Глава 43
Бах!
Бах.
Бах…
Это сердце пытается сломать грудную клетку, чтобы оказаться поближе к Зорине.
Это дрожь, что пробивает во мне каждый атом, парализуя мозг.
Это страх и безнадежность, что сковывают меня, не позволяя мыслить здраво.
Это каждая секунда, что растягивается до бесконечности, равнодушно и гулко отсчитывая ход времени в безжизненном коридоре, где никого нет.
Руки трясутся.
Я не могу молчать.
Безмолвие меня убивает.
Выхожу на улицу. Какое-то время топчусь возле машины. Мысли самые страшные и мрачные. Как будто это я виноват во всем. Как будто это мое наказание. Как будто меня поманили безграничным счастьем, показали уютные картины будущего, согрели теплым обещанием. И забрали все в одночасье, а надежда уже не работает.
Меня уверяли, что эти операции не длятся долго. Много времени они не занимают, но даже его нужно оставить позади.
Я всегда думал, мне поддержка не нужна. Я сам взрослый и сильный. И сам все смогу.
Абсурд.
Поддержка нужна каждому. Вне зависимости от того, насколько ты сильный или слабый. Насколько решительный или робкий.
Иногда своя надежда и вера гаснут. И чтобы не дать им потускнеть и потухнуть окончательно, важны всего лишь несколько слов. Они, как раскаленные стрелы: направленны прямо в сердце.
Тянусь к телефону, отправляю сестре сообщение. После Зори она второй человек в моей жизни, которому удается как-то влиять на меня. Все остальные – за гранью этого, они чужие для меня и холодные. Не спорю, я сам виноват, всегда отстраняюсь, но мне так было проще – в одиночестве.
Пробраться под кожу удается только Зорине и сестре.
Вообще не соображаю, что именно я написал в сообщении, но Гелена перезванивает мне сразу.
– Объясни коротко, – выдает она командным голосом.
Да что там объяснять. Все одномоментно вышло из-под контроля…
Я произношу что-то неровным голосом, рассказываю, что случилось. Как летел вперед, нарушая правила. Как меня колотит изнутри. Как я боюсь их потерять.
– Все будет хорошо! Соберись! – настаивает сестра. – Все были готовы!
Готовы?! Да никто не был готов к такому!
– Скажи мне честно: шансы хоть какие-то есть?
– Шансы всегда есть.
– Не ври! Не надо мне говорить то, что я хочу услышать! Ты мне по факту давай!
– Успокойся. Выдохни. Я бы сорвалась к тебе, но не могу с работы отлучиться. Прости, пожалуйста…
– Ты специально увиливаешь от ответа?! – взрываюсь я. – Все совсем плохо, да?
Передо мной ворота, позади и сбоку деревья. Легкий ветерок обдувает разгоряченное лицо, но, кроме свиста в ушах и «выдохни», я ничего не разбираю.
Я подошел к невидимой грани, а там… дальше… неизвестность.
– Акрам, – пробивается ко мне сестра сквозь поток неутешительных мыслей и недостатка кислорода в крови. – С ней врачи. Они сделают все возможное. Поверь, в истории медицины есть случаи и похуже. У нас все прекрасно. Врач сам дал отмашку, что пора. Да, было бы лучше, если бы все осталось под абсолютным контролем, но иногда что-то может пойти не так. Это не значит, что все пропало. Это значит, что нам всем придется пройти через дополнительные сложности. Но все получится. Поверь, братишка.
– А что дальше, Гелен? – уточняю я убитым тоном. – Когда я смогу их увидеть?
Таким потерянным и прибитым я не чувствовал себя никогда. Все, что со мной случалось раньше и казалось концом света, – на самом деле ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас.
– Скоро. Малышку поместят в специальный бокс с нужной температурой. За ней будут ухаживать. Ты сможешь ее увидеть, нужно уточнить у врача, в какой момент это можно сделать, потому что часто приезжать – плохая идея. Всегда существует риск принести дополнительные инфекции. Ее выходят, Акрам. Но никто не обещал, что будет просто.
– Ясно.
– А Зоре тоже нужен небольшой восстановительный период. И еще ей лучше не волноваться. Только позитивные эмоции. Кстати, тебе пока – тоже.
