счастья. Бодя не собирался от меня уходить. Он наоборот: приехал ко мне с «хозяйством».

– Ага, – смело шагнул он вглубь коридора и расстегнул пальто. – Вот. Вася. Прижился, понимаешь, у меня в офисе, подрабатывал то ли домовым, то ли привидением, пугал честной народ. Юльку мою чуть до обморока не довёл.

Юлька. В груди толкнулась такая ревность, что я готова была Островскому рожу расцарапать. Внезапно. Но в этот миг он сунул мне в руки полосатого кота с оборванными ушами, а сам принялся раздеваться.

Кажется, кто-то был счастлив. Островский, конечно. Кот пока не определился, смотрел на меня такими глазами, что мне снова захотелось плакать.

– Бодь… у меня ж даже цветов в доме нет. А тут целый кот. Ну, ты что… я ж не знаю. У меня никогда животных не было.

– А он хороший, – горячо начал убеждать меня Богдан. – Просто клад, а не кот. Умный. Всё понимает. А на улице он пропадёт, Илон. Старенький. У него клыки затупились. Не боец. И трудно ему. Понимаешь?..

Я понимала. Кот выжидательно гипнотизировал меня.

– Ну, ладно. Хотя не знаю.

И тут кот лизнул мою руку. Взял и прошёлся шершавым языком по коже, словно упрашивал. И я разревелась. Кота к груди прижала. Само как-то получилось. Васька заурчал, видимо, понимая, что всё, никто никого не выгонит в ночь. Да я б и не смогла.

– Ты б хоть предупредил, что ли. Это ж животное, – заметалась я по комнате. – Ему ж еда нужна. Горшок. Когтеточка. Что-то там ещё.

– Да я купил, Илон, – потряс он большим пакетом. – Ему любовь нужна. Вот. Ему без нас никак. Семья коту нужна.

Семья. Я сглотнула судорожно и отвернулась. Слёзы продолжали градом катиться по щекам. Он на что-то намекает?.. Что-то я совсем уже запуталась за последнее время.

– Давай, Вась, обживайся, – осторожно опустила я кота на пол.

Кот принюхался, навострил хвост трубой и важно пошёл тыкаться носом по всем углам.

– Я тут наполнитель. Еду. Всё, что надо, купил, – шёл по пятам за мной Островский. Я шмыгнула носом. – Илон, ну ты чего, – обнял он меня и поцеловал в шею. – Ну всё ж хорошо, что ты?

А я знаю? Знала б, рассказала. Как-то меня это подкосило: Островский, кот. Не понятно, что и как.

Мы ж с Богданом практически жили всё это время. Из постели не вылезали буквально. И всё мало, мало, мало… Я уже просто потерялась в своих чувствах и чем дальше, тем больше запутывалась, потому что Бодя вёл себя как… муж. Ну, любимый мужчина, с которым у нас долгие и трепетные отношения.

Ни одного промаха. Вежливый, добрый, ласковый. Советуется, завтраки иногда готовит. Вещи свои сюда перетянул. Как-то так получилось, что мы обосновались в моей крохотной квартирке.

И он не роптал. Просто приходил каждый день или забирал меня, и мы возвращались вместе. Ни о чём не спрашивал, ни к чему не принуждал. Мы ни разу не поругались.

Всё как-то выровнялось, заполнило пустоты, стало очень важным, будто не игра это вовсе, а настоящая жизнь. Та самая, о которой я мечтала: дом, любимый мужчина, гармония. Не хватало цветов на подоконнике и детей.

Вот, даже кот появился, хоть о животных я никогда не мечтала.

– Ему ж скучно будет, меня ж сутками дома не бывает.

– А теперь будешь возвращаться, а тут тебя хвостик встречает.

Богдан достал кошачью кормушку, открыл мягкий корм из пакетика и насыпал. Кот принялся жевать. Голодный, а на еду жадно не кидался. Столько благородства в нём было.

– Ты не подумай. Он домашний был когда-то. Это мне в ветлечебнице рассказали. Кастрированный. Видать выкинули на улицу. А он же непривычный. Да и старенький. А может, у него хозяин умер, и остался Васька один-одинёшенек.

– Не дави на жалость. Я ж не гоню. Не смогу, – снова лью слёзы и присаживаюсь, чтобы кота погладить. Вроде нельзя так, но Васька благодарно принимает ласку, даже от еды отрывается, чтобы мордочкой в ладонь ткнуться.

– Видишь, ты ему нравишься.

Я видела. Но не могла понять, в какую пропасть меня всё это ведёт.

– И что я с ним буду делать?

Когда ты уйдёшь, – добавила мысленно. Вслух не смогла произнести.

– Любить, – присел он рядом. – Любить ведь несложно, Илон, правда?

Он сейчас точно о коте?.. Смотрит на меня пристально, а я не выдерживаю взгляда этого острого, глаза отвожу. Мне только бесед по душам не хватает для полного счастья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ужинать будем, Илон? – спросил Островский буднично, словно только что не задавал неудобные вопросы.

– Да-да, конечно, пробормотала я и кинулась накрывать на стол.

Как-то так получилось, что в последнее время у меня и еда в холодильнике появилась, и я тряхнула «стариной»: стала готовить домашние ужины, хоть Островский меня и по ресторанам охотно возил.

Рестораны ресторанами, а дома вкуснее – почему-то вдруг решила я. И оказалось, что готовить мне не в тягость, а даже в радость. Богдану тоже нравится.

Васька наелся и вылизывал лапу. Кажется, он почти адаптировался к новым условиям и чувствовал себя прекрасно.

– Илон, давай поговорим, – вдруг сказал Островский после ужина.

– Нет! – испугалась я. – У меня голова болит!

Богдан тяжело вздохнул. Снова посмотрел на меня испытывающе тяжёлым взглядом, а я развела бурную деятельность – посуду кинулась мыть да со стола убирать.

Это что: кот – прощальный подарок? Чтобы мне было кого любить? Не хочу разговаривать. Не буду. Я не готова.

Я так себя накрутила, что у меня и впрямь голова разболелась. Впервые я Островскому «не дала». Как-то не до того мне было. Он робко попытался приласкаться, но внутри у меня разрасталась паника, поэтому я честно сказала:

– Давай не сегодня.

И он покорно согласился. Слова не сказал. Притянул меня к себе, обнял руками и ногами и уснул. А я долго лежала, смотрела в темноту и боялась дышать. Кажется, тяни не тяни, а нужно что-то решать. Рано или поздно надо.

С этими мыслями я всё же уснула. А утром я проснулась и поняла: меня мутит. Слегка. На нервной почве, наверное. Точно. Все болезни от нервов. И тошнота – тоже.

Я себе чаю с лимоном сделала. Кисленькое очень хорошо пошло, осадило. Нервы, всё нервы, – думала я.

«Какие нервы?! – высунулся из засады Песси. – Тест пора покупать! Допрыгалась?».

– Мяу, – печально вздохнул Васька, словно поддерживая этого террориста. Я коту еды дала, за ушком почесала.

Да, надо. Как говорится: за что боролись, на то и напоролись.

– Илон, я тут что сказать хотел, – появился в дверях заспанный и лохматый Островский. Милый, какой же он милый… – Я к тебе человечка приставлю, ладно? Для моего душевного спокойствия. Очень хороший парень Сёма.

– Что значит, приставлю? – меня даже тошнить перестало.

