15

Мы просидели в ресторане, наверное, часа два. Или три. Или до тех пор, пока официант не начал демонстративно раскладывать меню на соседних столиках, намекая, что мы уже съели свой ужин, выпили по два бокала и вообще – пора бы и честь знать.

Но мы не могли остановиться. Наташа то плакала, то смеялась, то снова хватала меня за руку и шептала:

– Маша, а что, если я на самом деле не беременна? А вдруг это просто отравление? Или гормональный сбой. Обычная акклиматизация!

А я ей отвечала:

– Наташ, ну какое отравление длится вторые сутки без жара? Ты просто беременна. Поздравляю, ты в клубе.

Она заливалась смехом, потом снова становилась серьёзной и начинала перечислять все страхи – что она не справится, что она не умеет воспитывать детей и ее Тая тому пример (очень своеобразная девочка!), что Марат, конечно, обрадуется, но они же только начали жить вместе, а тут такое.

Я слушала и кивала, а внутри у меня разливалось какое-то тёплое, почти материнское чувство. Странно – я сама мать троих, а тут вдруг чувствую себя старшей сестрой, которая уже прошла этот путь и теперь может сказать: «Не бойся, дорогая. Будет трудно, но оно того стоит».

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что уже очень давно не сидела вот так – просто с подругой, без детей, без мужа, без мыслей о том, что Матвею нужно кушать, а Марине нужно помочь с математикой.

Я просто сидела и болтала. И это было так легко, так забыто, так по-человечески, что у меня даже защипало в носу.

Ну или ладно, всему виной алкоголь! Он вечно меня на слезы прошибает! У кого что: кто-то спать сразу хочет, у кого-то включается «бычка» и нормальный воспитанный человек превращается в какого-то гопника, на кого-то нападает жажда приключений, а я – реву!

Когда мы наконец поднялись из-за стола, я заметила, что красавчик с соседнего столика уже ушёл. Наверное, понял, что сегодня он не главный герой нашего вечера. Или просто устал ждать, пока две женщины напьются розового и начнут танцевать на столе. Мы не танцевали, хотя настроение было близко к тому.

Мы дошли до номера, и я поймала себя на том, что смотрю на Наташу с какой-то новой нежностью. Она стояла у зеркала в прихожей, прижимая руки к животу, и улыбалась своему отражению. Я не стала её отвлекать. Просто разулась, плюхнулась на кровать и поняла, что ужасно хочу поговорить с Мишей.

Не чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы услышать его голос. Чтобы он сказал: «Ну как ты там, Маш? Скучаешь? Матвей без тебя капризничает, Марина нервничает перед соревнованиями, а Макс просит новый компьютер». Чтобы я почувствовала, что я всё ещё часть этого дома, даже за тысячу километров.

Я взяла телефон. На часах было уже около одиннадцати. Но я всё равно набрала. Пусть Миша поругается. Я просто хочу его слышать.

Трубку взяли не сразу. Сначала шли длинные гудки, и я уже хотела сбросить, как вдруг на том конце послышалось сонное сопение, а потом тихий-тихий голосок:

– Мама?

У меня сердце сжалось и ухнуло куда-то вниз, к пяткам. Это был Матвей. Мой трехлетка. Который должен был спать уже часа два как минимум, а вместо этого взял трубку и говорит шёпотом, явно кого-то боясь разбудить.

– Матвеюшка, ты чего не спишь? – спросила я тоже шёпотом, хотя мы были в Турции и никто не спал. – А где папа?

– Папа блык и баиньки, – серьёзно ответил Матвей. – Папа умолился и спит. Тихо, мама. Не буди его. Тсс.

Я чуть не рассмеялась вслух. Миша – здоровенный мужик, который руководит стройками и командует рабочими, а тут его собственный трехлетка командует – не буди папу, он устал. Брык. Господи, как это мило!

– А Марина где? – спросила я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, а Наташа смотрит на меня и улыбается в ответ, потому что, видимо, моё лицо светится от одного только голоса сына.

– Малина вспомнила, что улоки не делала, – ответил Матвей всё тем же шёпотом, с какой-то детской важностью. – Она сидит и буквы пишет. Там много буков. Она сказала – не мешай, а то отлугает.

Я представила эту картину: Марина сидит и делает уроки с сонным лицом. Ей никто не напоминал, никто не пилил ее, она сделала все сама. Я что, сплю? Или моего ребенка подменили? Или моему ребенку просто нужно было пространство и хоть капля самостоятельности, чтобы он стал ответственней?

– А Макс? – почти не надеясь на ответ, потому что обычно в это время мой старший либо сидит в телефоне, либо в компе, либо делает вид, что учится.

Матвей заговорил с новой интонацией — с гордостью, которая бывает только у малышей, когда они рассказывают про старших братьев:

– А Макс убилает посуду на кухне. Потому что завтла нам нечего есть, а папа умолился. Только он поплосил никому не говолить.

У меня перехватило горло. Макс, мой вечно ноющий о том, что ему нужен новый айфон и что жизнь несправедлива Макс – моет посуду, чтобы наутро вся семья могла поесть. Потому что отец устал. Потому что мать в Турции. Потому что надо. И он не хвастается этим, он просто делает.

– Хорошо, сынок, – сказала я, чувствуя, что голос дрожит. – Я никому не скажу. А ты ложись спать, ладно? Уже поздно.

– Ладно, – ответил он и снова деловито добавил: – Ты там не скучай. Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи, мой хороший.

В трубке раздались короткие гудки, а я осталась сидеть на кровати, прижимая телефон к груди, как какую-то драгоценность.

Наташа смотрела на меня с вопросительным выражением лица.

– Всё в порядке? – спросила она.

Я выдохнула, смахивая непрошеную слезу, которая всё-таки выкатилась и покатилась по щеке. Я же говорила, я – рёва, когда пьяная.

– Да, – ответила я и улыбнулась. – Просто я поняла, что все мои дети уже взрослые. Ну, почти все, – поправилась я, вспомнив шепот Матвея. – Они все умеют. Без меня. И я так горжусь ими, Наташ! Ты не представляешь. Я всё думала, что я им нужна каждую секунду, а они вон как – и посуду моют, и уроки делают, и папу укладывают спать. А я тут, в Турции, сижу и только сейчас понимаю, как я их недооценивала. И это это так странно и так круто одновременно.

Наташа подсела ко мне на кровать, обняла за плечи и положила голову мне на плечо. Она ничего не сказала – просто сидела и обнимала, и этого было достаточно.

За окном шумело турецкое море.

А где-то в Москве мой старший сын мыл посуду, а черепаха – командовала домом.