Черт. Я же обещал позвонить маме Зорины.
Нет, это точно не в моих силах сейчас. Утром обо всем сообщу, когда буду понимать, как и что.
– Я приеду после работы, – обещает Гелена.
– Не стоит тебе мотаться. Ты и так встаешь чуть свет. А заканчиваешь поздно. Лучше выспись.
– Давай сориентируемся по факту. Держи меня в курсе. Как только получишь какую-то информацию – сразу звони мне, договорились?
– Да-да. Наберу.
– Жду.
Отбиваю вызов. Усаживаюсь в машину, обессиленно падая на сидение, и прикрываю глаза.
Мой свет постепенно меркнет, и это не поддается контролю. Она – мой рассвет. Она вытянула меня из вечной тьмы. И если она исчезнет из моей жизни, день внутри меня уже никогда не настанет. Ни рассвета, ни заката. Сплошная мгла.
Зорина так многому меня научила: чувствовать, любить, признавать ошибки и стараться быть лучше. Не ради себя. Потому что ради себя – не надо.
Минута. Еще минута. И еще.
В голове картинка с огромными песочными часами. Мелкие частички летят сверху вниз, обрушиваясь на дно стремительным потоком. И не кончаются. Песок пересыпается бесконечно, беспрерывно заполняет собой нижнее пространство. А на мою голову летит пепел.
Так, как сейчас, никогда раньше я не осознавал свою ничтожность.
Моя дочь и моя жена.
Что угодно готов отдать, чтобы они просто жили.
Я только сейчас думаю, что мы так и не решили, как назовем дочь.
В руке вновь вибрирует телефон. Не глядя я принимаю вызов.
– Слушаю.
– Акрам, – начинает отец, а в моей груди брешь становится глубже. Я не вслушиваюсь в слова, я не хочу сейчас ни о чем спорить. У меня просто на это нет сил.
– Давай позже? – мгновенно отстраняясь, бросаю в трубку я. – Перезвоню как-нибудь.
Уж не знаю, насколько обесточенным звучит мой голос, но отец пресекает поток суровых фраз, выдерживая небольшую паузу.
– У тебя все в порядке? – вдруг выдает он настороженно.
– Нет, – сам от себя не ожидаю, но меня прорывает. – У меня жена в больнице. Ей делают операцию на сердце. А еще кесарево. Сразу две сложных операции, которые были запланированы, но вышли экстренными. Так что мне сейчас наплевать на твои претензии. Как-нибудь в другой раз, – огрызаюсь я по привычке.
– Погоди-погоди! Жена? Какая жена?! Какая оп-перация?! – изумляется отец.
– Объяснять долго. Да и тебе плевать. Так что извини, я распинаться не намерен.
– Акрам, ты женился?!
Представляю, как побагровел отец, как капли холодного пота выступили на его лбу, но мне нет до этого дела. Разговор будит во мне злость, вновь вселяя силы и уверенность. Мы с девчонками выстоим. Зорина у меня сильная. У нас с отцом много общего на самом деле, даже больше, чем мне бы хотелось. И раз Зоря такого, как я, выносит, значит, сила ее несгибаемая. Она выстоит. Выстоит. Выстоит!!!
– Да, – отрезаю я.
– На Зорине?
– Угадал.
– Когда?!
– Сегодня.
– Ты нас с матерью даже не пригласил на свадьбу?
– Ты слишком заинтересован другими проблемами, отец. Объяснять что-то нет желания.
– Я не понимаю. Невесту со свадьбы увезли на операционный стол? Какие плановые операции?! Что у тебя происходит там?
– Поверь. Тебе будет неинтересно.
– Акрам, объясни хоть что-то!
Я равнодушно смотрю на кошку, запрыгнувшую на капот. Бесстрашная какая. Смелая. Даже кошка не боится. А я боюсь.
Так боюсь остаться без них… без нее…
Я кратко передаю отцу суть того, что у меня «происходит там». Не подбирая слова, рассказываю и о дочери, и о проблемах Зорины. И о том, что мой ребенок теперь какое-то время будет лежать в реанимации, а я – надеяться на лучшее.