– Ну, Илончик, ну, пожалуйста, – пошёл Бодя в наступление и полез целоваться. – Будет в уголке сидеть, мало ли. Тут у Ястребовского обострение началось, кризис жанра, можно сказать, нарисовался. Мало ли что в его больную голову взбредёт?

Ястребовский. Да. Вчера он звонил и что-то булькал, я слушать не стала, телефон отключила и занесла его номер в чёрный список. Правда, это ненадолго: если он захочет меня достать, и с другого номера позвонит, с него станется.

– Ну что тебе стоит? Пожалуйста, а? Посидит мальчик в сторонке, поскучает. А мне спокойнее будет, – целовал он меня куда попало, и я вдруг поняла: хочу секса. Дико. Сумасшедше. Так, что согласна на всё: на мальчика в уголке, на свору цепных псов, даже на золотую клетку.

– Ладно, Островский, – обхватила его руками и ногами, – но ты ж понимаешь, что так не просят? Что это за слабые аргументы?

Бодя всегда отличался умом и сообразительностью. Дважды ему намекать не пришлось. Да какие уж там намёки, когда всё очень явно и прозрачно.

– Хорошо, моя богиня, всё, как захочешь, – пробормотал он мне бархатно в шею и рывком усадил на стол.

«О-о-о! Е-е-е! – скандировал Опти, ликуя. – Какие скачки настроения! Какие дикие ненасытные желания! Пора за тестом, Илонка!».

Что он там ещё выкрикивал, я не прислушивалась: меня такими острыми ощущениями накрыло, что впору было просто кричать, получая невероятное удовольствие.

Да, Островский знал толк и в уговорах, и в переговорах. Просто гений. Одно плохо: на работу мы опоздали. Не глобально, но ощутимо: время шло не на минутки, а к получасу приближалось.

Островский и глазом не моргнул, а я нервничала. К тому же, мы голодные опять остались. Ему, может, и ничего, а мне теперь на кофе налегать, наверное, не стоит. Наверняка сказать сложно, но лучше перестраховаться.

– Это тот самый мальчик?! – поперхнулась я воздухом, когда узрела двухметрового шкафа в своей приёмной. Здоровый такой меланхолично настроенный бугай, у которого кулачищи размером с мою голову, наверное.

– Сёма – лучший! – заявила Сонечка и порозовела.

– Добрый день, Илона Александровна, – пророкотала эта туша весьма красивым голосом. До Островского ему далеко, конечно, но с Островским вообще трудно сравниться, так что все пули – мимо. – Меня зовут Семён, и с сегодняшнего дня – я вас телохранитель.

Я тяжело вздохнула. Раз и ещё раз. Островский стоял рядом и готов был пресечь любое моё сопротивление. Ему назло я возмущаться больше не стала.

– Приятно познакомиться, Семён. Надеюсь, это будет самая скучная и одновременно приятная работа – меня охранять.

С этими словами я мило улыбнулась Сёме, затем Островскому, помахала ему рукой и скрылась в своём кабинете, где перевела дух.

Не очень мне нравилось осадное положение, но общаться с Ястребовским у меня никакого желания не было. Именно поэтому я покорилась: охрана так охрана. Особенно, если вдруг я уже не одна на этом белом свете.

Ладонями я прикоснулась к животу. Естественно, ничего такого не ощутила. Разве что восторг напополам с тревогой в душе.

Как всё будет? Как у нас сложится? Знать бы наперёд.

А с другой стороны… почему я хочу себя лишить трепета ожидания? Не надо ничего наперёд. Нужно жить каждым мгновением, как я делала до этого.

Островский меня избаловал. Ему хватило совсем немного времени, чтобы снова прочно поселиться у меня в душе. Надо уже быть честной. Перестать прятаться. Посмотреть правде в глаза.

Рано или поздно все игры заканчиваются, и тогда начинаются простые серые будни. Я должна как-то настроить себя на то, что Бодя выиграл. Отпустить его и идти дальше. Я ведь получила то, к чему стремилась – его ребёнка.

Но прежде, конечно, я должна в этом убедиться. Именно поэтому в обеденный перерыв я в сопровождении Сёмы отправилась в аптеку.

Тестов я купила много – десять штук. С запасом. Мало ли…

«Я не расстроюсь. Не расстроюсь, если это действительно нервы», – уговаривала я себя, и никак не могла заставить сделать то, что должна. Релаксировала долго. Вздыхала. Смотрела. Читала инструкцию. Шутка ли: это мои первые тесты на беременность, и как ими пользоваться, я понятия не имела.

Время замерло. Притаилось в ожидании. Ни о какой работе речь не шла. Не до того мне было, может, впервые в жизни.

Подумалось: может, это и неправильно. Не каждой женщине даётся счастье стать матерью или женой. И это не повод ставить на себе крест. Есть сотни интересных дел, способов самоутвердиться, найти дело по душе или увлечение. И я как-то все эти годы именно по этому сценарию и жила. И меня, наверное, всё устраивало. Ведь нельзя сказать, что я была несчастлива.

Но именно в тот миг, когда я держала в руках тест на беременность, я поняла: почти каждой из нас даётся великое и настоящее счастье – стать матерью. Для этого не обязательно институт заканчивать или чего-то достигать в жизни. Для этого достаточно быть всего лишь женщиной.

Именно эти мысли заставили меня встать и отправиться в туалет. Это не страшно. Это замечательно. Главное не огорчиться, если всё же тест покажет отрицательный результат.

Но тест меня не подвёл – показал две полоски. И меня накрыло этим пониманием так, что я не знала, то ли плакать от счастья, то ли смеяться.

Может, именно поэтому я не услышала, как в мой кабинет буквально с боем прорвался Островский. Мне как-то не до шума было, который он устроил в приёмной.

Так мы и столкнулись – лбом ко лбу. Я с тестом, зажатым в руках. Он какой-то сумасшедше-взъерошенный и злой.

– Что-то случилось? – спросила я его.

– Может, это ты мне расскажешь, что с тобой происходит? – сорвал он с себя пальто и с чувством приложил им об стул. – Ты заболела?

Вначале я даже не поняла, о чём он. Потом до меня дошло: Сёма, видимо, доложил, что я в аптеку ходила. Шпион, а не телохранитель.

Я зажимаю тест в руках так, что белеют пальцы.

– Что это у тебя? – бесцеремонно накрывает мою ладонь рука Островского, и я вздрагиваю.

– Да так, ничего особенного, – пытаюсь я покрепче сжать пальцы, но у кое-кого хватка, как у бульдога.

– Значит я хочу видеть это обязательно, – сжимает он крепко моё запястье. От неожиданности я разжимаю ладонь.

Секунда. Две. Три. Ещё никогда я не видела Богдана таким ошарашенно-растерянным.

– Это что, Бояркина? – спрашивает он хрипло.

– Это, Островский, новая жизнь, – произношу спокойно и собираюсь улизнуть, пока он не очухался.

– Тогда выходи за меня замуж, – говорит он, не отрывая взгляда от теста на беременность с двумя полосками.

Глава 26

Богдан

Свершилось – вот какое слово билось во мне, когда я разглядывал две красные полоски на тесте. Я меткий стрелок, отвратительный сукин сын, эгоистичная тварь, что всё-таки добилась своего.

Я мерзкий тип, но, Господи, прости меня, – я счастлив.

