24. Влад

Отношения с Сашей почти налаживаются. Почти. Опять это долбаное “почти”. Она ведет себя как прежде. Вот только я не идиот и замечаю, как в ее взгляде нет-нет да и мелькает какая-то безысходность. Я отлично знаю, как жена умеет изводить себя, истязать мыслями и заниматься самобичеванием.

Знаю, насколько сильно она может погрузиться в это. И боюсь, что так и будет. Столько времени потребовалось, чтобы она немного приоткрылась мне. И теперь мы снова можем вернуться к началу. Вот только сможет ли она простить саму себя?

Сомневаюсь.

Не знаю, как вышло, что она провела ночь с тем ублюдком. Понятия не имею, чем он ее взял, как добился согласия. Признаюсь, поначалу даже подумывал о принуждении — настолько у меня не вязался образ супруги с изменой. Но время шло, а никаких доказательств подобного не находилось. И мне пришлось смириться, что это было обоюдное желание.

Было больно. Сейчас уже меньше. Да и реакция самой Александры была достаточно красноречива. И все же…

Мужское самолюбие, конечно, задето. Но я четко понимаю, что стоит это показать, и уже завтра мы разойдемся в разные стороны. Саша не даст нам второго шанс. Посчитает себя недостаточно хорошей и просто отойдет в сторону, освобождая место для более достойной. Как неоднократно пыталась когда-то.

Она такая, как есть. И я люблю ее именно такой. Даже с недостатками и ошибками. Тем более если учесть, что я ей тоже кое-что так и не рассказал. Просто не смог. Побоялся, что неверно истолкует. Но это, к счастью, никогда не всплывет и не потревожит мою девочку.

Ольга звонит посреди недели, слезно умоляя помочь с племяшкой. Из ее сумбурного объяснения сложно понять что-то.

— Хватит ныть, — обрываю ее поток слез. — Что случилось?

— Марину в больницу положили, — гундосит она.

— Что такое?

— Подозревают аппендицит.

— Подозревают?

— Живот болит, но врачи не уверены.

— Где ты сейчас? — Сестра быстро диктует адрес. — Жди. Скоро буду.

Я даже не спрашиваю, где блуждает ее горе-муж. Наверняка на своей работе. И я бы не стал разбрасываться такими словами — в конце концов, мужик и правда должен зарабатывать на жизнь и все в этом духе. Если бы Игорек хоть иногда уделял внимание семье. Но сколько наблюдаю — он вечно где-то в офисе торчит. Стоит заикнуться об этом, как Оля тут же защищает своего благоверного. Может, оно и не так плохо — в конце концов, с деньгами у них и правда проблем нет. Я давно перестал лезть и пытаться достучаться до сестры. Но тот факт, что в подобные моменты она звонит мне, а не мужу, увы, дает понять, что не так все гладко в их семье.

— Влад, — бросается ко мне Оля, едва захожу в приемное отделение.

— Что-то уже известно?

Она не успевает ответить — к нам выходит врач и подробно объясняет, что за недоразумение случилось. На Олю смотреть жалко: вся в слезах, с опухшими глазами и потекшим макияжем. Кажется, не верит, что все обошлось.

— Вы точно уверены? — кажется, в десятый раз спрашивает она мужчину.

— Да, — раздраженно кивает тот. — Вашу дочь отпустят минут через десять, дадут назначения по питанию. И обязательно покажитесь врачу по месту жительства.

Ольга всхлипывает и утыкается носом мне в грудь. Пусть мы не близки с ней уже давно, но все-таки она моя младшая сестра.

Племяшка, в отличие от мамы, совсем не кажется напуганной. Напротив, улыбается, радостно обнимает и что-то лопочет, пока усаживается в машину.

— У тебя нет детского кресла, — делает замечание Оля.

— Почему оно должно у меня быть всегда с собой?

— А вот были бы свои дети — всегда было бы, — фыркает она.

Удержаться непросто, но я справляюсь. Сестренка умеет всего парой фраз вывести из себя. И разбег от жалости до злости — всего каких-то десять секунд.

Молча завожу машину и выезжаю со стоянки.

— Влад, извини, — тихо произносит сестра, когда мы оба выходим из машины возле ее дома. — Я просто переживаю за тебя и хочу помочь…

— Ты уже помогла однажды. Хватит, — пресекаю ее любимую тему.

— Я же не знала, что она свяжется с твоим коллегой!

— Но дружить-то с ней после этого не перестала, — напоминаю ей. Ольга морщится, поджимая губы.

— У меня не так много подруг, чтобы ими разбрасываться, — сдержанно отвечает она. — Тем более что ты отдалился тогда и… мне просто не с кем было поговорить. — Я молчу. Знаю все, что она скажет, каждый аргумент — за эти годы успел изучить и запомнить. — Да я даже с твоей Сашей пыталась подружиться — лишь бы ты был доволен!

— Подружиться — это навязать свое правильное мнение? — устало спрашиваю, вспоминая, как Санни сдержанно реагировала на первые попытки сестры заручиться ее поддержкой и склонить меня к рождению ребенка.

— Да она же вертихвостка у тебя! — обиженно сопит Оля. Она не знает, но слова эти сказаны очень и очень не вовремя. Но легче от этого не становится. — Только работа на уме!

— Хватит, — пресекаю бессмысленную речь сестры. Открываю дверь пассажирского сиденья и, отстегнув ремень безопасности, помогаю выбраться племяннице, которая задремала. — До скорых встреч, заяц, — улыбаюсь ей. — И не болей больше!

Ребенок доверчиво прижимается ко мне, целует в щеку и идет к матери, которая продолжает сверлить меня недовольным взглядом. Знала бы она о моих проблемах, наверняка вместо поддержки услышал бы поток грязи в сторону жены. Именно сейчас испытываю дикое чувство одиночества и понимаю, что, кроме Александры, близких никого. По-настоящему никого.

Сейчас у меня проблема, о которой я даже ни с кем не смогу поговорить, попросить совета. И это больно. Потому что не знаю, как удержать то, что начинает рассыпаться в моих руках. Просто не знаю.