– Так что я жду, – обрываю свою речь.
– Какая больница?
Коротко отвечаю и отключаюсь. Проверяю, сколько прошло времени.
Мало. Очень мало.
Как же медленно секунды перетекают в минуты. Я бесконечно пожираю взглядом циферблат, заклиная стрелки ускориться, но быстрее от этого время течь не начинает.
Уже и двадцать минут прошли. И тридцать. И сорок. Я вдруг вспоминаю о том, что надо отнести вещи Зорины. В машине осталась сумка и телефон. У меня здесь была зарядка! И переходник где-то валялся. На всякий случай. Так… где же он.
Надо бы все это Зоре оставить на всякий случай.
Есть! Нашел. Пойду отнесу.
Протягиваю все женщине в белом халате, сидящей за большим письменным столом. Уточняю, закончилась ли операция, но никакой информации пока нет.
– Вы вещи в пакет сложите, подпишите, чтобы не затерялись. Уверены, что сумку-то оставляете?
– А что, не надо?
– Лучше потом принести, если честно.
Я всматриваюсь в ее хмурое худое лицо, в уставшие, слегка раскрасневшиеся глаза.
Забираю передачку обратно. Действительно. Что-то я погорячился.
Какое-то время стою внутри. Ничего. Хочется головой об стенку побиться. А толку-то.
Я вновь спрашиваю о длительности операций. И снова полирую взглядом циферблат на запястье.
Неутешительно.
Обратно возвращаюсь с поникшими плечами. С каждым шагом напряжение становится еще сильнее. И с каждым – невыносимее.
Слепым взором наталкиваюсь на машину отца и улавливаю, как знакомая фигура выбирается из салона.
– Ну что, сын? Есть новости? – взволнованно интересуется отец. Его встревоженное лицо красноречиво сообщает о том, что отец действительно очень переживает. И главное, примчался же.
– Да уже вот-вот должны закончить. А все никак.
– Подождем, значит, еще. Может, помощь нужна какая-то?
– Да какая уж тут помощь…
– Акрам. Можно поподробнее? Давно вы узнали?
Сто лет мы с отцом так не общались, я не облегчал душу, не рассказывал о том, что действительно беспокоит. В противовес привычному противостоянию и борьбе характеров, наш диалог выходит размеренным, откровенным. С надрывом. Отец слушает участливо, вклинивается изредка, пытаясь не перебивать. Уточняет что-то.
И я отзываюсь: поддерживаю его интерес, отвечаю на вопросы. С осторожностью и непривычкой. Делюсь сокровенным.
Вспоминаю, как меня трясло, когда Зорина сказала, что ей плохо и больно. Как дрожали руки, когда ее забирали врачи.
Таких заветных минут откровенности у нас отцом не было, пожалуй, никогда.
– Ты маме не рассказывал? – спрашиваю отца.
– Нет, никому. Это же твое дело. Раз раньше не поставил нас в известность, значит, так посчитал нужным. Гелена в курсе?
– Конечно! – откликаюсь я с чувством, отец хмурится. – Она помогала, советовала, поддерживала.
– Молодец дочка… – одобрительно кивает отец. – Акрам, матери когда планируешь рассказать?
– Пока не знаю. Я сейчас в себя приду, потом уже.
– Решился, значит… – тихо проговаривает отец. – Женился.
– Да. Я ее люблю.
– Любовь не всегда дарует счастье, сын.
– Ой, да ты-то откуда знаешь, – отмахиваюсь я небрежно.
– А ты считаешь, я никогда не любил?
– Это очевидно. Тебе ли размышлять о счастье в браке.
– Когда любит только один из супругов, а другой – нет, счастья никогда не наступает. Поэтому всегда лучше, когда любят тебя. А ты позволяешь себя любить.
Меня настораживают эти слова. И у меня вырывается непроизвольное:
– Имеешь в виду себя и маму? Она тебя всегда любила, а ты ее – нет, поэтому вы оба несчастны?
– Нет, сын. Тяжело любить женщину, осознавая, что ты ей никогда не был нужен по-настоящему. Но любить так сильно, что жизни без нее нет. И отпустить не готов. И держать рядом бесполезно.