– Нет, – говорит мне моя Илона, и я собственным ушам не верю. То есть я ей замуж, а она мне «нет»? Лучше бы кукиш под нос поднесла. Было б грубее и не так обидно, наверное. Молчаливый жест я мог бы истолковать как кокетство. А вот это твёрдое слово режет меня без ножа.

– Что значит нет? – интересуюсь холодно, готовый, как лев, сражаться за своего маленького, ещё нерождённого львёнка.

– Потому что «нет», Островский. Я не собираюсь замуж только потому, что ты мне ребёнка заделал.

Ах, значит, хоть это она признаёт – моё отцовство. Да кто бы и сомневался – мы ж из постели буквально не вылезали, так старались. Собственно, не только ребёнка ради, но это уже детали. Как-то я не сомневался, что за малышом дело не заржавеет.

– А по любви замуж не хочешь выйти? – спросил и понял, что голос меня предал.

Бояркина застыла, как Снегурочка в Ледниковый период. Обморозилась на миг. Отлично. Вот пусть так и стоит, потому что у меня как раз тот самый шанс выпал.

На миг я бросаюсь к двери и закрываю её на ключ, чтобы ни один фашист не прошёл, пока я тут решаю важные вопросы своей личной жизни. Пусть хоть головой бьются. С этой же целью я снимаю трубку с телефона – пусть звонят в колокола.

– Я знаю, что у меня всего один шанс. Я знаю, что ты вправе выгнать меня. Но не тронусь с места, пока не выслушаешь до конца.

Она молчит. Бледная. Только глаза синие светятся. Губы сжала покрепче да руки в кулаки. Боится. Бедная моя девочка боится. И это даёт мне силы говорить дальше.

– Я не могу вычеркнуть прошлое. Я не могу его изменить. Но в том прошлом было много хорошего, Илон. Не будь его, я бы тебя не встретил. Это оно, то прошлое, подарило нам друг друга. Я знаю, что виноват. Я знаю теперь, что должен был больше слушать своё сердце, чем других людей. Я говорил с бабушкой. Она ничего тогда мне не рассказала, посчитала, что так лучше будет. И я теперь знаю, зачем ты у отца деньги взяла. Они именно этому и послужили в итоге. Но никто не виноват в том, что я натворил. Мне бы надо было не таким принципиальным быть. А может, даже наступить на горло дурацким принципам. Тогда я был молод, горяч и дурак, если уж совсем откровенно. И для меня наши отношения не игра. Не повод перечеркнуть всё, что было. Я наоборот: хочу, чтобы у нас было, как прежде, и лучше, чем когда-то, потому что мы выросли, Илон. И ты, и я. И жениться я на тебе хочу не потому что у нас уже есть малыш. Я всегда любил и люблю тебя. Тебя, Илон.

Она молчит. Пальцы совсем белые. На ладонях, наверное, следы ногтей останутся. Глупышка моя, трусишка. Глаза закрыла, а из-под ресниц слёзы блестят. Черт с ним со всем, с этими объяснениями.

– Я никуда не уйду, слышишь? – опускаюсь на пол и обнимаю её колени. Головой в низ живота утыкаюсь. Там спит наш малыш. Или малышка – не важно. – И тебя не отпущу ни за что. Так и будем стоять, пока ты меня не простишь. Я не верю, что… я просто так… ничего не значу для тебя. Не верю, Илон.

В этот миг её пальцы касаются моих волос, и я чувствую такое облегчение, что готов расплакаться.

Может, мужчины и не плачут. Но в какие-то вот такие моменты и нас накрывает сумасшедшая волна, когда чувства опережают сознание.

– Глупый. Кто ж тебя отпустит? – всхлипывает Илонка, и я вскакиваю, чтобы подхватить её, прижать к себе, поцеловать.

– Моя. Только моя, – бормочу, а внутри растекается жидким мёдом такое счастье, что я готов достать до неба рукой, прыгать козлом через заборы, любить весь мир.

– Значит, ты всё знаешь? – спрашивает Илонка тихо.

– Да, знаю.

– Зачем тогда играл?

– А я и не играл вовсе, – отвечаю честно. – Это были твои условия, я на них согласился, потому что если б начал сразу объясняться, ты б меня за упоминание прошлого послала куда подальше, а я, знаешь ли, не согласен. Ни тогда, ни сейчас. И, если ты помнишь, я делал попытки поговорить. А ты пряталась, как улитка. Но я всё понимаю, Илон. И готов был ждать, сколько нужно. И даже если ты надумаешь меня веником отходить, стерплю. Но лучше, конечно, без крайних мер. Я согласен на любовь, как и Васька. Мне нужна семья и мой маленький львёнок.

– Львёнок? – распахивает Илонка глаза и словно прислушивается к себе.

– Ну а кто ж ещё? – ворчу, загребая её в свои объятия покрепче. Я папа, ты мама. У нас есть Васенька и Львёнок. Очень даже семья, правда?

– Как родится Львица, вот ты расстроишься, – уже не плачет, а тихо смеётся моя дорогая девочка.

– И ничего я не расстроюсь! Перестань глупости говорить! Она или он – не важно. Тут другое: этот малыш – наш. Твой и мой. Ну, может, немножко бабушки Алины и Васьки. Ты ж бабулю простишь, да? Она каждый раз о тебе спрашивает. Увидеться хочет. Я к ней через день в больницу хожу, скоро выпишут уже, а мы с тобой всё никак не могли нормально поговорить.

– Я и не сержусь на неё, – вздыхает Илона и гладит меня по щеке. Родная моя. Как же я долго ждал именно этих драгоценных мгновений, когда больше не нужно ходить, словно по минному полю. – Она как лучше хотела. Я понимаю. Просто одиннадцать лет дались нелегко. Вроде всё есть, а главного не хватает. Сердце словно упало в спячку и не хотело просыпаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Проснулось? Очнулось? По-прежнему любит меня? – спрашиваю с надеждой.

– Ну, ты и нахал, Островский, – возмущается моя жгучая блондинка и бьёт кулачком в плечо. Ну, это куда лучше веника. К тому же, это и не удар, а так, акт неповиновения господину.

– Прости меня. За прошлое. И за шампанское при встрече, – каюсь во всех грехах. – Я голову потерял, как тебя увидел. Да и вообще всё время сам не свой. Индульгенция нужна. Выпишешь?

– У меня даже злиться на тебя не получается, Бодь, – шепчет Илонка.

– Ну, скажи мне самые главные слова, не стесняйся! – подбадриваю её и подталкиваю к признаниям.

Но Илона, пока ещё Бояркина, умеет удивлять. Отстраняется и с пафосом и придыханием выдаёт:

– Я твоя навеки!

Тоже неплохо. Не помешает заполучить её в безраздельное пользование.

– А ко мне переедешь? – спрашиваю на всякий случай, хоть уже мысленно и машину нанял, чтобы вещи её забрать, и давно апартаменты приготовил для моей драгоценной почти жены.

– Ты мой навсегда! – наводит на меня указательный палец. – Перееду, конечно. Не брошу без присмотра. А то таких котяр быстро уводят и в семьях пригревают.

– Не-не-не! – мотаю головой. – Я не такой. За кусок колбасы не покупаюсь. У меня всё самое лучшее есть.

– А с братом поговоришь? – прищуривает она глаза.

Ну, всё. Пошло-поехало. Кое-кто понял, что может из меня верёвки вить, а поэтому начинает диктовать условия. Но она и тут опоздала.

