Глава 47. Саша

— Я виделась с Алексом, — шепчу уже гораздо позже, когда мы почти спим. Почему-то эту информацию я не хочу оставлять на завтра. Надеялась, что, удовлетворившись тремя актами, Мирон станет разумнее.

Мирон открывает глаза, поднимается на кровати и испуганно смотрит.

— Ты ездила к нему в тюрьму?

— Он не сидит. Я забрала заявление. Уже давно.

— Ты больная…То есть…

— Я поняла, — смеюсь, толкаю его на подушки и седлаю сверху. — Но послушай… Он просто… Нет, ты послушай. Он не плохой. Он ведь столько для нас сделал! И меня берег в детском доме. И мать нашел, и Дашу спас, и Марка. А тебя сколько раз от тюрьмы спасал?

— Тебя трахал…

— Трахаешь меня ты, а он так, дурью больше маялся… Мирон, он не заслуживает сидеть в тюрьме, только потому что я не люблю его. Мне кажется, любой мог бы слететь с катушек, вложив столько сил в человека, но не получив взаимности в ответ.

Мирон отталкивает меня, так что я падаю на кровать и чуть пружиню, а сам идет к окну и долго-долго курит, пока я любуюсь его задницей. Надо у него наши фотографии спросить, он наверняка их припрятал.

— Я убить тебя хотел. — слышу вдруг и вздрагиваю. — Помнишь обрыв? Убить хотел, просто потому что ты не моя. Но я бы никогда не поднял на тебя руку. Бл*, Саш. Ты свое лицо тогда видела? Оно же в мясо было… И ты так просто его простила?

Я же не дура, помню все. Но ведь зажило все, даже шрамов не осталось.

— Наше отношение к людям — это сумма его поступков по отношению к нам.

— Вот ты завернула, — усмехается Мирон и поворачивает лицо ко мне. — Типа его хорошие перекрывают плохие?

— Конечно! Так же, как и твои хорошие перекрыли плохой. И себя я тоже простила, ведь у меня тоже были плохие поступки, но я все равно старалась быть честной.

Мирон докуривает сигарету, тушит в пепельнице и идет ко мне. Голый, никого не стесняющийся, идеальный. Мой. Сейчас он, конечно, думает, что я просто дурочка, что верю в лучшее в людях, но нельзя вечно держать на всех обиду, потому что порой свои поступки гораздо хуже. И гордость одна из причин.

Мирон тянет меня к себе, целует жадно, немного грубо.

— Ты просто святая порой. Давай тебя немного опорочим?

— Хочешь сделать меня грязной? — раздвигаю я ноги, чувствуя, как похоть толчками возвращается в тело, стекая по нему к конкретной точке. Туда, где скоро окажется такой твердый, покачивающийся предмет. Как он вообще помещается во мне, загадка.

— Хочу тебя сзади, — разворачивает меня Мирон и ставит на колени, смачно шлепнув по заднице. Тут же прижимается губами к месту удара, скользит языком по коже, смачивая слюной и без того влажное место.

Слышу шум фольги, и все тело застывает в ожидании. Мирон врывается, как завоеватели врывались в новые земли, и просто таранит снова и снова, не давая вдохнуть. Не давая подумать. Так долго, так грубо, до смачных шлепков, пока меня не стягивает ощущения, которые как пред оргазмом никак не назовешь.

Мирон кусает кожу на спине и ускоряется, просто сносит все мысленные барьеры, оставляя только чистейшее удовольствие. И я собираю простынь пальцами, дрожа всем телом и воя в матрас, ощущая себя оглушенной.

Мирон делает еще несколько резких движений и застывает, долго-долго кончая внутри меня. Выходит, быстро выбрасывает ненужное в туалет и возвращается. Обнимает меня и, отдышавшись, произносит:

— Теперь я готов слушать песни Алекса.

Вот тебе и вся романтика. Хоть бы поцеловал.

— Почему песни?

— Ну он же наверняка извинялся, просил простить его, возможно, даже вернуться. Что это как не песни?

Смешно и грустно, но он почти прав.

— Он встретил меня у института, когда я переводилась на заочку.

— Ты перевелась…

— Ты слушаешь? Так вот. Я сначала натурально так испугалась, даже убежать хотела, но потом поняла, что в людном месте делать он ничего не будет.

— Наивная. Я же делал.

— Просто заткнись. Он действительно извинялся, но вернуться не просил. Сказал, что пытался мною заменить мать Даши. Что это была дурацкая попытка обмануть себя, — мне было очень это знакомо. Наверное, в тот момент мне даже стало его жалко, потому что я очень хорошо знала, что такое обманывать себя. — И больше он этим заниматься не будет.

— Она вроде в тюрьме? Лариса эта.

— Он планирует ее дождаться и попытаться воссоздать отношения. Так что, я за него рада.

— Так может их в одну камеру? Или через решетку, пусть она его вялую сосиску массирует.

— Дурак ты ревнивый, — смеюсь, снова смеюсь и скоро буду считать себя идиоткой. Но радость настолько переполняет меня, что губы постоянно пытаются растянуться в улыбке. А Мирон хмурится, но все равно меня целует, потом снова тянется к тумбочке, куда сегодня положил три большие пачки. В аптеке на нас смотрели как на идиотов, словно вместо презервативов мы шприцы покупали. — Опять?

— А ты устала? — спрашивает он, тут же откладывая квадратик, но я тянусь за ним и седлаю Мирона, смотря, как покачивается его пизанская башня. Провожу рукой по всей длине, ощущая, как выпуклые вены царапают ладонь. Хочется и внутри это почувствовать. Может быть, поэтому пакетик-то я вскрываю, но сначала вычищаю член языком, наслаждаясь тем, каким он стал твердым и влажным. А затем поднимаю бедра и вбираю в себя член обнаженным.

Мирон ласкает голову, массируя меня, готовый в любой момент схватить волосы и натянуть мой рот на себя. Он сдерживается, задыхается и сжимает челюсть…

— Давай, давай, моя хорошая, до конца, дай хоть на миг тебя почувствовать. Мать твою…

Его руки тут же ложатся мне на грудь и стискивают соски, чуть покручивая их, пока я не сажусь до конца на этот толстый кол.

— Ну нах*й… — тут же Мирон подминает меня под себя, закидывает ноги на плечи и целует, словно внимание отвлекает.

— Ох*енно, когда во так, кожа к коже, — хрипит он, и я только киваю. Внутри все горит, а он как назло замер и не двигается.

— Мирон, пожалуйста…

Но он все равно достает себя, надевает защиту и только тогда возвращается к экзекуции, целует меня, лижет соски и продолжает такие медленные, мучительные движения, сводя меня с ума в любом виде. Пока я просто не хватаю его за волосы, уже не выдерживая, уже снова готовая к кульминации. Мирон скалит зубы, почти полностью достает себя и толкается обратно, начиная новый раунд, который выбил нас из сил окончательно.

— Давай завтра поженимся, — предлагает он под самое утро, а я снова улыбаюсь у него на плече.

— Завтра это завтра? Или завтра это сегодня? Просто рассвет уже.

— Сегодня.

— Воскресенье… Загс работает только завтра. Я узнавала.

— А… захомутать меня решила, — щекочет он меня, но я так хочу спать, что уже ничего не чувствую, плыву по волнам, впервые засыпая без тревог.

— Уже давно. Уже давно.