– Я подумаю, – важно киваю, делая вид, что соглашаюсь на требования моей ненаглядной террористки.

А что? Могу ж я немного ей голову поморочить? Имею на это полное право, коль уж я её навсегда, а она – моя навеки.

К выходным мы наметили глобальный переездище. Кочевали по маленькой Илонкиной квартирке – от спальни к ящикам, куда вместе складывали её пожитки, которых вроде бы и немного, но, как оказалось, переезд всё же хуже пожара – народная мудрость не врёт.

Васька смотрел на нас то снисходительно, то осуждающе, но голос подавал, когда ему хотелось пообщаться и пожрать.

– Вообще – золотой кот! – любовно почёсывала его за ухом Илонка. – Он не орёт, ты заметил? Деликатно так шепчет. И это ты хорошо придумал, Островский – взять котика в дом.

С этим я был полностью согласен: Васька преобразился буквально за несколько дней. Из худющего облезлого несчастного животного он постепенно превращался в настоящего домашнего любимого питомца. У него даже харя пошире стала. Я уж молчу про выражение морды – абсолютно счастливый котэ.

Васенька чётко срубил фишку: его не выгонят, а потому вовсю пользовался привилегиями. Спал на подушке, которую ему Илонка пожертвовала. Прилезал ночью к нам в постель и разваливался в ногах. Ел от пуза, но не жадничал, лез с нежностями и вообще вёл себя, как настоящий член семьи: участвовал во всех наших маленьких или больших делах. Он даже коробки с барахлом охранял с таким видом, будто говорил: если б не я, чтобы вы делали?

К выходным выписывали бабулю из клиники. Вот так всё совпало – в кучу. На почти семейном совете мы решили бабулю забрать к себе.

– Нечего ей самой сейчас быть, когда мы есть, – сказала Илона. – К тому же, Новый год близится. Я не позволю, чтобы она в одиночестве загибалась.

Властная какая у меня девушка. И не поспоришь же. Да я и не собирался. Мы беременные, между прочим. Пусть хоть на голове стоит: с того самого объяснения я наконец-то обрёл подобие покоя и потакал всем её капризам, коих, если честно, было не так уж и много.

К бабуле мы тоже почти сразу тогда сходили.

– Наконец-то! – заявила моя веселушка, как только мы появились на пороге её палаты. – Я уже думала, что не дождусь!

Бабуля протянула к Илонке руки, и та не стала кочевряжиться – смело шагнула в её объятия.

– Ты же меня простишь, правда? – заглядывала бабуля ей в глаза.

– Я уже, – улыбнулась ей Илона и, кажется, с той минуты бабулю будто подменили: она резко пошла на поправку, хоть и так особо не жаловалась. А вот поди ж ты.

– Хочу дожить до правнуков! – заявила она на следующий день.

Я с Илоны слово взял: ни-ни, а то нам конец. Порадуем уже под ёлкой, чтобы символично, так сказать. Преподнесём дополнительный подарок к иконостасу, который купили ей для семейных фотографий. Я уже даже подозреваю, чьи фото она туда разместит. И вряд ли это будут ностальгические снимки прошлого. Для этого у неё альбом имеется.

В субботу спозаранку в дверь позвонили. Илонка думала, это бригада носильщиков приехала. И только я точно знал, кто там припёрся.

– Юра! – почти потеряла дар речи моя почти Островская.

– Здравствуй, дорогая, – не стал теряться этот шельмец и с превеликим удовольствием потискал мою почти жену и расцеловал в обе щёки. – Вот, явился по приказанию Его Величества.

– Ты… вы… – не находила слов моя королевишна и переводила возмущённый взгляд с него на меня.

– Ну, ты ж просила? – развёл я руками. – Вот мы и объединились. Познакомились ближе, нашли общие точки соприкосновения. Бизнес-партнёры теперь.

что не позволил своей жене мозг мне выклевать.

Собственно, всё катилось к счастливому Новому году и бракосочетанию, но ложка дёгтя в этой бочке мёда всё же нашлась. Как говорят, идеологический враг не дремал и всё же сделал попытку подгадить. И в этой непростой ситуации я всё же сказал папе спасибо за то, что однажды сходил налево. Оказывается, всё, что ни делается, к лучшему, но по-настоящему смысл этой фразы я понял только тогда, когда Юра, образно говоря, закрыл грудью амбразуру.

Глава 27

Илона

– Наконец-то я могу быть за тебя спокойна! – заявила моя подруга Люда, когда мы встретились в обеденный перерыв.

«Наш дом» – кафе семейного типа. Здесь у нас вкусно кормят, а детишек можно пристроить в надёжные добрые руки, чем Люда и воспользовалась, чтобы спокойно со мной пообщаться.

– Надо почаще к вам приходить, – заметила она, с удовольствием прикладываясь к салату. – Питание на высшем уровне, дети присмотрены, музыка отличная, даже днём.

Можно подумать, вечером музыка плохая. Но спорить сейчас лень: я тоже отдыхаю. Зима. Спячка. Витаминов не хватает, а мой организм потихоньку перестраивается.

– Как ты там, мой маленький? – сюсюкает Людка с моим животом. Там ещё ничего не видно, но не для моей несравненной подруги. – Ты бы юбку подобрала пошире. А то передавливаешь нам все важные органы.

Я снова молчу: юбка на мне болтается, я чуть в весе сбросила, потому что в последние дни «мои нервы» разыгрались в полный рост. Меня теперь не только по утрам тошнит. Бывает, и среди дня прихватывает: запах не понравился или кусочек отбивной был лишним.

– Сразу видно: счастливая, – продолжает свой монолог Людка, – сидишь, довольная всем, улыбаешься и не разговариваешь.

Её сей факт не очень огорчает: Веретенникова с беседой неплохо и сама справляется – болтает без умолку.

– А этот с тобой теперь постоянно? – кивает она на Сёму, что верным стражем находится всегда неподалёку.

– Пока Островский меня не забирает, – продолжаю благодушно улыбаться. – Ему так спокойнее, а мне Сёма не мешает. Несмотря на габариты, очень незаметный и деликатный мужчина.

– Такого не заметишь, как же! – Людка сурово поджимает губы. Ей не нравится сам факт, что на меня кто-то покуситься может. – Но пусть, да, а то ходят тут всякие маньяки, а нас сейчас беречь нужно, правда, маленький? – снова она сюсюкает с моим животом. Мне иногда кажется, что живот теперь – отдельное государство. С ним разговаривают больше, чем со мной, но почему-то не обидно.

Ястребовский пропал, не давал о себе знать. Это радовало и беспокоило одновременно. Внутреннее чутьё подсказывало, что такие, как он, просто так не сдаются. И то, что со мной рядом Семён, говорило само за себя.

– Всё под контролем, – заявил мне Островский, как только я робко попыталась поговорить на эту тему. – Но пусть пока остаётся всё, как есть. Мне спокойнее. С остальным, я надеюсь, справлюсь самостоятельно и позабочусь, чтобы этот экс-жених больше тебя не беспокоил.

Больше я ни о чём не спрашивала, но иногда нет-нет, да поднималась во мне тревога, била в колокола и заставляла всё равно напрягаться.

Сегодня с работы меня приехал забирать не Островский.

– Илон, у меня важные переговоры нарисовались, я уже в пути, за тобой Юра приедет и отвезёт домой, – позвонил он мне в конце рабочего дня.

Юре я была рада. Хоть и чувствовала некую неловкость. Чуть-чуть. Он ведь тоже был немножечко женихом.

– Привет, – встретил он меня у входа. Красивый до невозможности. Улыбка добрая, искренняя. Такое тепло от него идёт, что невольно становится жаль всех тех девушек, что разбили об него свои сердца. – Предлагаю поужинать, – протягивает он руку и добавляет, видя, что я колеблюсь: – Не бойся, я не ем на ужин девушку своего брата.

Кажется, мы уже на новый уровень вышли: Островский и Вересов всё легче об этом говорят и не делают вид, что никто друг для друга. Может, именно поэтому я соглашаюсь.

– Хорошо, но недолго: бабушка будет беспокоиться да и Васька ждёт.

– Бабушке, – хохотнул Вересов, – не скучно: она пригласила в гости свою подругу-экстрасенса, и сегодня у них сеанс спиритической связи с потусторонним миром. Так что ужин в ресторане – лучший вариант скоротать время, пока господин Островский сражается, как лев, за новые перспективы распространения программного обеспечения. Думаю, у него неплохие шансы откусить очень жирный кусок.

Он вёл себя безупречно – ни одного неправильного жеста, ни одного косого взгляда. Идеальность делала Юру похожим на манекен, и с этим нужно было что-то делать.

Хорошо, что Островский где-то там, воюет. А у нас с Юрой есть шанс перейти на новый уровень общения.

– Расслабься, – сказала я ему, когда мы устроились за столиком в уютном ресторанчике. – Я понимаю, что наше знакомство немного необычное получилось, но мы теперь семья, и нам придётся общаться часто, я надеюсь.

Он бросил на меня загадочный взгляд. На губах снова заиграла полуулыбка.

– Всё-то ты знаешь, прекрасная Илона. Но не думай, что ты для меня была всего лишь средством, чтобы подобраться к Островскому.

– А это не так? – спросила мягко.

Даже если он сейчас ответит утвердительно, я не огорчусь и даже не обижусь. Я не могу на него сердиться. Он милый и очень хороший. Правильный изнутри. В нём чувствуется и стержень, и благородство. А ещё – одиночество, хоть он неплохо маскируется.

– Не совсем так, – подзывает он жестом официанта, делает заказ и на меня не смотрит, поглощённый выбором блюд. – Ты сама сделаешь заказ или на мой вкус?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Давай на твой. Рискну, – мне нравится, как мы сидим и разговариваем. Это очень нужная ступень, которую нам надо преодолеть вместе.

У него отличное чутьё. А может, Юра просто что-то понимает в беременных женщинах, потому что он заказывает очень лёгкую еду. Я бы лучше не справилась.

Я ничего о нём не знаю – вот что приходит первое в голову. И вряд ли кто-то заглядывал ему в душу и может похвастаться, что изучил его привычки и предпочтения.

– Не будь он мой брат и не будь твоё сердце занято, всё могло сложиться по-другому, – продолжает Юра прерванный разговор.

– Ой ли, – качаю я головой. – Себя не обманешь. Вокруг очень много хорошеньких девушек, Юр.

– Хорошеньких хватает, – охотно соглашается он. – Хороших не так много. Расхватали.

– В следующий раз напомни, чтобы я зашла в оптику.

– Зачем? – в его глазах вспыхивает забота и тревога. Вот же кому-то сокровище достанется. Правда, я этой девушке не завидую: слишком высокие и толстые стены придётся преодолевать. Но приз стоит того. Его получит отважная скалолазка, что не боится острых камней и прочных засовов.

– Куплю тебе очки, чтобы лучше видел. Видимо, девушка, которая так нужна тебе, либо слишком мелкая, либо ты плохо видишь, надо бы тебе резкость навести.

– Добрая ты, Илон, – рассмеялся Вересов. – Лучше уж тогда лупу и трубку. Буду как Шерлок Холмс.

– И скрипку? – интересуюсь ехидно.

– Скрипка у меня есть, – снова улыбается он так, что дух захватывает. – Я ходил в музыкальную школу. Маме нравится, как звучит скрипка.

Я уже хочу познакомиться с его мамой. Подозреваю, именно из-за неё у Вересова пока проблемы с подбором той, единственной, которая никак до идеала мамы дотянуть не может.

Я открываю рот, чтобы поговорить на эту тему, как за спиной раздаётся слишком знакомый голос.

– Ну надо же. Какая встреча.

Ястребовскому, наверное, яд в горло впрыснули. А может, это его гнилая натура наружу просится. Я даже оборачиваться не хочу. Как жаль, что придётся уйти, не поужинав.

– А я смотрю, Илончик, ты нарасхват. Просто популярная личность. И хватает тебя на двоих?

– Пойдём отсюда, – прошу я тихо Юру.

– Подожди, – накрывает он мою руку своей и проникновенно смотрит мне в глаза. – Это никогда не закончится, если мы сейчас отступим. Просто доверься мне, пожалуйста.

Иначе, как гипнозом, я это назвать не могу, потому что уступаю.

– Я всё сделаю сам. Только молчи, ладно? – шепчет он, склонившись ко мне.

Я не боюсь. Мне противно. И этот человек, что стоит почти за моей спиной, мне даже нравился? Как бывают обманчивы внешность, голос и смех. А казался, пусть и властным, но вполне порядочным. И какое счастье, что я не увязла в нём, не поддалась наносному обаянию; что на моём пути снова появился Богдан Островский, который не дал сделать ложный шаг.

Именно эти мысли бьются во мне и рождают небывалую нежность к мужчине, которого очень давно выбрало моё сердце.

– Господин Ястребовский. Как же мы рады вас видеть, – лениво откидывается на стуле Юрий. – Давно это вас не было видно. Мы даже соскучиться успели. Вижу, вам покоя не даёт наша личная жизнь.

– Да вы её так выпятили, что невозможно глаз оторвать, – хищно скалится Антон.

Всё в нём так: высокий, стройный, импозантный. Одет с иголочки и на сумасшедшего не похож, но эта улыбка, лёд и нехороший блеск в глазах перечеркивают всю его привлекательность. Видимо, не зря у него жёны не задерживаются, – в очередной раз думаю я.

– Завидуете? – играет ирония у Вересова на губах.

– Люто! Просто умираю от желания отбить своё.

Это я «своё», что ли?!..

Первый порыв – встать и выйти вон, но Вересов чуть ведёт рукой, давая понять, чтобы я продолжала изображать стул с глазами. Надеюсь, он всё же знает, что делает.

– Тогда ты должен получить шанс. Так будет справедливо. В честном споре, когда долг чести – прежде всего.

Да Юрка с ума сошёл… Какой спор?! Я что, предмет торга?.. Кобыла на выданье? Островский его просто уничтожит, когда узнает.

Я вижу как у Ястребовского раздуваются азартно ноздри. Он игрок. Это его слабое место, та самая пятка на голове, которой, видимо, его в детстве приложили об асфальт и забыли сказать, что мозговые извилины переплелись и на место так и не встали.

– Что, слабо́? – подначивает его Юрка. – Давай, Ястреб! Я тебе даже право выбора «оружия» дам, – рисует он пальцами кавычки.

У меня закружилась голова. Идиотизм какой-то. В это мгновение Вересов наступил мне на ногу – мягко, но ощутимо. Смотрел он только на этого козла в мужском обличье, который Юркину ахинею воспринимал вполне серьёзно.

– Выиграешь – получишь жену. Если захочешь, конечно. Проиграешь – свалишь в туман и забудешь о своих притязаниях, слежке, палках в колёса, претензиях. Всё по-честному, без обмана.

– Армрестлинг! – сверкнул глазами Ястребовский, и я с испугом посмотрела на Вересова.

– Идёт, – лениво согласился младший брат моего Островского и ухмыльнулся.

Может, его тоже в детстве роняли?..

Юра не выглядел слабаком, но и на супергероя не тянул. Ястребовский в этом плане помощнее, посолиднее и, наверное, не просто так выбрал именно этот вид «оружия» для дуэли.

Я уставилась на Юркины руки, на длинные пальцы скрипача. В ушах зашумело. Стресс. Видимо, увидев моё выражение лица, он снова предупредительно и деликатно придавил мою ногу своей.

Полная дезориентация. Шок. Сейчас, если б даже захотела, не смогла бы и слова из себя выдавить. Мне оставалось только смотреть, как эти двое… – даже не знаю, как их назвать – снимают пиджаки, закатывают рукава, обнажая мускулы. Как освобождают место на столе и закатывают скатерть.

Тут охраны, что ли нет?.. Сюрреализм какой-то в духе Сальвадора Дали. И я, как девочка на шаре.

– Пересядь, пожалуйста, Илон, – гипнотизирует бархатным взглядом меня Юрка.

Уж не знаю, как я задницу от стула отлепила и села чуть подальше, словно зритель, ждущий захватывающий спектакль.

Видимо, беременность моя тому виной, но буквально за минуту до схватки, мне стало смешно и почти спокойно. Да они точно чокнутые. Кто сейчас подобным образом решает судьбу человека? Островский их порвёт на клочки. Обоих.

И да, Юрка хорошо придумал: если Ястребовский ещё захочет иметь со мной дело. Как только Вересов проиграет, я рассмеюсь этому чокнутому Ястребу в лицо и скажу, что беременная. Уж точно это его оттолкнёт и заставит уйти восвояси.

Пока я делала умозаключения и самоуспокаивалась, эти два павиана сцепились.

Захватывающее зрелище, однако – наблюдать, как бугрятся мышцы на предплечьях, как становится хищно-острым профиль Ястребовского, а у Юры чуть дёргается желвак на щеке. Но внешне он спокойнее своего соперника.

Они стоят на равных – ни туда и ни сюда. И, кажется, Ястребовского это злит. Он хочет быструю и безоговорочную победу.

Вот он делает рывок, и рука Юрки вздрагивает, клонится к столу.

– Юра, давай! – кричу я неожиданно для самой себя и подпрыгиваю на стуле.

Секунда. Две. Три. И он снова выравнивает руку. Я вижу, как вздулись жилы на Юркиной шее. Как покраснела рожа у Антона.

Всё замерло. Ушли все звуки. Я слышала только своё дыхание и как громко бабахкает моё сердце в груди.

Секунда. Две. Три.

И то, что случилось потом, иначе, как чудом, я назвать не могу: Юрка одним рывком наклонил чашу весов в свою пользу.

Секунда. Две. Три.

Я слышу, как рычит зверем Ястребовский, а потом его рука с грохотом прикладывается об стол.

–Йуху! – кричу я от восторга и срываюсь с места, в порыве чувств обнимаю Юрку, что сидит, как Сфинкс. По виску у него течёт пот, а сам он улыбается – иронично-тонко, с некой ноткой превосходства.

Ястребовский в ярости бьёт кулаком об столешницу и тут, как по мановению волшебной палочки, появляются два охранника.

– Ты проиграл, – заявляет Вересов, невозмутимо раскатывая рукава рубашки и тщательно застёгивая манжеты. – На этом всё, Ястреб. Конец притязаниям и войне. Хотя, если тебе неймётся, остатки твоего бизнеса мы пустим на фарш. Надеюсь, ты понял.

Ястребовский дышит шумно, в глазах плещется лютая ярость. Он так крепко сжимает челюсти, что я, кажется, слышу, как скрипят его зубы. Может, если бы не ресторан, он бы сейчас на Юрку с кулаками бросился.

– Проводите господина Ястребовского к выходу, – кивает Вересов-супермен охранникам, и те, как баобабы, вырастают от моего теперь уж точно экс-«жениха» с двух сторон.

– Ты всё подстроил! – выплёвывает слова Антон как огнедышащий дракон.

Вересов картинно ломает бровь.

– Именно поэтому я дал тебе право выбора. Ты сделал ставку и проиграл. Принимай поражение достойно, как мужчина, и не веди себя, как тряпка. Я на минутку, – обращается он ко мне и сопровождает Ястребовского к выходу. Я вижу, как он что-то ему говорит, а тот снова сверкает глазами.

Я не уверена, что это конец. Мне кажется, это замкнутый круг, и эта история с недоЯстребом никогда не закончится.

– Всё в порядке, – возвращается Вересов и даёт знак официантам накрывать на стол. – Больше он не побеспокоит. Такие люди понимают только язык силы. Он игрок и как человек дерьмо, но вот эти заморочки с долгом чести для него если не святое, то табу.

– Ты всё подстроил! – изображаю я попугаиху, повторяя слова Ястребовского. Правда, у меня это получается растерянно.

– В некотором роде, – соглашается Юрка, кивая своим словам в такт. – Я знал, что он не отвяжется. Подозревал, что следит. И был почти уверен, что он выберет армрестлинг. Это его любимое занятие, к тому же он почти профи. Бурная молодость, что-то там ещё…

– И ты рискнул? Поставил меня на кон, как клушу, что несёт золотые яйца? – возмущаюсь, правда, слабо: после перенесённого представления у меня отходняк. – А если бы ты проиграл, мальчик со скрипкой?!

– Исключено, – посылает он мне ослепительную улыбку, что способна остановить всемирный потоп, сход лавин и землетрясение. – У меня дед – кузнец. Подковы руками гнёт. Можешь себе представить, какое у меня было детство.

Я представила. И снова подумала, как мало я о нём знаю.

– Ну, может, теперь мы наконец-то поужинаем? – спрашиваю, понимая, что от нервов готова съесть слона, скатерть и даже столешницу погрызть.

Нет, ну а что? Война войной, а беременным женщинам нужно хорошо и правильно питаться! А то какого ж львёнка я рожу? Разве что котёнка…

Глава 28

Богдан

О Юркиной проделке я узнал гораздо позже. Ни он, ни Илона и словом не обмолвились, что произошла битва титанов за мою драгоценную женщину.

На их счастье, я пребывал в полном неведении, а то по горячим следам мог бы дров наломать от души. Всё открылось, когда почти перед Новым годом ко мне ввалился Ястребовский.

– Твоё предложение в силе? – мрачно поинтересовался он и нервно поскрёб небритую рожу. Выглядел он не ахти.

– В силе, – сразу смекнул я, с чем Ястреб пожаловал.

– Тогда забирай, и оставьте уже меня в покое. Все условия честного договора соблюдены: я не претендую на вашу женщину, отдаю картину себе в убыток, а вы отзовите своих псов, дайте спокойно жить.

Нашу женщину?! Что это ещё за бред?

– Хотелось бы знать, о чём речь, – холодно поинтересовался я и увидел, как Ястребовский злорадствует. Одна его ухмылка чего стоила.

И тогда он поведал мне о благородной дуэли, а попросту говоря, о споре на мою Илонку с Вересовым. Я его выслушал. И даже не дрогнул, когда он мне напоследок посоветовал:

– Рога сними, олень!

И даже в рожу ему не дал. Он и так обижен богом и людьми, как-то нехорошо над юродивым измываться. К тому же, мне ещё картину забирать. Ради этого можно и потерпеть Ястреба без перьев. Это в перьях он птица, а без – туша курицы, голая и унылая.

Это я в молодости уже бы спрашивал Илонку: «Как ты могла?!». А сегодня я умный и опытный. Она моя. Мама моего львёнка. И поэтому Илонку я тревожить не стал, позвонил Юрке и спросил:

– Какого хрена?

Тот многозначительно хмыкнул.

– Я уж лучше при встрече, ладно? Только кулаками не махай, а то рискуешь разбитой рожей светить на Новый год не хуже ёлки в фонарях.

Каков подлец! Я, конечно, попытался возразить и выразить глубочайшее сомнение, кто ещё будет украшать дом вместо ёлки, но решил не усугублять и без того накалённую обстановку. Он Ястреба заломал как-то. Весомый аргумент всё же. Но как только Вересов явился, я ему сразу же сказал:

– Ты молодец, Юр, но в следующий раз давай без шоковой терапии и без привлечения моей жены в подобные авантюры.

– Почти жены, – уточнил этот педант.

– Это несущественное замечание и практически реальность, смирись, – потрепал я его ласково по загривку.

– В следующий раз? – увернулся он от моей братской руки и прицепился к другим словам.

– Судя по всему, у нас ещё будет возможность устроить конкурентам достойный отпор и показать, кто в доме хозяин.

– Смотрю, тебе понравилось, – хмыкнул Юрка и развалился в кресле.

– Это конкуренция, и я надеюсь, нам есть что предложить потребителю нашей продукции поинтереснее, чем у кого-то.

– Главное – с тобой не скучно, – меланхолически кивает Вересов.

– С тобой тоже обхохочешься, как оказалось, – давлю на свежую мозоль.

– Там всё под контролем было, Богдан, – заявляет мой брат будничным голосом. – Я всё точно просчитал. Я знал, что Ястребовский, как паук, выжидает. Поэтому сработал на опережение. Отослал тебя на переговоры. Заехал с Илоной в мой собственный ресторан, поучаствовал в шоу.

Деятель. Я даже на миг глаза прикрыл.

– А если б у тебя не получилось? Или этот сумасшедший выбрал какую-нибудь дичь для спора?

– Ну, получилось же? Там практически без вариантов: армрестлинг, шахматы, бег трусцой, карты, компьютерные игры. Очень узкий и убогий набор увлечений. Бабы ещё. Но как раз именно это и у него пылало в одном месте. А во всём остальном я его легко обставил и обставлю, если нужно. То же самое касается и бизнеса. Я аналитик. Знаю бизнес-процессы изнутри. Мне всё равно какое дело на лыжи поставить – проанализирую и сделаю. Важно всё просчитать и учесть нюансы сферы деятельности. Ресторан у меня, кстати, тоже на спор появился. Если интересно – процветает. Я могу сеть ресторанов открыть по городу. Или гостиниц. Или айти-компаний. Нет разницы почти.

С ним временами невозможно разговаривать.

– Однажды кто-то сломает тебе «схему». Надеюсь, это будет женщина.

– Наверное, ещё не родилась такая, – кривит он губы в ухмылке. – Кстати, давай я заберу у тебя Юлию? Илонка твоя бесится, что у тебя в приёмной сидит Барби с ногами от ушей.

Да?.. Не замечал. Но Вересов такой. Всё замечает, на что внимания порой не обратишь. Но как-то отдать девочку этому донжуану…

– А я тебе нормальную тётку подгоню. Не красавица, постарше. Без макияжа вполне за унылый интерьер сгодится. А когда надо, она умеет преображаться. Туфли там, платье, причёска… У неё отличный визажист. Рисует ей такое лицо – не стыдно с ней на людях появляться. К тому же, всё, как ты любишь: умная, цепкая, исполнительная.

– А Юля тебе зачем? – спрашиваю, размышляя над его предложением.

Нет, ну если бесит, надо менять. Мне как-то всё равно. Такие пластмассовые Барби особо не вдохновляют. Хотя, наверное, там тоже кладезь чего-то под этим непробиваемым практически панцирем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Работать. Не выбрасывать же девочку на улицу только потому, что она твоей жене не нравится.

– Логично, – стукнул я кулаком по столу и… положил начало новой невероятной истории, где Юрка – босс, Юлька – его личный помощник, а вместе они оказались взрывной во всех смыслах парочкой. Взорвали всё к чёртовой матери, оставили радужные потёки своей истории для тех, кто любит сенсации – им потом ещё долго кости перемывали… Но это всё случилось потом… позже.

А сейчас я выпроводил Юрку прочь, перед этим сбагрив ему Юленьку, которая, кстати, к Юркиной неземной красоте уже давно привыкла и внимания на него никакого не обращала, и отправился за картиной Стёпы Белова. К Ястребовскому, естественно.

Новый год мы встречали большой и дружной семьёй: во главе стола восседала бабушка Алина с красными волосами, как положено. По правую руку она посадила меня, по левую – Юрку. Рядом со мной сидела Илонка, дальше – её родители, мама и отчим.

– Кто бы подумал, – покачала Илонкина мама головой, смиряясь с моим существованием.

На самом деле, кажется, она была рада. Ещё бы: наконец-то удалось любимую дочь пристроить почти в замуж.

Прибыли и Юркина мама, и дед, что учил его подковы гнуть. Все Вересовы, как положено.

– Эх, етить, – сказал дед Иван, – ну, может, так-то оно и лучше.

С отчимом Илонкиным они общий язык нашли, уговаривая водочку. В свои семьдесят четыре дед от нас не отставал. Крепкий мужик, настоящий. Не удивительно, что Юрка у них такой почти идеальный вышел.

Приехали к нам на праздник и Ромка с Людой Веретенниковы. Людка, как всегда, отличилась: сдала контору раньше времени, и вместо торжественного сюрприза вышла обычная свалка, когда беременность воспринимается как радость и как сенсация одновременно.

– Ой, ну я ж не знала, что вы тут в тайне всё держите! – возмутилась Людка. – Предупреждать же надо!

– Правнучек! – прослезилась бабуля и, кажется, полюбила Илонку ещё больше. Хотя куда уж сильнее…

Приглашали мы и Инну Андреевну Дубцову – нашу персональную сваху.

– Нет-нет, благодарю! – отказалась она. – На Новый год я лечу во Францию. Там у меня подруга живёт. Именно с неё и началась «Брачная афера». Но с вас – лав стори, как и обещали. И спасибо за спасение моего маленького, но личного бизнеса!

Господин Ястребовский так и остался невостребованным женихом и, к сожалению, провальным клиентом. Но, кажется, такие и в воде не тонут, и в огне не горят. Возможно, в скором времени он найдёт очередную длинноногую модель, что очаруется его внешним лоском и немного прохудившимся кошельком. Но главное в его деле – вовремя перья распускать, а уж что-то, это он умеет.

После полуночи ввалился Стёпа Белов, без приглашения. Илонка ему обрадовалась.

– Слушай, ну будь человеком, а? – взмолился он. – Муза нужна. Душа горит. Позволь Илоне позировать для меня.

И я позволил. Плюнул на всё. Доверять – это тоже искусство. А я своей Илонке верил на все сто пятьдесят процентов. Ну повозит Стёпа кисточкой по холсту – пусть, не жалко. Ну станет Илонка очередным столбом в его коллекции – в следующий раз подумает: а стоит ли?..

Это был самый лучший Новый год в моей жизни. Тёплый, искристый, домашний. Во всех смыслах – прекрасный. У нас сверкала разноцветными огнями ёлка. За столом мы пели песни – кто как мог. Лучше всего у Юрки подлеца получалось. Голос красивый. Да и вообще: судя по всему, ему все таланты достались. Но никого это не огорчило: все радовались и гордились. Как ни крути, а наш он, великолепный Юрка Вересов.

Под утро, когда все разбрелись по комнатам, а мы с Илонкой наконец-то остались наедине, я торжественно вручил ей «Небо в лужах».

– Ты с ума сошёл! – воскликнула моя рёвушка-Илонушка, заливаясь слезами.

– Нет. Я просто тебя люблю, – ещё раз признался в своих чувствах и попросил: – Ну, скажи уже и ты мне самые главные слова. Не то, что ты моя навеки, а я твой навсегда. Это понятно. А…

– Люблю, конечно же я люблю тебя, Островский! – кинулась моя самая великолепная в мире блондинка мне на шею и сжала так в объятьях, что я рискнул задохнуться.

Но такое проявление любви можно и потерпеть – не сахарный. Тем более, что нас ждало самое лучшее утро уже в Новом году. Я провёл её в объятиях моей женщины. Она держала меня крепко в своих руках и не хотела отпускать.

Засыпая, я думал о том, что надо папку простить. Потому что копить обиды – это нехорошо. Тем более, когда, в конечном итоге, всё сложилось просто замечательно.

Как говорится, всему своё время. А наше время пришло сейчас – время любить, жить, строить будущее, растить детей и радоваться. Ну, и жениться, конечно же. Как без этого? Да никак.

Эпилог

Илона

Свадьба у нас прошла по всем канонам красоты: пышная, весёлая, шумная. Собрались родственники, друзья, знакомые. Незнакомых тоже немного было, в основном – блогеры да журналисты, но мы как-то на это внимания не обращали. Нам было хорошо в кругу своих.

С Островским мы чуть не побили горшки на стадии подбора свадебной тематики и кондитерской, где собирались покупать бисквиты.

Бодя не виноват. Это у меня шалили гормоны, и как он меня терпел – известно одному Всевышнему. В порыве обиды я даже в Коста-Рику Соне звонила, пожаловаться на Богдана. К счастью, перепады настроения у меня скакали, долго злиться я не умела, а мой Островский мастерски гасил любые конфликты, которые и выеденного яйца не стоили.

Стефан Белов нарисовал триптих – три картины. Зря мой Богдан язвил: фонарь присутствовал на всех картинах, но это был не символ меня, а, скорее, символ какой-то щемящей бесконечности.

На первой картине фонарь обнимала белокурая девочка. На второй – брела со счастливым лицом девушка с хвостиками. А на третьей сидела женщина на скамейке с округлившимся животом.

Это было прекрасно. Я ревела навзрыд от восторга: к тому времени живот у меня уже до носа доставал, а я оставалась остро-впечатлительной.

– Ты меня по миру пустишь! – бушевал Островский.

– Дай хоть на выставку свозить шедевры! – жмотился Белов и прятал картины.

– Попробуй только продать! – пригрозил Богдан страшным голосом и показал кулак.

– Я ж не сумасшедший, как некоторые, – съязвил Белов, получил подзатыльник и разрешение свозить картины, показать миру и людям.

Дело было в конце августа. А в начале сентября я родила нашего Львёнка – Льва Богдановича Островского.

– Правнучек! – умилялась бабушка Алина, а Васька ревностно охранял колыбель – наш добрый и ласковый сторож, отъевшаяся морда, что помнила только добро и не таила на людей обид.

Следом за мной родила дочь Соня Громова.

– Поженим? – спросил у Кости мой предприимчивый Островский.

– Я тебе поженю, – мягко посулил Громов. – Женилка у вас ещё не выросла, а пока будет расти, я ещё посмотрю, достоин ли он нашей Катеньки.

Там и без микроскопа было понятно: Катеньке вряд ли найдётся идеальный вариант, потому что Громов за дочь всем головы открутит, но Богдан не унывал:

– Ну и ладно! Мы тоже ещё посмотрим на вашу принцессу!

На том и порешили. Тем более, там ещё один претендент на её руку подрастал – Сашка Драконов.

– Конкуренция, – развёл мой муж руками. – Как-то дефицит девчонок. Будем восполнять этот пробел?

Я в деланном ужасе округлила глаза:

– Дай мне хоть от первых родов отойти, изверг!

– Ну я ж и не говорю, что сейчас, – успокоил меня Богдан.

Ему нравилась роль отца. Она ему безумно шла. Когда выдавалась свободная минутка, он гордо вышагивал с коляской и с удовольствием таскал Львёнка на руках.

Но, конечно, больше с младенцем воевали я да бабуля Алина. Львёнок сил не жалел – кричал во всю мощь здоровых лёгких, хорошо набирал вес, развивался стремительно, впереди всех норм и средних показателей.

– Наша порода! – гордилась баба Аля. – Юрку переплюнет!

Я не спорила, а просто любила. Лёву, Бодю, бабулю; родителей, что навещали нас и поддерживали; всех Вересовых, потому что они замечательные; всех друзей, их у нас оказалось не так уж и мало…

– Главное – грудное молоко, – тарахтела Людка Веретенникова, мать двоих детей и практически эксперт. – В грудном молоке есть всё, что младенцу нужно. Надеюсь, ты не будешь уподобляться этим фифам, что перетягиваются и не кормят, чтобы форму груди сохранить?

Я не уподоблялась. Я делала всё правильно, потому что так чувствовала и не хотела ничего другого.

Мне нравилась моя жизнь. Я любила свой дом. Теперь на наших подоконниках росли цветы. Васька периодически их «пикировал» и пробовал на зуб, но его практически никто и не ругал: цветы продолжали буйствовать и радовать зеленью, а вреда от кота со сточенными клыками – почти никакого.

Кстати, с Песси о Опти я тоже больше не воюю. Как-то стало мне не до внутренних монологов и сомнений, потому что у меня появились занятия гораздо интереснее, чем сражаться с самой собой.

Я радовалась каждому дню и восходу солнца. Я встречала по вечерам своего мужчину и кормила его ужином.

А потом… у нас было время, чтобы любить друг друга и разговаривать. Делиться планами и немножко спорить. А если я увлекалась и переходила границы, Бодя знал секретный код, как быстро меня остудить и погасить любую обиду или раздражение.

– Ты моя навеки, – шептал он с улыбкой.

– Ты мой навсегда, – вздыхала я и успокаивалась, потому что ни один спор в мире не мог этого изменить: он – мой, я – его.

Вот такая она – очень простая формула нашего счастья, к которой мы шли очень долго, а поэтому научились беречь и ценить всё, что у нас было, есть и обязательно ещё будет!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец